Часы деревянные с боем

14. ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО, СУДЬБА И ЧАСЫ С ТРЕМЯ «Н»

Все лето мать уходила на работу с рассветом и возвращалась поздно ночью. Я сплю, она постучит, я отворяю, хочу ее разглядеть хорошенько, а света нет. Ощупью мать добирается до кровати, снимает кирзовые стоптанные сапоги, спрашивает меня, что я сегодня ел, как себя в мастерской вел.

— Я узнавала у Андрона Ивановича, но он мне отвечает очень уж неопределенно…

Я матери о своих неудачах не рассказываю. Не стоит ее расстраивать, я всегда ей говорю, что в мастерской у меня все идет хорошо. И если я даже голодный, ей говорю, что сыт. Я и в темноте вижу, как она похудела. Она в детдоме могла бы наесться досыта, но она с детдомовской кухни никогда ничего не берет. Обходится пайком. Это нужно, чтобы сотрудники поддерживали строгую дисциплину и тоже ничего не брали.

Все лето она с ребятами много работала, ремонтируя здание детдома, заготавливая дрова, обрабатывая посевы на землях подсобного хозяйства. Сейчас в детдомовском огороде почти все овощи поспели. А у нас в ограде взошли лишь тощие бледные плети картошки, и никак не цветут, значит, бесполезно ее и подкапывать: кроме зародышей, величиной с бусинку, ничего в лунке не найдешь. И это — наш огород!

Я помню, как еще до войны, однажды весной, она полезла на вышку, а мне велела стоять у дома с мешком. Я удивился, когда с неба прозвучал ее голос:

— Ворона! Разинул рот! Лови и высыпай в мешок!

Опустилось сверху ведро на веревке, а в нем — белые загогулины. Я одну лизнуть хотел, но ведро дернулось, наверху в чердачное окно кулак высунулся:

— Что ты возишься? Хочешь, чтобы весь двор узнал?!

— А что это, мам?

— Что, что! По-иностранному — гуано, а по-русски тоже оно!

Быстро насыпали полный мешок под завязку, но нести его было легко. Мать оглядывалась, чтобы никто не подсмотрел, загогулины под граблями моментально превращались в белую муку. Мать подмигивала:

— Это всем сюрприз от Морозова.

Я понял. Все знают, что наш дом до революции принадлежал купцу Морозову. Он любил голубей, ими был весь чердак забит, специально держал трех работников, чтобы птиц кормили. Сам, как напьется, лезет на крышу гонять голубей. Однажды с этой крыши загремел и убился.

Все у нас знали про это, но только мать вспомнила о спрессовавшемся голубином помете, что лежал на чердаке. Она сказала, что соседи, глядя на наши грядки, удивятся. Так и вышло. Раньше, чем у других, в тот год у нас завязались помидоры и огурцы, а кочаны капусты были тугие, как один. А уж грядки мать не просто вскапывала, она их по шнуру разбивала, и они выстраивались, как солдаты на параде! Даже палочки для подпорки помидоров она выбирала одинаковые и шлифовала осколком стекла, чтобы стояли белые, гладкие.

Эх, какой был огород! А теперь — что? Мы сажали вместо картошки… картофельные очистки. Выбрали толстые очистки, в которых «глазки» есть, и когда у матери выдалось немного свободного времени, кое-как вскопали землю. Тут уж не до красоты! Посадили эти очистки и ждем, что вырастет. Теперь многие так делают. Конечно, к осени будет немножко картошки…

Однажды утром мать не пошла на работу. Лежала бледная, тихая, а потом попросила меня сходить за врачом. Дала записку к нашему давнишнему знакомому доктору Кузнецову, который теперь работает в госпитале. Это большой специалист по внутренним болезням. Ему когда-то Софрон экзамены по терапии сдавал.

Кузнецов пришел. Приставил к материной спине деревянную трубку, послушал, потом положил на спину ладонь, стал ее передвигать и стучать по ней двумя пальцами.

Я по лицу доктора понял, что хорошего мало.

— Нельзя так истязать себя, — заговорил Кузнецов, — вы себя совсем не бережете. Надо было бы обратиться раньше… Я выпишу освобождение от работы. Придется полежать. Покой. Ни в коем случае не нервничать, сердце испортить легко, а вылечить очень трудно. Так вот — покой… неплохо бы… питание хорошее, особенно молоко, фрукты… это необходимо…

Он ушел, потупившись. Не хуже нас знал, как теперь трудно доставать продукты.

Мать оглядела комнату. Я следил за ее взглядом. Да, у нас теперь и продать нечего.

Никодим Никодимович как раз дома был. Он все это видел и сказал матери:

— Вот до чего они людей доводят! Работать заставляют человека, пока не свалится.

Мать приподнялась на локте:

— Кто это заставляет?

Никодим Никодимович замялся, поправил на лысине волосы:

— Да кто же? Фашисты эти проклятые! Кто же еще! Войну затеяли, вот и приходится людям работать, как лошадям!

— А-а! — сказала мать и задумалась.

В канун выходного дня она позвала меня, сняла с руки обручальное кольцо. Снеси, говорит, в золотоскупку, там тебе дадут боны, по этим бонам ты немножко продуктов получишь, какими отоварят. Потом сменяешь часть на молоко, а другую — на фрукты.

Мы с Витькой в выходной ранехонько пошли к этой золотоскупке, а там громадная очередь. Никогда не думал, что в нашем городе есть столько людей, имеющих золотые вещи. Простояли в очереди полдня, добрался, наконец, я до приемного окошечка, сунул в него кольцо, а старичок приемщик говорит:

— Мы берем только как золото, но не как ювелирное изделие, кольцо это раскусим на части, и стоить оно будет пустяки, так как вес у него небольшой… Кроме того, мы берем только у совершеннолетних, по предъявлении паспорта.

Я ему растолковал, что мать болеет и ей надо молоко, хорошо бы еще с фруктами, а сама она прийти не может по болезни.

Старик сказал, что не ручается, хватит ли на фрукты этого кольца, но пообещал принять его, если я принесу материн паспорт и записку от нее.

Пришлось еще раз стоять в очереди.

Старик дал нам боны, что-то очень похожее на деньги, и мы пошли с этими бонами в специальный магазин, там тоже была очередь, но все же не такая большая, как бывает в хлебных.

Сначала боны отоваривали мукой и сахаром, а когда я уже у весов был, стали отоваривать пеклеванными пряниками. Название пряников мне понравилось, дали мне за это кольцо два килограмма, почти полную сумку. Теперь надо было идти на толчок — меняться.

Сразу за развалинами цирка — толчок. Название подходящее: там действительно толкаются, туда-сюда мечутся. У меня в руке — стеклянный кувшинчик с ручкой, а кошелку Витьке отдал, пусть он попробует менять, он везучий. Витька принялся кричать:

— Пряники поклеванные! На молоко меняю!

— А кто их поклевал, твои пряники? — заинтересовалась какая-то тетка, у нее как раз молоко в четверти было.

— Никто не поклевал, так называются, — сказал Кротенко, приоткрыл кошелку и показал.

Вот Витька! Название пряников перепутал. Но молочница все же заинтересовалась, сказала, что литр молока за половину наших пряников нальет. Наверное, у этой тетки детей много, и она решила их угостить. Но Витька — не лыком шитый:

— За такую гору пряников — литр! Да мы немного походим — четверть молока за них выменяем! Да и молоко у вас синее, жир, наверное, снятый.

— Сам ты синий! — рассердилась молочница. Но когда мы хотели идти дальше, остановила нас и, взяв половину пряников, наполнила молоком мой двухлитровый кувшинчик. Теперь надо было выменять фрукты.

Долго ходить не пришлось. В соседнем ряду коричневолицый дядька с орлиным носом монотонно, словно молитву, повторял:

— Гру-уш, яблу-ук! Груш, яблу-ук!

Мы предложили ему пряники, он их сосчитал и сказал, что за двадцать пряников даст нам банку сухофруктов.

— Неправильно! — сказал Витька. — Пряники вон какие большие, а сухофрукты твои маленькие, банка-то совсем малюсенькая.

— Нэ понимаешь! — ответил южанин. — Большой яблук сохнэт, делается малэнький! Весь сад на один корзина поставишь!

И тут позади нас раздался голос:

— Кого что ждет, кому что будет, бери судьбу, судьба рассудит!

Заросший седыми волосами дед держал в руках картонный ящик с пакетиками, вроде аптекарских. Белая мышка выдергивала эти пакетики зубами, то из одного конца ящика, то из другого.

Одна торговка дала деду червонец, и мышка выдернула для нее из ящика пакетик — судьбу: Мы заглянули тетке через плечо, в записке было написано: «Горизонт вашего счастья закрыт тучами сомнений. Но солнце нечаянной встречи разорвет пелену печалей, это будет, когда от полосы радости до этого дня пройдет столько дней, сколько дней вашей тревоге…»

Мы ничего не поняли, а тетка была довольна:

— Истинно так, тучи сомлеваний… — шептала она.

— Сколько пряников дать за судьбу? — спросил Витька,

— Десять! — не задумываясь, ответил дед.

— А может, за пять пару отпустите?

— Это ж, вьюнош, не семечки, а судьба! — строго заметил дед.

Мне тоже захотелось узнать, что будет в записке, Я, конечно, понимал, что все это чепуха, но почему-то надеялся, что там будет какой-то намек то ли насчет потерявшегося отца, то ли насчет того, как скоро поправится мать.

Мышка, недолго думая, вытащила нам два торчащих рядом пакетика. Я свой открыл и прочитал: «Птица живет в золотой клетке, выпусти ее, и она споет тебе долгожданную песню…»

Витька свою записку вслух прочитал:

— «В вашем саду подул ветер и с яблонь облетел цвет, сломанную ветвь не восстановить, но на одной из ветвей созреет сладкое яблоко»… — Витька протянул записку деду: — Ты что дал?! Какие ветки, какие яблоки?! В огороде бузина, а в Киеве дядька! Ты, дед, или пряники верни, или другую записку давай!

— Глухому два раза молебен не служат! — неожиданно свирепо рявкнул дед. — Погоди! Ты еще нас с Митькой вспомнишь! — и погладил свою мышку. А южанин наставительно нам сказал:

— Никакой мышка, никакой птичка тэбе компот не сварит…

И тут я понял, как сглупил. в. какое отношение может иметь к моей, отцовой или материной судьбе эта мышка, пусть даже она вся белая, очень умная и дрессированная!

Когда я за пакетик рассчитывался, мне казалось, что от этого польза какая-то будет! А это все — ерунда на постном масле! Что-то вроде затмения на меня нашло. Да только ли на меня? Совсем взрослые люди и даже бывшие фронтовики, отдают свои деньги за эти пакетики.

Ну ладно. Хорошо хоть матери молоко принесу. Она попьет, ей, может, легче станет. Молока-то много, дня на два хватит.

И тут в углу базара, неподалеку от цирковых развалин, я увидел Дюбу, еще одного парня и Юрку Садыса.

Мы с Витькой переглянулись: вот так утопленник! Выходит, этот Дюба у нас около-Ямской вместе с обласком в Ушайке утонул, а на базаре вынырнул, но уже без обласка. Здорово!

Я смотрел на Витьку и читал в его глазах те же мысли. Надо потихоньку отойти, чтобы Дюба и Садыс нас не заметили, и сообщить в милицию, что утопленник разгуливает по базару. А они там уж разберутся, как он тонул и почему вынырнул. Дюба наверняка тут долго будет прохлаждаться, он затеял одну игру, которую почему-то называют «Кавказом». Это — способ выманивать деньги у простаков.

Мы с Витькой стали пятиться, отступать потихоньку. Но Садыс вдруг подтолкнул Дюбу локтем, а нам сказал с масленой улыбочкой:

— Ну, что вы не здороваетесь? Будто незнакомые! Идите сюда, сыграем!

А Дюба пристально смотрел на нас, словно гипнотизировал. Ну, конечно! Если мы сейчас уйдем, то и они все скроются. Делать было нечего, мы подошли и стали смотреть на игру.

Дюба уселся на кучу мусора, перед собой картонку положил, а на ней — веревочка. Он эту веревочку быстро крутил в воздухе, бросал на картонку так, что она петелькой ложилась, и покрикивал:

— Игра «Кавказ»! Играем до трех раз! Выиграл — кричи, проиграл — молчи! Отец-дьякон, деньги на кон! Бабушка Алена прислала три мильена! Раз! Еще раз! Играем в игру «Кавказ»! Деньги — на кон, отец-дьякон! Нет денег — садись на веник, скачи по берегу прямо в Америку!

В чем игра заключается? Концы веревочки у Дюбы в руке, петелька лежит на картоне, надо угадать, если ты в нее сунешь палец, затянется она вокруг него или нет? Если петелька вокруг вашего пальца затянется, значит вы с Дюбы получите червонец, если петелька окажется ложной, мимо пальца пройдет, вы ему червонец даете. Как он петли делает — не уследишь, все в одну секунду происходит: хлесь — петля на картоне. Вокруг столпились зеваки. Юрка Садыс среди них. Дюба сбросил петельку на картонку, Юрка палец в нее сунул, и она у него на пальце затянулась. Юрка сделал вид, что необычайно обрадовался:

— Ага! Гони червонец!

Усатый парень, что рядом с Дюбой стоял выдал Садысу червонец. Усач этот исполнял роль кассира. Дюба еще петлю метнул, Садыс в нее сунул палец и опять червонец, получил. Так несколько раз. Потом Садыс проиграл, потом снова выиграл. Публика не знала, что они из одной кампании, что все это подстроено. Некоторые стали Садыса оттирать: пусти, дескать, дай и нам сыграть; они думали, наверное, раз пацан выигрывает, то мы уж — и подавно. А Дюба приглядывался к публике, кто подурнее и у кого денег побольше. Таким он для затравки сначала давал выиграть три-четыре раза. А потом, когда их азарт начал разбирать, ощипывал дочиста, как хозяйки — кур. Один деревенского вида мужичок так разошелся, что, проиграв все деньги, снял с себя пиджак и стал на него играть, но и его, конечно, тоже проиграл.

Вдруг меня словно током дернуло. Наверное, я побледнел или еще как-то в лице изменился, потому что Кротенко спросил:

— Что с тобой?

Я ему на нашем языке ответил:

— бы-Дю ан ке-ру сы-ча, его-мо тцао сыча!

Это я ему сказал, что у Дюбы на руке часы моего отца,

— Жет-мо гие-дру?

Но я-то видел, что это не другие, там на циферблате были выгравированы три буквы «Н», других таких часов быть не может. Смотрел я на эту Дюбину веревочку-петельку, и мне иная веревочка вспомнилась. Ну, конечно, Садыса работа! Не зря он на наш «секрет» глаза пялил.

У меня перехватило дыхание. Я сдерживался, но из моего горла сам собой вырвался крик:

— Ты, Дюба, — гад, дезертир! Тебя на твоей петельке повесить мало! Сними с поганой руки часы моего отца!

Дюба растянул широкий рот в ухмылке:

— Огарок! Ты — что? В лоб захотел? Чего ты тут базлаешь? Кто тебе поверит? Я ж с тебя пыль сделаю!..

Какие люди толпились вокруг? Продавшие картошку крестьяне, мелкие спекулянты, барахольщики. Им в наших делах разбираться недосуг. Милицию зови — не дозовешься. Дюба это знал, вот и ухмылялся. У них тут, между ларьками, развалинами, сто ходов. Опытные.

Дюба схватил меня за руку, так что мне показалось, будто она в тиски попала.

— Идем-ка, сявка, спокойно потолкуем! — и потащил меня в развалины цирка. За нами пошел усатый, а Садыс еще и в спину меня подталкивал. Я заметил, что Кротенко осторожно двинулся за нами. Видно было, что ему страшно, да я бы сам в другом случае с Дюбой ни за какие пряники не пошел бы в эти развалины.

Остановились мы на том самом месте, где когда-то Иван Поддубный негра Франка-Гута на обе лопатки положил. Дюба мою руку выпустил и спрашивает:

— Ну, как ты теперь запоешь?

Поставил я кувшинчик с молоком и схватил обломок обгоревшего кирпича. Знал я, что никакой кирпич мне не поможет, но что-то делать было надо. И я поднял кирпич и крикнул:

— Тебе часы с «Интернационалом» не подходят! Отдай добром! Сдам тебя в милицию! Только тронь меня… Ты моего дядю знаешь!

Дюба меня ударил, и хорошо, что не кулаком, а пощечину дал. У меня и от пощечины чуть зубы не выскочили. Не помню, как все ушли. Смотрю: в цирке только Кротенко остался, весь дрожит. Я кувшинчик беру, а он сообщает:

— Садыс в молоко нагадил!

— А ты что же? Любовался?! Да?! Друг называется. Трус!

— Друг, друг! Меня усатый за руки держал, чуть кости не лопнули, бугай такой! В милицию надо…

Но в милицию идти было бесполезно. Ясно, что Дюба теперь надолго опять спрячется, ищи-свищи. И Садыс отопрется: ничего не знаю, моя хата с краю.

Трахнул я кувшинчиком о каменную стену. Такое меня горе взяло. Лягу здесь в развалинах и умру. Слышу, Витька руку мне на плечо положил:

— Идем скорей, может быть, южанин еще не все сушенки продал!

— А деньги?

Витька показал пятьдесят рублей:

— Вот, на шапку копил. Думал, по случаю шапку с кожаным верхом купить. Сейчас-то, летом, самое время ее покупать, не сезон. Но сегодня на толчке ни одной хорошей не было… На! Только отдашь потом!

Побежали мы. Закупили у южанина остатки сухофруктов. Легче мне стало, даже припухшая щека меньше стала болеть. У Бынина еще займу, молока куплю. Только чем отдавать?

Мы шли с базара мимо особняка, в котором раньше жил знаменитый миллионер Кухтерин. Там теперь госпиталь. Отец рассказывал, как подростком он ходил. в этот дворец Кухтерину часы заводить. У миллионера, может, сорок комнат, и в каждой — часы. Их все надо завести и подрегулировать, чтобы одно время показывали. Вот отец с лестницей-стремянкой и бегал по миллионерским комнатам. Самого видел. Здоровенный рыжий детина.

Смолоду этот Кухтерин занимался перевозкой грузов по трактам и, говорят, при этом грабежами не брезговал. Железнодорожной ветки не было. Все грузы перевозились по Московскому и Иркутскому трактам. Днем и ночью тянулись к Томску подводы с алданским золотом, китайским чаем, зерном и мануфактурой. В сорокаградусный мороз обалдеют возницы от морозного лесного воздуха и подремывают, завернувшись в собачьи дохи, надетые поверх овчинных полушубков. На всякий случай у них в санях лежат заряженные ружья, топоры. Но пурга баюкает, притупляет осторожность. Тут-то и вылетают кухтеринские молодцы с гиком, визгом, на тройках отборных лошадей. Мелькнут кистени с длинными ручками, повалятся в снег неповоротливые возницы, а постромки уже перерублены и сани с поклажей прицеплены специальными крючьями. И они уносятся с награбленным добром, и снова пусто и тихо на тракте.

Вот с чего начал этот купец богатеть, а потом стал настоящим миллионером.

И вдруг меня осенило: в нашем доме у Морозова-купца было много голубей, от них на чердаке помет остался. А у Кухтерина в доме было много часов, значит, могут где-то на чердаке старые сломанные часы остаться. Вот найти бы их, наладить, продать и с долгами рассчитаться.

— Пойдем! — сказал я Витьке и потянул его во двор особняка. — На чердак слазим.

— Чего мы там не видели? — удивился Витька.

— Там все может быть. Клад, возможно, зарыт. Чердак-то миллионерский.

— А-а! — протянул Витька. — Попробовать можно, да как бы не заметили…

Мы быстро взобрались по пожарной лестнице. В госпитале обед, все в столовой.

На чердаке была темнота, на лицо липла паутина, сверху какая-то труха сыпалась. Валялись продырявленные кастрюли, дырявые пружинные матрацы, я о пружину ногу расцарапал. Никаких часов! Только сломанный самовар нашли, да к чему он?

Витька стал ворчать, что зря полезли, и вдруг крикнул:

— Есть! Нашел!

Я так и знал. Витька — да чтобы не нашел! Он везучий, хотя и живет в доме под номером тринадцать. Кинулся к нему, думал, что он часы нашел, но он стукнул по балке какими-то кипами, поднимая тучу пыли.

— Что это? — спросил я.

— Книги старинные! — радостно сообщил Витька, — Во!

Журналы «Нива»! Переплетены-то как! Наверное, сам Кухтерин читал…

Журналов много. Тяжеленные. Как их с чердака снимать? Витька предложил сбросить и самим быстро по лестнице спуститься. Так и сделали.

Дома в дверях я столкнулся с Никодимом Никодимовичем. Он, видимо, собрался в город.

— Какие старые издания! Откуда они у вас, молодой человек?

— С чердака.

— Кто же их положил на ваш чердак?

— Да не с нашего чердака, а с кухтеринского, а кто положил — не знаю,

Никодим Никодимович удивился:

— Как же можно с чужого чердака? Хозяин хватится, разве это хорошо? А? Молодой человек?

Вот привязался! Мне к матери скорее надо, а он с разговорами. Я быстро пояснил ему, что чердак не чужой, а государственный, что Кухтерин был кровопийцей и давно смылся.

— Из кого же он кровь пил? — не унимался Никодим Никодимович, он так и сверлил меня глазами.

— Из рабочих и крестьян! — крикнул я, поднимаясь по лестнице.

Никодим Никодимович снизу ответил:

— Да, конечно, были кровопийцы. Меня, помню, тоже раньше эксплуатировали…

Но я его уже не слушал. Открыл дверь, а у нас полная комната ребятишек. Сначала я даже испугался немного, а потом понял — детдомовцы. Среди них был и Петя Воронов — чистый и с эмблемой-елочкой на груди. На столе шипел примус, из кастрюли несло вкусным паром.

— Картошку варят, — кивнула мать, — принесли с детдомовского подсобного. Хотела я всех их прогнать, да сил нет, вот они и распустились, творят, что хотят! Ну, погодите, выздоровею — я вам задам. Разве можно общественную картошку частному лицу скармливать?!

— Вы не частное лицо! — сказал Петр Воронов, — вы нам… как мать всем… — Он вдруг замолчал и виновато на меня поглядел. Но я был только доволен, что они ее так уважают.

Мать вскоре велела им идти обратно в детдом, а то воспитатели волноваться начнут. Они ушли. Мы поели картошки. Я стал варить компот матери. Не сказал я ей ничего ни про Дюбу, ни про Садыса, ни про часы с тремя «Н», ни про наше глупое гаданье. Нельзя ее сейчас расстраивать. Вот отыщу отцовские часы, деньги заработаю, верну долги, тогда и расскажу ей все. Когда она поправится.