Часы деревянные с боем

6. В МАСТЕРСКОЙ ЗВУЧИТ «ИНТЕРНАЦИОНАЛ»

Бывают зимы, когда наваливает столько снега, что он лежит до конца апреля. Так было и теперь. Приближались первомайские праздники, а во дворах, на берегу Ушайки еще лежал снег. Он, правда, осел, стал рыхлым и ноздреватым, но его еще было много. И тогда в наш двор высыпали стар и млад, чтобы к первомайскому празднику очистить все вокруг. Снег мы собирали в стоявшей на санях здоровенный короб, затем вывозили к Ушайке и там на берегу сваливали.

Я тоже орудовал лопатой и думал о том, что своими руками укорачиваю зиму. Мне было немножко жаль, что она кончалась. Есть в ней немало прекрасного — катание, например.

Еще в прошлую зиму. я катал Верку Прасковьеву на санях и представлял ее Гердой из сказки. А в эту зиму она уже выросла такая, что в санки не поместится. Какая уж теперь из нее Герда!

Всю зиму я катался и на санях и на коньках один и представлял, что цепляюсь к саням Снежной королевы. Летит мимо кошева, прицепишься к ней длинным проволочным крючком, мчишься в темноте, так, словно это не ты движешься, а мимо пролетают желтые пятна далеких и близких окон. Кошевка в несколько минут унесет тебя на другой конец города. Куда она поедет, куда свернет — неизвестно, в этом-то вся и прелесть.

Подвода — хуже, но тоже ничего. Бывает мороз такой, что туман кругом, но издали слышишь: полозья скрипят, лошади всхрапывают. Выныривают из тумана закуржавевшие лошадки. На первых санях сидит возница и из глубины громадного тулупа покрикивает лениво и важно: «Н-но!». Вторая лошадь за узду привязана к первым саням, следом третья лошадь и так далее. Иногда подвода бывает в пять-шесть саней, цепляйся смело, если хозяин и заметит, то всегда успеешь убежать. Только подводы движутся медленно, а мы любим скорость, хочется куда-то лететь, мчаться, чем быстрее, тем лучше.

Надышишься морозным воздухом так, что кажется — сам весь из воздуха состоишь, идешь домой с одним желанием: упасть в постель, а на снегу возле дома словно кто желток разлил, это — фонарь, освещающий табличку с номером дома… В мороз лампочки лопаются, как мыльные пузыри, меняют их часто.

Но теперь мы увозили со двора остатки зимы. Дядя Петя так работал ломом, что ему стало жарко, он скинул полушубок, остался в одной майке, тело в прошлогоднем загаре, как шоколад. Верка Прасковьева смотрела так, словно ей хотелось откусить кусочек. Моя мать с крыльца крикнула:

— Петька! Сдурел! Оденься сейчас же!

А дядя никакой простуды не боится. Да и тепло было. Хотьи снега еще много, но солнышко пригревало, с сосулек капало, позванивало: тень, тень, тень! И мне, вспомнилось, что все последние вечера у нас дома почти такой же звук был слышен. Это отец доделывал свои музыкальные часы. Иногда он засиживался до поздней ночи, и, уже засыпая, я слышал, как у него на верстаке что-то позванивало: тень, тень!

Дядя Петя разогнал короб со снегом, сам стал на запятки и мчался с санями под уклон. На берегу короб перевернулся, шоколадное тело скрылось в снегу. Затем дядя выскочил из снежной каши и вприпрыжку повез пустой короб обратно. Схватил с воткнутой в снег лопаты свитер, стал растираться, полушубок зажал между колен. Верка подошла и сказала:

— Дайте, Петя, подержу…

Следующий короб доверили везти мальчишкам. Мы с Садысом стали на запятки, оттолкнулись ногами. Сани ехали все быстрее. Приближался откос, по которому мы могли съехать на лед.

— Ванте, тормози в лапте! — вдруг завопил Садыс и спрыгнул с саней. Я мчался дальше, мог бы на лед скатиться, но стоявший на берегу парнишка из соседней усадьбы, Витька Кротенко, крикнул мне:

— Заушаечники!

Так у нас называют тех, кто за Ушайкой живет. Зимой у нас вражда: если мы к ихнему берегу подойдем, они нас ловят, они к нашему берегу подойдут — мы их ловим. Могут но шее дать или веревочку, которой коньки подвязаны, перерезать, ковыляй домой и коньки в руке неси. Иногда мы собираемся в отряды и обстреливаем друг друга снежками.

Заушаечники возле самого нашего берега около парнушки суетились. Парнушку эту, как только станет лед, строят на реке Дюба с отцом, а весной раскатывают по бревнышку и увозят к себе во двор. Зимой в ней печка-буржуйка топится, во льду две продолговатые проруби, по краям положены доски. Женщины встают на них коленками и полощут белье. Вода в проруби ледяная, но от белья валит пар, и кажется, что — кипяток. Я раз руку туда сунул, мать заругалась: утонешь! А в прорубь свалиться и вправду просто. Однажды мать Юрки Садыса тетя Агаша поскользнулась и — в прорубь. Думали — конец ей, но у Дюбы предусмотрено: он за парнушкой полынью продолбил, чтобы упущенное белье ловить, в нее тетя Агаша и выскочила.

Проруби зимними ночами сильно обмерзают, их каждое утро заново кайлить надо. Зато и драл Дюба за вход в парнушку с каждой хозяйки по рублю. Зайди кто бесплатно, так он, пожалуй, и утопит. Теперь он должен был парнушку разобрать, ведь скоро лед тронется, да, видимо, не успел.

Заушаечники сдирали с парнушки доски, кричали:

— Соломы тащи! Поджигай гадскую парнушку!

Понятно, что они хотели Дюбе насолить. Он как в мальчишечью игру вмешивается? Поймает заушаечного пацана, ага, мол, вражеский лазутчик! Снимет с него шапку и коньки, потом на толкучке загонит.

Садыс спрыгнул с саней, меня не предупредил и исчез куда-то. Пока я оглядывался, он появился вместе с Дюбой. Дюба опух с похмелья, волосы из-под шапки в разные стороны торчат, а в руке — ружье.

Дюба поднял ружье и стал на заушаечников наводить.

«Что ж это такое?! — подумал я. — Это ж не снежки, не игра! Как же можно в людей стрелять?» Смотрю, Садыс улыбнулся:

— Пимы сними!

— Зачем это? — спросил я.

— Сердце искать, оно теперь у тебя в пятке!

Хотел я ему тоже что-нибудь такое ответить, но тут прибежали к берегу отец и дядя. Дюба увидел их, ружьем замахал:

— Не подходи на два с половиной шага!

Дядя подвигался бочком:

— Чего ты? Я ведь только посмотреть — какого оно калибра! — Вдруг, обернувшись, дядя воскликнул: — А с парнушкой твоей что стало!

Дюба посмотрел в сторону парнушки, в этот момент дядя выбил у него ружье, сделал подножку, сел на Дюбу, отделил ствол от приклада и начал этим стволом Дюбу лупцевать:

— Не пу-гай де-тей! Зря форс не гни!

Потом дядя размахнулся и отправил ствол в прорубь, ту-да же бросил и приклад. Дюба искал в снегу шапку, всхлипывая, говорил дяде:

— Попомнишь… Такое же купишь, не то, не я буду…

Дядя посмотрел Дюбе прямо в глаза:

— Я тебе корову куплю без рогов и хвоста. Понял? Потихушник! Сундук деревенский!

Мать тоже прибежала на берег, потянула отца и дядю за рукава. Я пошел за ними. Мать говорила:

— Надо было милицию вызвать, а самим не ввязываться. Он потом знаете что может устроить?! Это ж баклан, бандит настоящий!

Дядя Петя ее успокаивал:

— Я таких губошлепов видал и через забор кидал!

Мать рассердилась:

— Тебе лишь бы кулаки почесать! Всегда во все такие дела надо ввязаться!

Дядя вздохнул и скромно сказал:

— Что же поделаешь, если я, может, единственный тут мужчина, на всей этой Ямской улице.

Мать прищурилась и ответила:

— А мне кажется, что ты на этой улице единственный трепач.

Но вот наступил праздник Первомая, и мать сама смогла убедиться, что зря так про дядю говорила, что второго такого мужчину не только на нашей улице, но и во всей артели «Вперед», а, может, и во всем городе не найти.

Каждый коллектив на демонстрацию собирался возле своего учреждения. Возле конторы артели «Вперед» собрались фотографы, портные, парикмахеры и часовщики. Мастера из «Точмеха» держались вместе, кучкой. Бынин завернул рукав пиджака и стал проверять время. А на руке у него — штук десять часов, одни над другими. Не для хвастовства. Этого дело требует. Бывает, что часы висят на гвоздике или лежат на верстаке и ходят отлично, а выдадут их клиенту — они или спешить или отставать начинают, а то и совсем станут. Вот и считается лучшим способом проверять часы на руке.

Отец оправлял красный бантик на лацкане пиджака, дядя шутил, отбивал на тротуаре чечетку черными ботинками, которые были так начищены, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Когда все работники артели собрались, председатель товарищ Елькин и технорук стали думать, кому дать знамя нести. Технорук сказал, что передовику, но товарищ Елькин не вполне с ним согласился. Передовики-то бывают разные. Скажем, Бынин — передовик, но если дать ему знамя нести, никакого эффекта не будет. Надо, чтобы труженики видели, что это, действительно, идет артель с гордым названием «Вперед». Знаменосец должен обладать хорошей внешностью. Пусть даже это будет не совсем передовик. Тут выяснилось, что стройнее и мужественнее дяди Пети во всей артели мужчины не найти.

— Только тебе переодеться нужно в спортивный костюм, — сказал товарищ Елькин.

Тут же кладовщик принес брюки, а курток не было. Дядя сказал, что может идти в майке. Когда он снял рубаху и все увидели его бицепсы, то поняли, что лучшего знаменосца быть не может. Правда, крокодил, кусающий себя за хвост, из-под майки был виден, но самую малость, только хвост и зубы, так что, кто эту татуировку раньше не видел, тому ни за что не догадаться, что там дальше — под майкой.

Началась демонстрация, и дядя шел впереди колонны, высоко держа знамя артели «Вперед», и на него глядели толпы людей. Мы с матерью тоже смотрели. Отца мы так и не увидели, он на людях стесняется, поэтому в центре колонны спрятался. Бынин же, наоборот, вылез в первый ряд, хотя его никто об этом не просил, шел вслед за дядей Петей и смотрел в небо, изо всех сил размахивая руками.

Потом прошли колонны других рабочих, и я гордился своим городом: сколько здесь разных предприятий! Работники спичфабрики пронесли огромную, сделанную из бревна спичку, картонный язык пламени поджигал картонную бочку с порохом, на которой сидел капиталист в дергуновском цилиндре. Перед колонной завода «Металлист» везли знамя на настоящем мотоцикле, рабочие, видно, его сами собрали, потому что одно колесо у него блестело никелем, а другое было черное, мотоцикл стрелял, как пулемет, и обдавал улицу сизым дымом. Прошли колонны фабрики карандашной дощечки, лесозавода, канатной мастерской и дрожжевого завода. Мне показалось, что запахло дрожжами, вспомнилось красное кирпичное здание на окраине города: там ничего не стучит, как на других фабриках, тишина, и из окон-бойниц идет такой запах, что дышать легко и приятно. Вот так пахнут дрожжи, когда их не одна осьмушка, а целые тонны. Некоторые старухи специально приходят к дрожжевому заводу подышать, чтобы бодрее себя чувствовать.

Мы с матерью пошли к памятнику погибшим борцам: за площадью, в сквере — каменная игла, и на ней фамилии людей, которых когда-то колчаковцы здесь расстреляли. Через некоторое время сюда подошли все работники артели во главе с товарищем Елькиным. Он положил к обелиску букет, снял шляпу, постоял, а потом задумчиво сказал:

— И я мог быть тут…

Все стали его просить, чтобы рассказал, как дело было, но он не захотел. Многие и так знают. Его ранили в грудь, он упал, притворился мертвым, а когда колчаковцы за лопатами пошли, незаметно уполз. Лежат теперь здесь борцы разных национальностей, мы иногда мимо проходим, о них и не думаем, привыкли. А представьте себя на их месте! Ведь все это — было! Я в тот майский день это особенно почувствовал, глядя на седую голову товарища Елькина. Даже сердце сжалось, хотя я никогда его в себе раньше не ощущал. Но потом я подумал, что всех богатеев-шкурников до моего рождения изгнали, значит, мне огорчаться теперь нечего, больше никому в скверах памятников ставить не придется.

В праздничные дни у нас в городе все жители вывешивают флаги, даже старорежимная бабка Федоренчиха укрепляет на своей избе красный флаг. Флаги на ветру полощутся, щелкают. На улицах всегда есть на что посмотреть. Вот в витрине книжного магазина сделали шалаш, и возле костра Владимир Ильич Ленин склонился над блокнотом, что-то пишет. Языки костра шевелятся, как настоящие. Над технологическим институтом лампочный паровоз крутит колесами. В витрине у рыбников сидит картонный рыбак с удочкой, поплавок в маленьком озерке покачивается. Рыбак сидит, сидит, потом р-раз! — на крючке сверкает настоящая рыбка!

Отец в этот праздник тоже сделал горожанам сюрприз. В окне мастерской кузнецы стучат по наковальне, которая установлена на земном шаре. Они людям счастье куют. Их, по рисункам художника Пинегина, из фанеры и папье-маше сделали воспитанники «Испра», а двигатель мой отец с Леней Зубаркиным изобрели. Внутри спрятаны два граммофонных механизма. Диски вращаются, приделанные к ним штифты нажимают на рычаги, приводят кузнецов в движение. Пока у одного механизма пружина раскручивается, другой надо заводить. Часовщики решили дежурить по четыре часа каждый. Сейчас отцова очередь. Мы входим в мастерскую, а там — все точмеховцы. Мастера сегодня такие нарядные: у каждого на пиджаке алый бантик, все аккуратно причесаны, кроме, разумеется, Андрона, ведь лысину не причешешь.

— Что ж вы здесь? — осведомляется отец. — Вам дежурить еще рано. Неужели не надоело в мастерской?

— Да, так вот, как-то… — отвечает за всех Бынин, — когда сидишь, работаешь, конечно, конца смены ждешь… А теперь праздники, вроде куда угодно идти можно, а ноги сами привели в мастерскую.

— Не в мастерской дело, — раздумчиво говорит Богохвалов, — мы, как старые супруги, ругаемся, ссоримся, того нам не хватает, этого, а разлучи нас на неделю — с тоски помрем.

— Одним словом — рабочий класс! — подводит итог Бынин.

— Какие мы рабочие! Мы же, понял, ничего не производим. Ремесленники мы, понял, вот кто! — оттопыривает нижнюю губу Штаневич.

— Как это не производим?! — обижается отец. — Ты зря не говори. Часов пока выпускают у нас мало, не каждый труженик может новые купить. Мы ему из старья сделаем — значит, хорошее настроение произведем, он вовремя придет и на работу, и на свидание. Только делать нужно так, чтобы часы точно шли, не отставали на пятьдесят лет. Ясно?

— Вы, понял, всегда на Штаневича, он у вас всегда виноват, — обижается Андрон.

— Это так, к слову, — начинает крутить ручку отец. — Знаете, братцы, может, наша мастерская через десять лет в небольшой заводик превратится. Завод хорошего настроения. А? Звучит?

— Верится с трудом, — качает головой Богохвалов, — до завода нам еще как до небес.

— Ну, выпуск часов, конечно, не осилим, а ты представь завод по ремонту бытовой техники. Белое здание, два десятка мастеров, станки. Что мы сейчас можем? Часы, гравировку, ну, камешек в колечко вставить. А пишущие, швейные машины кто у нас чинит? Старушка очки разобьет — куда обратиться? Зубаркин будет по совместительству киноаппараты налаживать, кино каждый день смотреть будем, — мечтает отец.

Да, отец не зря у начальства новые станки и приспособления выбивает. Недавно сам граверное дело изучил и Зубаркина натаскивал. Надо вам надпись на часах — приходите в «Точмех», Сначала металл покроют воском и пишут иголкой, потом в царапины кислоту пускают, а когда она металл выест, подправляют буквы резцом-грабштихелем. Над такой надписью полдня просидишь, зато она на всю жизнь, не то, что какие-нибудь каракули в тетрадке.

Бынин извлекает из-под верстака бутылку шампанского.

Хлопнула пробка. Зазвенели колпаки. Отец выпил свою порцию и вдруг прислонил руку к уху Бынина:

— Слышишь, Василий Андреевич?

— «Интернационал»! — восклицает Бынин. — Здорово!.. Но… постой, откуда такие часы, какой марки?

— Наша марка, марка «Точмеха», — смеется счастливый отец.

Мастера один за другим подходят послушать его музыкальные ручные часы. Никто из них не знает, сколько бессонных ночей провел отец над этой штукой, никто не знает, сколько раз он бегал на Подгорную улицу к знаменитому баяно-гармонному мастеру Бронникову, настраивал там маленькие штифтики, которые простым глазом, без лупы, не увидишь. Каждый такой стальной штифтик, соприкасаясь с особой шестеренкой, издавал определенную ноту. Тысячи штифтиков сточил и выбросил отец, прежде чем мастер Бронников одобрил звучание.

Ручные или карманные часы, которые каждую четверть часа играют какую-либо мелодию, называются репетиром, это большая редкость. Их выпускала одна швейцарская фирма и то недолго, видимо, выпуск таких часов обходился слишком дорого и был невыгоден. Но часов, которые играют «Интернационал» и сделаны вручную, еще не было. Мастера не знают, сколько работал над этими часами мой отец, но они понимают, чего это стоит! Они радостно пожимают руку отцу. Отец тоже улыбается:

— То ли еще будет, друзья, такое ли мы еще сумеем сделать. Если… если все будет хорошо…