Часы деревянные с боем

13. СНОВА ДЕРЕВЯННЫЕ ЧАСЫ

Клиенты к нам приходят разные: веселые и разговорчивые, мрачные, недовольные, подозрительные, чудаковатые. За день их не один десяток зайдет в мастерскую. Инвалид с трофейными немецкими часами похвастает тем, что они у него — семнадцатикамневые, между прочим расскажет о том, как вырвался из окружения, каких хороших друзей потерял при этом. Научный работник, поправляя пенсне и покашливая, будет объяснять, что часы ему нужно отремонтировать срочно, сегодня же, сейчас, немедленно — он по ним читает лекции. Хоть умрите, а сделайте часы. Приходят старушки и приносят ходики, смазанные конопляным, льняным или веретенным маслом. Ходики, мол, стали отставать, она их смазала, часы сразу хорошо пошли, шли целую неделю, а потом стали. Обыкновенная история. Растительному маслу нужно как раз неделю, чтобы загустеть, засохнуть и превратиться в прочную, как затвердевший цемент, пленку, которая и сковала все оси, все зубцы в часах. Счищать эту пленку дело муторное и неблагодарное, сами ходики того не стоят.

Бывает, придет человек и просунет в окошечко руку, в которой — веревочка с нанизанными на нее, как баранки, часами. Думает нас удивить. Подмигнет:

— Половина вам, половина мне,

Мы-то знаем, что он имеет ввиду. Половину часов пустить на ход, отдать ему, остальное — нам за работу. Самоучка из отдаленного села. Научился лупу в глазу держать. Берет у односельчан сломанные часы и совсем доламывает. Постепенно У него этого хлама скапливается много. Вот он и везет в город, в мастерскую. Камни в механизмах выкрошил, оси балансов и колес сломал, волоски согнул, винты и прочее растерял, теперь даже на запчасти ничего не выберешь.

Бынин у такого человека возьмет связку, подержит в руке и скажет:

— Отнесите в контору «Вторчермет», вы так хорошо потрудились, что теперь это годится только в переплавку…

А не так давно к нам пришел старик, лысый, остатки волос спереди изогнуты в завиток и, вроде, каким-то клеем приклеены. Он долго у окошечка переминался. Бынин спросил:

— Что вы хотели?

Старичок поправил свой завиток и ошарашил Бынина:

— Я хотел бы зайти внутрь мастерской…

Надо сказать, мастера не любят, когда посторонние в мастерскую лезут: работа мелкая, смахнет нечаянно рукавом на пол вилочку или ось, на два дня хлопот обеспечит.

— Посторонним строго воспрещается. Если есть заказ — обращайтесь через окошечко.

Старичок оглянулся по сторонам и шепнул Бынину:

— Хочу общаться лично, с глазу на глаз, есть импортная фурнитура!

Случается, что придет человек и говорит, что принес фурнитуру. Развернет бумажку, а у него там оси со сломанными концами, колеса без зубьев от неходовых часов, в общем, то, что нам ни при какой погоде не нужно. Поэтому Бынин, прежде чем снять с петли крючок, спросил:

— Что за фурнитура? Что вы имеете в виду под этим громким словом?

Пришелец шепнул, что имеет новые вилки к швейцарским «гробикам», волоски с готовыми брегетами, оси, еще кое-что назвал. Мы оба вскочили со своих табуретов. Откуда он с таким богатством? С луны свалился, что ли? Мы перед ним двери быстренько распахнули, он вошел и давай головой крутить, верстаки разглядывать. Бынин забеспокоился: не наврал ли пришелец насчет волосков и вилочек.

— Ближе к делу.

Тот кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака пробирочку из-под таблеток, а в ней полно вилочек, осей, камней — все новенькое, так и сверкнуло на солнце. Бынин от волнения даже заикаться начал:

— И вв-волоски есть?

Старичок достал из кармана пакетик с волосками, штук сто! А у нас десятки часов, и швейцарских и других, без дела валяются. Волосок поставь, они затикают, тащи на толкучку — полторы тыщи в кармане. Да и клиентов обслуживать надо.

Старичок заломил за свою фурнитуру такую цену, что у Бынина заикание прошло. Начали они торговаться. Старичок улыбается, кивает, но цену не сбавляет, жалуется на риск, на транспортные расходы. Еле сговорились.

Он стал просить старичка продать еще что-нибудь из запчастей. Тот пообещал дать осей, если устроим его на квартиру: в гостиницах мест нет, в нашем городе он впервые — ни одного знакомого.

Бынину поместить старичка некуда: у него три эвакуированных актера живут. Он попросил, чтобы я отвел фурнитурщика к себе домой, у нас места много. Похвалил старичка:

— Вы, как заправский часовщик, фурнитуру знаете. Может, раньше тоже мастерили, а потом переквалифицировались? Бывает, у нашего брата под старость зрение отказывает…

Старичок сказал, что польщен, но к такому тонкому делу, как часы, у него способностей нет, а что с фурнитурой знаком, так ради денег медведей танцевать учат. Он ездит от какого-то завода по командировкам, от какого именно — не имеет права сказать. Ездить нынче дорого, командировочных не хватает, а фурнитура много места не занимает и частично дорогу оправдывает.

Вечером я привел старичка домой. Оказалось, что его зовут Никодимом Никодимовичем. Он тут же открыл чемоданчик, достал белый мешочек и отсыпал из него два стакана сушеного урюка. Мать была довольнехонька: у нее в последнее время стало сердце побаливать. Знакомый доктор сказал, что надо больше витаминов есть. Очень хорошо фрукты, хотя бы сушеные, других-то теперь и не достанешь.

Так стал этот Никодим Никодимович у нас жить. Он тихий, его почти незаметно в доме. То что-то читает, то вроде считает. Сходит ненадолго куда-то и опять у печки сидит то с книжкой, то с тетрадкой.

А вчера пришла старушка, что когда-то привозила деревянные часы на дергуновской пролетке. Теперь она явилась пешком. У Дергуна кобыла давно околела, кормить ее было нечем, к тому же эта кобыла была, как и Дергун, очень старая.

И вот пришла старушка в шляпке с вуалькой и спросила:

— Где же мастер Николай Николаевич Николаев? Я хочу иметь дело только с ним.

Бынин сказал ей, что мастер Николаев находится на фронте и бьет там фашистских гадов. Так что с ним она может иметь дело только после войны.

— Ах, я не могу ждать! — заявила старушка, — у меня часы бьют ненормально…

Тогда Бынин сказал, что есть еще один Николай Николаевич Николаев, и указал на меня. А мне неудобно, стыдно стало. Какой я Николай Николаевич? Механизм тогда у Бынина подменил. Мастера обманул. Пока я трем «Н» не соответствую. И если бы отцовские часы с «интернационалом» не украли, то я был бы теперь недостоин их.

А Бынин моего смущения не заметил и сказал:

— Это сын того мастера. И если вы доверяли отцу, то можете смело довериться и сыну. Я думаю, он вполне достоин своего знаменитого отца…

Старушка потеребила вуальку:

— Дело в том, что я не могу доставить сюда часы. Времена такие, что извозчика не найдешь во всем городе. Я просто не знаю, как быть…

Я ее успокоил, сказал, что возьму доставку часов на себя.

— Это так мило, так благородно с вашей стороны… — сказала она и подала мне кусочек пожелтевшего картона, на котором золотыми печатными буквами было тиснуто:

Ариадна Амнеподистовна Эндельман-Козельская.

Воскресенский взвоз. Собственный дом.

— А номер? — спросил я.

— Что? — удивилась старушка. — Ах, да, простите. Теперь все под нумерами… да. Нумер… какой же у нас нумер? Кажется, шестой, да… Неподалеку от Воскресенской церкви… Такая архитектура, и теперь совершенно без присмотра… А ведь я в этой церкви венчалась с Максимилианом… Времена, времена…

В воскресенье мы с Витькой двинулись к ней за часами. Пришли. Дом старинный, купеческий. Но что нас больше всего удивило, так это звонок. К двери приделана бронзовая львиная голова, а чуть повыше — львиная, тоже бронзовая, лапа. Хочешь, чтобы тебе отворили, — стучи львиной лапой по голове, по львиной, конечно, и раздается мелодичный такой звон.

Звонить пришлось долго. Мы уж думали, что старушки дома нет, но она в конце концов открыла. И что бы вы думали? Губы накрашены, сама напудрена, и духами от нее пахло, как будто в городской сад гулять собралась. В сенях лестница крутая, поднималась старушка медленно, побледнела, задыхалась. Хватается за перила, подтягивается, но старается, чтобы это было незаметно.

Поднялись, зашли в квартиру, а там все стены книгами уставлены. Куда ни поглядишь — книги, книги, книги. Как в центральной библиотеке, а, может, еще больше. Да что там библиотека! Тут были такие книги, в таких красивых кожаных переплетах, каких я в библиотеке сроду не видел.

— Позвольте угостить вас чаем?

Я солидно сказал ей, что дело прежде всего. Стал осматривать деревянные часы. Они, вообще-то, шли, но бой испортился. Старушка рассказала, что в иные дни они совсем молчали, а потом начинали колотить по сто раз подряд. Я предложил ей сделать эти часы совсем без боя: удалить из механизма всю систему боя и оставить только то, что связано с ходом. Старушка не согласилась, ей хотелось, чтобы часы работали точно так же, как при жизни ее покойного мужа Максимилиана, чтобы отбивали часы и четверти часа.

Стал я разбираться в механизме. Система боя очень сложная. Гребенка, по которой ходит рычаг, изготовлена из дерева, и сам рычаг боя тоже деревянный. Он-то и сломался. Вот в чем загвоздка. Часам несколько веков — дерево устало. А может, температурные колебания на него повлияли. Были видны позеленевшие колеса. Хотя мастер, делавший часы, стремился как можно больше деталей изготовить из дерева, без металла он обойтись не мог. Футора, в которых ходят концы осей, бронзовые, сами оси, и трибы, и зубья колес тоже из металла. Один футор из латуни. Это, конечно, отец вставил, когда часы восстанавливал. Думал ли он, что его сыну придется с этими часами встретиться? Может, он где-то в механизме какое-нибудь письмо на память оставил? Некоторые тщеславные мастера, когда редкие часы ремонтируют, оставляют на платине механизма надпись, что в таком-то году эти часы ремонтировал такой-то, привет, мол, будущим поколениям! Но отец нигде ничего не написал.

Я сказал Ариадне Амнеподистовне, что заберу часы в мастерскую и изготовлю новый рычаг.

Старушка ни за что не захотела нас отпустить просто так.

— У меня чай настоящий, плиточный. Вы знаете, теперь это редкость. Я завариваю его своим способом, может быть, вам понравится…

Приносит она стаканы в серебряных подстаканниках, сахарницу и даже сахарные щипцы, а сахара-то всего один маленький кусочек, да еще сухарь принесла. И все повторяет:

— Кушайте, кушайте, не стесняйтесь!

Попили мы чаю. Долго ли этот кусок сахара и сухарь втроем съесть? Я стал книжные полки рассматривать. Она заметила это и говорит:

— Разрешите вам предложить альбом с открытками. Возможно, вам будет интересно. Правда, это очень старые открытки, но я их храню, как память о своем Максимилиане, он очень любил коллекционировать открытки… Н-да. Я не разделяла эту его страсть. Нет, не разделяла. Но он очень любил и потому… А сама мне подает альбом.

Стали мы смотреть. Открытки были очень забавные. Я подумал, что напрасно она не одобряла своего Максимилиана. Он знал, что собирал. На одной открытке было нарисовано, как к одной девушке, видимо, кухарке, пришел солдат. Молоденький солдатик, лицо мальчишеское, но с усами, они у него кверху закручены. Он смотрит на кухарку, улыбается и ус подкручивает. На другой открытке кухарка выбежала из дому и стучит в дверь к своей подруге. На третьей открытке они втроем сидят за столом, и солдат уже смотрит не на кухарку, а на подругу, а кухарка нахмурилась. И надпись на этой третьей открытке есть: «Позвать Марью было надо, позвала — сама не рада!» А у солдата губа не дура: подружка Марья намного лучше ее самой. Да… хоть и старинный, но юмор. Мне понравилось. Потом там была открытка под названием «Февраль». Кругом все в цвету: сад, скамейка, на ней сидят молодой человек, тоже усатый, и девушка, они друг на друга смотрят внимательно и не замечают, как из-за кустов амурчик пускает в них стрелу из лука. Того и гляди, попадет девушке прямо в сердце.

Витька вдруг возмутился:

— Какой же это февраль? Все кругом цветет! В феврале еще морозы.

А старушка ему пояснила.

— Художник изображает юг, возможно, это в Крыму или каких-либо других южных губерниях происходит.

Словечко-то какое — «в губерниях»!

Потом я наткнулся на такую открытку, что Ариадна Амнеподистовна вдруг покраснела и быстро стала меня просить:

— Пожалуйста, перелистните эту страничку, не смотрите, прошу вас. Я бы выкинула это, но, понимаете, память о Максимилиане…

Я перелистнул, но все равно успел заметить, что там было нарисовано. Ничего особенного: зима, снег кругом белый-пребелый, фонарный столб, табличка с надписью: «Это место загрязнять запрещается!», и стоит паренек и писает так искусно, что на снегу надпись получается: «С чем и поздравляю-с!» Паренек наглый, глаза — как у Юрки Садыса. А так ничего особенного. А она все оправдывается:

— Понимаете, мой отец — Эндельман-Козельский — был сослан за вольнодумство в Иркутск, а затем мы в Томск переехали. Естественно, я была воспитана в очень либеральном духе, да… И я вышла замуж за простого переплетчика… То есть, простите, я понимаю, рабочий класс, это сейчас, как вам сказать… А вообще Максимилиан был замечательный человек и большой мастер своего дела. Вы знавали миллионера Торохова?.. Ах, да, простите. Был такой очень богатый человек. Он заказал Максимилиану тысячу томов переплетов с золотым тиснением. Понимаете, тысяча томов. Одни пустые переплеты в стеклянных шкафах. Для красоты. И никто не знал, кроме Максимилиана, что это не библиотека, а просто пустые красивые переплеты. Выяснилось, когда Горохов, извините, скончался…

Витька опять вмешался:

— А у вас тоже пустые?

Она вроде даже рассердилась немного:

— За кого вы меня принимаете, молодой человек? У нас все настоящее. Есть уникальные издания! Я бы отписала это какой-нибудь библиотеке, но Максимилиан мне ничего не говорил, он скончался скоропостижно, и мне неизвестны его намерения в отношении этих книг… А: вы читаете? Может быть, вам подарить какую-нибудь книгу:

Я, конечно, не растерялся:

— Хорошо бы Мопассана!

Ариадна Амнеподистовна очень удивилась:

— Вы меня извините, но… сколько вам лет, молодой человек?

Я немного себе добавил, говорю:

— Пятнадцать, шестнадцатый…

— Скажите пожалуйста! Никогда бы не подумала. Вы хорошо сохранились! Выглядите гораздо моложе своих лет. А что вам, собственно, больше всего нравится у Мопассана?

Я понял: она думает, что я вообще его не читал, и сказал ей:

— Больше всего мне нравится «Пышка».

— Гм… «Пышка». А почему? Почему именно это произведение? Если вас не затрудняет ответить, конечно…

— Что вы, — говорю, — какие затруднения! Очень просто. Девушка легкомысленная, но любила свой народ, родную землю, — я так ее понял.

Старушка едва не села мимо стула:

— Да! Изумительно! Как быстро нынче созревают дети… Честно говоря, я не верила, что вы сможете отремонтировать по-настоящему эти старинные часы. Вы такой молоденький… Но теперь верю. Вот вам, пожалуйста, Мопассан.

Мы с Витькой понесли часы в мастерскую. Витька шел впереди, я сзади, старались шагать в ногу, чтобы не упасть, не дай-то бог — все завитки с корпуса обломятся. Внутри часов в такт нашим шагам звонила старинная пружина боя.

Я быстренько изготовил новый рычаг из латуни. Вообще-то мне известно строгое правило: изготовлять деталь надо обязательно из того же материала, из которого сделана сломавшаяся деталь. Но я подумал, что такого же твердого дерева мне все равно не достать, да и не смог я определить, из какого именно дерева этот рычаг изготовлен. Какая, думаю разница? Металл-то все равно прочнее, чем дерево.

Выточил я рычаг, привинтил его к платине, вставил механизм в корпус, подтянул тяжелые медные гири. Часы затикали, потом отбили четверть часа, а через некоторое время и половину часа. Я послушал их с гордостью. Вот что значит — мастерство! Трезвонили как попало, а я заставил их бить правильно! Я открыл дверцу и резцом начертал дату ремонта:

Август 1942 года. Н. Николаев — второй

Приедет с фронта отец, я ему расскажу, как этим часам бой наладил, может, даже поведу его в гости к Ариадне Амнеподистовне, и мы будем пить чай, и сахару будет сколько хочешь, да что — сахару, конфеты будут шоколадные, какие были до войны. Мы будем пить чай, а часы будут бить звучно, торжественно, как били многие, многие годы…