Часы деревянные с боем

8. ВСЕ ХОРОШО, ПРЕКРАСНАЯ МАРКИЗА!

Слова этой песенки еще с вечера звучали во мне, а сейчас проснулся и — снова. Прилипнет такой мотивчик — не отвяжешься, хотя в последние дни не было ничего хорошего. Зима такая суровая, словно кто-то недобрый узнал, что у нас топить нечем и есть нечего.

В нашей школе занятия шли нормально только до морозов. К зиме многих учителей взяли в армию, здание школы отдали под госпиталь, а учиться мы стали в старом ветхом деревянном здании. Дров во дворе этого здания не оказалось, и взять их было негде. Дрова были нужны эвакуированным заводам и переселенцам: быстро исчезли заборы и тротуары. Все, что можно было оторвать от домов на топливо — фигурные наличники, ставни — все шло в ход. Но дров все равно не хватало. Стали болеть оставшиеся в школе старички учителя, стали болеть ученики. Некоторые старшеклассники уходили в армию, другие шли на заводы, фабрики.

Не стало в школе чернил, тетрадей. Писали мы с грехом пополам на аккуратно разрезанных старых газетах карандашиками, каждый огрызок карандаша был большой ценностью. Юрка Садыс принес однажды чернила, сделанные из свеклы. И, представьте, оказалось, что свекольными чернилами можно писать! Но свекла была не у всех. Вскоре и Садысу мать запретила переводить свеклу на чернила. Продукты стали дороже всего. Верно Андрон предсказал, что вскоре все будут по карточкам выдавать.

Сам Андрон еще задолго до введения карточной системы, сразу после сообщения о нападении врага, стал ходить по магазинам и скупать сахар, соль, муку. Но он брал не только продукты. То мешок калош из магазина притащит, то ящик спичек и сумку махорки, хотя сам не курящий.

Мы же с матерью ничего не покупали. Мы то дядю провожали, то отца. Потом от бабушки из Щучьего письмо пришло, что Софрона призвали в армию, а тетя Шура добровольно попросилась, чтобы ее отправили вместе с мужем на фронт. Теперь они вместе служат в одном военно-полевом госпитале. Бабушка написала, что очень скучно ей одной и трудно, но она должна присматривать за софроновским домом. Дескать, вернутся молодожены с фронта, им еще дом понадобится. Поэтому она не может приехать к нам. И еще потому, что Щучье небольшое село, сельскохозяйственное, продукты там дешевле, прожить в трудное время легче.

А у нас с продуктами, после прибытия эвакуированных, стало очень плохо.

Вчера я встал в четыре утра, иначе хлеба по карточкам не получишь. Шел в магазин и думал: ну, теперь я буду первым!

К магазину подхожу и вижу — фигура маячит. Вот черт! Какой-то дед вперед меня пришел! Ладно. Пусть буду вторым. Стал подпрыгивать, бить ногой в ногу, но все равно мерз и завидовал этому деду, что он в своем тулупе расхаживал, как в крепости. Прыгал-прыгал, повернулся лицом к двору и заметил, что и там кто-то топчется. Глянул и заругался даже потихоньку: во дворе еще несколько человек оказалось, они от ветра туда зашли.

Я тоже стал около магазина бегать, греться. Бегал, бегал, а сам к разговорам прислушивался и выяснил, что, оказывается, там не живая очередь была, а по списку. Я стал спрашивать:

— Список у кого? У кого список?

Подошла тетка в трех шалях и спросила мою фамилию.

Потом попросила:

— У кого спички есть — посветите!

— Спички-то нынче десять рублей коробка, — ответил кто то из сумрака. — Кто тебе их зря жечь станет? Свои надо захватить!

— Хватит того, что я свою бумагу и карандаш трачу! — сердито ответила трехшалевая женщина. — Бумага да карандаш теперь тоже дефицит.

Я ее попросил, чтоб она мою фамилию разборчиво написала, а то потом не пустят.

— Ладно! — хмыкнула обладательница списка. — Учить будешь. Ты сто сорок восьмой!

У меня от этого сообщения ноги подкосились. Вот тебе и рано встал, вот тебе и первый! Потом я стал размышлять: раз я сто сорок восьмой, значит не все около магазина ждут, некоторые записались и пошли домой греться. Раз так, то и мне можно идти и вздремнуть, а к открытию магазина вернуться. Сказал деду, а он:

— В пять часов перекличку делать будут, кто не явится — вычеркнут.

Часов ни у кого не было. Сколько времени — неизвестно. Вот, думаю, уйдешь, а тебя из списка вычеркнут, и все пропало. А у меня и так хлебная карточка просрочена на день. Теперь такое правило ввели: за вчерашний день отоварят, а если ты два дня просрочил, хлеб не выкупил, то за день у тебя паек пропал. Легко сказать — выкупи хлеб. Теперь мы прикреплены к магазину на улице Сибирской, в другом магазине нам не дадут. Хлеба привозят мало, кто первый в очереди — тому хватит, а остальные — как знают. Иногда, правда, талоны жмыхом или отрубями отоваривают, но жмых этот — как дерево, и по твердости и по вкусу, а из чего сделан — этого даже мать не могла понять.

Хотя я и бегал, пальцы на ногах у меня занемели, В пять часов начали перекличку, тут откуда-то мужчина с другим списком объявился, и у него в том списке было записано сто пятьдесят человек. Ругань началась. Наши доказывали:

— Наш список правильный! Мы его вчера в шесть часов вечера писали!

А люди, которые с тем мужчиной пришли, отвечали:

— Нет, наш список самый правильный, мы его вчера в обед начали писать!

Вот какое дело получилось. Стал я уже двести девяносто восьмым. Все ругались, спорили. Мужчина, у которого сто пятьдесят человек в списке, поднял бумажку над головой:

— Которые мои, за мной! — и побежал на магазинное крыльцо. За ним кинулись и те, которые были его, и те, которые из нашего списка. Я немножко замешкался и оказался в хвосте. Кричу:

— Я сто сорок восьмой! Мне на крыльцо надо!

— А кто-то в рифму отвечает:

— Лезь, если сила есть!

Откуда она у меня, сила, если я два дня хлеба не пробовал? А там, на крыльце, какую-то женщину придавили, и она завизжала по-дурному. Вообще тех, кто ближе к дверям был, давили сильно, Толпа все прибывала, все сильнее напирала. Я уже и не знал: завидовать или нет тем, которые у дверей. А до открытия магазина было еще далеко: его только в восемь открывают, если, конечно, привезут хлеб. Одно радовало: стоять в толпе было теплее.

Часа три мы там у магазина толкались. Потом, когда магазин открыли, началась такая давка, что я забыл про свой номер сто сорок восьмой, пусть, думаю, буду хоть пятисотым, лишь бы совсем не задавили.

Уже несколько раз случалось так: только моя очередь начнет к прилавку приближаться — хлеб кончается. Таки в этот раз произошло. Я уже у самых весов был, чувствовал, как хлеб пахнет, когда его продавщица большим ножом режет, даже слюнки у меня текли, горло само собой глотать начало, хоть в нем ничего не было. «Хоть бы хватило, хоть бы хватило!» — мысленно просил я сам не знаю кого. А впереди девчонка стояла, у нее было много карточек, и ей последнюю булку взвесили. Продавщица крошки в ящик смела и сказала:

— Все!

Покупатели загалдели, кто-то заплакал, а один мужчина кулаком по прилавку стучал:

— У них, наверно, еще есть, проверить надо!

Продавщица сказала, что без милиции никого за прилавок не пустит, что у нее всего одна булка лежит, которой работникам магазина карточки отоварены. Но, может быть, сегодня еще муку подвезут.

Слышим, во дворе заскрипели полозья: муку в самом деле привезли. Пока ее принимали, все волновались, переживали. Потом продавщица снова стала за весы, и я ей сунул свои карточки.

— Во что тебе?

Вот так раз! Во что! Я же про муку не знал, за хлебом собирался.

— Что ты мне голову морочишь?! Не в ладоши же тебе вешать? Следующий!

Я испугался, что мне муки не хватит, сдернул с головы ушанку и на прилавок:

— Вешайте сюда!

Оказалось, что муки дают намного меньше, чем хлеба. В моей ушанке на дне была всего горстка муки. Я засомневался: не обманула ли меня продавщица, некоторые ведь обманывают. Но мне так объяснили:

— У муки припек бывает, потому ее и дают меньше, тесто замесишь, лепешки испечешь, их много будет.

Домой я прибежал с заиндевелыми волосами, уши у меня онемели, но я думал о том, правда или нет, что припек получится и лепешек много будет. Хорошо бы, потому что по дороге я не вытерпел и чуть ли не третью часть муки съел. Чтобы растопить плиту, пришлось сломать старый стул, который всегда стоял на кухне. Я видел, что мать расстраивается из-за этого стула, и говорил, что он только зря место занимает, а без него на кухне станет намного просторнее. Жира у нас никакого не было, и мать ухитрилась испечь лепешки, подкладывая на сковородку старые газеты. Бумага коегде впеклась в тесто, но мать сказала, что немного бумаги нам не повредит, лепешки от нее только толще. Что же касается припека, то он, действительно, получился, но не такой большой, как мне хотелось.

Я поел, постелил на плиту матрац и лег спать. А мать оставшиеся лепешки заперла в сундук и ушла. Я спал долго, почти до обеда, пока плита греть снизу не перестала, мне снились огромные, не обхватить, лепешки. А теперь вот проснулся, и звучит во мне эта самая «Маркиза»:

Так с чего мне «Маркиза» вспоминается? Может, потому, что нашего пса Маркиза жалко? Я, например, понимаю: если я голодный, так это из-за того, что война. А Маркиз? Он понял только, что раньше его кормили, а теперь не кормят. Бока стали такие — стиральную доску покупать не надо.

Однажды к нам Банковская пришла. Долго топталась у порога:

— Попроведовать зашла. Сейчас всем трудно, а я в столовой работаю… — и вытащила из-за пазухи целый круг орехового жмыха, на стол положила, Я, было, хотел кусок сразу отломить, но мать на меня так глянула, что я чуть не присел. Смотрю, мать ей жмых обратно подает:

— Трудно — верно, но вы ж нам ничем не обязаны.

— Ну, зачем вы так?

Потом мать вдруг посмотрела на Маркиза, заплакала:

— Нам ничего не надо, а вот невинное животное страдает…

Банковская тоже заплакала и мать обняла. Они поплакали и решили, что Банковская Маркиза отведет в столовую. Будет Маркиз столовую охранять, а ему за это будут давать жирные помои. После этого Банковская опять жмых на стол. положила, и они про него вроде забыли, я к нему подкрался и стал понемножку откусывать. И он был лучше всяких пирожных и шоколада, лучше всего, что когда-либо приходилось мне в жизни есть.

А они, слышу, на другое разговор перевели. Сначала Банковская спрашивала, где наш отец, что пишет, потом про Софрона, тетю Шуру, а потом, вроде невзначай, и до дяди Пети дошла. Мать ей все рассказала. Про отца много рассказывать нечего, из Новосибирска он писал в день по два письма, так длилось почти два месяца, а потом. вдруг пришло письмо с дороги. Было ясно, что едут на фронт, а куда именно — про это писать было нельзя: С тех пор уже почти полгода отец не пишет. Мать посылала запросы, но оказалось, что его часть расформировали, где теперь отец — неизвестно.

Банковская, будто невзначай, спросила:

— А, скажите, Мария, это правда, что тут одна молодая девушка из вашего дома, соседка ваша, просилась на фронт и хотела с Петром в одну часть попасть?

Мать немного смутилась:

— Было. Но, по-моему, он на нее никогда особенного внимания не обращал. Она же еще ребенок…

— А-а! — протянула Банковская и вроде успокоилась.

Она тогда и увела с собой Маркиза. Увести его ничего не стоило, потому что сил у него уже не было. Правда, у порога он попробовал лапами упереться, да и на улице все на наш дом оглядывался, скулил, а Банковская тащила его за поводок.

Это в начале осени было, а зимой раз пришли мы домой, смотрим — Маркиз наш у дверей сидит, поправился, ребер уже не видно, а на шее обрывок веревки болтается. Побыл он у нас ночь, наутро за ним из столовой пришли и хорошо сделали, потому что он уже проголодался, а нам его накормить нечем.

Столовский дядька сказал, что теперь нашу собаку на цепь посадят, чтобы больше не отрывалась. Потом Маркиза долго не было, а несколько дней назад он опять объявился, уже без веревочного обрывка. Выяснилось, что он цепь порвать не мог и потому умудрился выскользнуть из ошейника. Столовский служащий снова пришел и сказал, что если Маркиз еще раз убежит, то за ним больше не пойдет, раз эта собака такая неблагодарная. Тут мать стала топать на Маркиза ногами, кричать. Он только обрубком хвоста вилял. И опять увели его. Теперь уж наверное не придет.

Я встаю с плиты и шагаю в школу. Под мышкой у меня четыре лыжные палки с кольцами. Я их сам сделал, гладко-гладко отшлифовал осколком стекла, чтобы нигде — ни сучка, ни задоринки. Военрук сказал, что каждый ученик должен к сегодняшнему дню сделать по две пары таких палок, их отправят на фронт. Я старался, чтобы палки получились легкими, прочными, удобными. Может, они там на фронте нашему отцу попадутся или дяде Пете. Ну, а если незнакомому бойцу — тоже хорошо. Пусть немного, самую капельку, но помогут эти палки нашей армии воевать с фашистами.