Часы деревянные с боем

3. СНОВА ДОМА

В городе у нас несколько часовых. мастерских, и фурнитуру, то есть, запасные часовые части, доставать трудно. Вот, скажем, один из мастеров достал по случаю много часовых стрелок и знает, что у другого есть пружины. Он идет к нему и меняет пружины на стрелки. Мастера бывают разные. Есть крупнисты, то есть такие, которые могут только крупные часы починять: будильники, ходики, настольные часы. Есть специалисты по карманным часам, другие — по ручным. Мастера, который может выполнять любые работы, называют мастером первой руки.

Часовщики создают себе рекламу. У одного на вывеске написано: «Ремонт часов с гарантией». Заказчик идет, думает — здесь надежно. Действительно, ему тут выпишут гарантийное обязательство на шесть месяцев. И все шесть месяцев клиент будет бегать сюда — часы останавливаются. Весь шестимесячный срок часовщик будет переделывать свою работу, как сказано в гарантии, бесплатно. Себя и клиента замучает. Вот и выходит, что не всегда можно вывеске верить. Чаще всего бывает так: чем хуже мастер, тем красивее и внушительнее себе вывеску заказывает. В «Точмехе» вывеска не очень броская, зато сидят там большие мастера своего дела.

В последнее время отец стал долго засиживаться в мастерской — заказ сложный попался. Приехала на дергуновском фаэтоне старушка в старомодной шляпке, с которой на лицо свисала коричневая сеточка. Отец мне потом объяснил, что такая сеточка называется вуалькой.

Старушка приподняла двумя пальцами вуальку, заглянула в приемное окошечко и пожаловалась:

— Я всех часовых дел мастеров объехала, и никто не может выполнить мой заказ. Неужели не осталось настоящих умельцев? Неужели отмерла старинная профессия?

Отец всяких заказчиков видал, потому коротко сказал:

— Покажите, что у вас? — и протянул руку.

Старушка вышла из мастерской к фаэтону:

— Извозчик! Будьте настолько добры, занесите это в мастерскую. Осторожнее, прошу вас! Да осторожнее же. О, боже!..

Вошел Дергун, у него под мышкой было нечто продолговатое, завернутое в старинное стеганое одеяло. Сверток в приемное окно войти не мог, пришлось отворить дверь, старушка вошла вслед за Дергуном и все повторяла:

— Ах, осторожнее! Я вас умоляю!

Положили сверток на пол, развернули одеяло. В нем были деревянные часы, циферблат со старинными картинками: отец объяснил потом, что это — знаки зодиака. Корпус часов весь состоял из завитушек, удивительный был корпус, никогда, ни до этого, ни после, я не видал ничего подобного. Но мастеров этим не удивишь, мало ли какие бывают у часов корпуса и циферблаты. А вот когда отец вынул механизм, все мастера стали кружком и долго молчали.

Старушка сказала:

— Ну, конечно, и здесь мне ничего утешительного не скажут. Это ведь — восемнадцатый век. И сейчас нет такого умельца…

Отец даже кончик языка высунул, когда механизм осматривал. Он так всегда делает, когда выполняет очень сложную работу. Старушка все не могла успокоиться:

— Ну, конечно, и здесь не помогут. Теперь у всех — план.

А это антикварная вещь, наша фамильная вещь. И мой покойный муж Максимилиан…

— Та знал я твоего мужа! — неожиданно вмешался Дергун. — Никакой не Максильян, а обыкновенный Максим. Это он, как на тебе женился, барина из себе корчить зачал!

Старушка покраснела:

— Извозчик, я прошу вас не забываться!

— Ото ж и есть, шо я ничого не забувал…

Отец взял квитанционную книжку:

— За часами придете не скоро. Потребуется месяц, чтобы их восстановить и ход проверить. Механизм изготовлен из дерева.

За ремонт он со старушки взял совсем немного, как за обычный, хотя знал, что придется с часами изрядно повозиться. Он мог бы отремонтировать за это время десяток обычных часов, план выполнить и заработать. Но он считал, что авторитет мастерской тоже дорого стоит. Кроме того, как он сказал, про такой ремонт можно будет после внукам рассказывать. Часам-то почти три века!

Мастера в «Точмехе» вообще засиживаются поздно. И почти все они стараются отремонтировать часы на совесть. Только у дяди Пети пока еще плохо получается. Нетерпелив слишком. Точит, точит ось и вдруг как шваркнет ее вместе со станком об пол! Концы у оси такие, что простым глазом не увидишь. Нужно с час, а то и больше доводить ось до нужного диаметра и замерять ее микрометром. Вот, кажется, уже довел ось до кондиции, чуть-чуть еще подточить осталось. Резец, сделанный из старого надфиля, по-немецки грабштихель, чуть дрогнул в пальцах. И все! Отскочил конец оси! Как тут не взбелениться?! Но в том-то и дело, что у мастера должно быть терпение необычайное, осторожность сверхчеловеческая, чувствительность в пальцах должна быть, как у хорошего скрипача.

А когда кончится работа, в предвыходной день, мастера нередко идут в ресторан в городской сад. Там поужинают, погуляют вместе, поговорят, потом веселые домой расходятся.

Мы с матерью в такой день нередко к концу работы приходим в мастерскую, вместе с мастерами отправляемся гулять.

Вот пришли мы к семи вечера в «Точмех». Отец запирает дверь на тяжелые висячие замки. Мастера прихорашиваются. Кто запонки, кто галстук поправляет. Двинулись вперед по проспекту шумной компанией. Только мастер Штаневич сказал, что ему домой надо.

Живет он вдвоем с женой, но сад у него громадный, и огород тоже очень большой. Он свою усадьбу все время старается расширить за счет соседей. Возьмет и ночью начнет забор перестраивать, да так, чтобы хоть немного чужой земли прихватить. Если соседи возмущаются, он говорит:

— В этом месте надо линию забора выровнять, а то некрасиво…

Разводят они с женой кроликов, имеют пасеку, свиней держат. Все время в усадьбе возятся, устают. А ради чего? Все равно ведь им всего не съесть: и мед, и мясо, и овощи продают на базаре.

На центральном проспекте ветер с Томи несет запах мокрых тальников. Возле зданий часто стоят тележки мороженщиков. Прошу, чтобы купили мороженое. Старичок выдавливает порцию из жестяной вафельницы. Купили шоколадное, а есть еще яичное, сливочное, малиновое, кремовое, фруктовое — у каждого свой вкус.

Впереди показались буйно зазеленевшие макушки деревьев горсада, доносятся обрывки мелодии, которую исполняет невидимый пока оркестр. Мы проходим возле бочек с пивом, стоящих прямо на тротуаре, перед бочками — длиннющая очередь, позвякивают бидончики, графины.

— В ресторан! — командует отец.

Мы направляемся к странному зданию: его остроконечная крыша украшена шпилем и железным петушком, который поворачивается при каждом порыве ветра. Стен у здания нет, вместо них столбы, состоящие из завитушек, похожие на большие винты. Внутри этого здания прямо из пола растут пихты и березы, стволы их вверху проходят через потолок, а кроны шумят над крышей. Можно сесть за столик и опереться о ствол дерева. Интересно: сидишь в ресторане, а чувствуешь себя в лесу.

Наши сдвинули столики и рассаживаются вокруг пихты, я ствол могу рукой потрогать, он пахнет серой. Дядя Петя, многозначительно подмигнув Зубаркину, идет в противоположный угол зала, садится там за столик в одиночестве. Наши смотрят в его сторону, шепчутся.

Речь — об официантке Банковской. У нее муж строителем был, но строил все на свой лад. Поручат ему баню строить или, скажем, склад, а у него терем получается с резьбой. Закажут пивной ларек, а он выстроит избушку на курьих ножках, а продавщица ведь не баба-яга, ей в такой избушке торговать обидно.

Поручили ему строительство пионерских лагерей, дач — там его завитушки как раз к месту. Этот летний ресторан тоже он выстроил, потому Банковская здесь и работает. Ей, конечно, в любом ресторане рады: красивая, значит, клиентов всегда много. А она, как лето наступает, всегда в этот ресторанчик идет, потому что здесь ей муж вспоминается. Он погиб на охоте, надел меховую шапку, а кто-то подумал, что там в кустах скачет белка, выстрелил и попал Банковскому в голову.

Пять лет с той поры прошло, а Банковская ни на кого смотреть не хочет. Лицом, пышными волосами и бантиками она похожа на большую дорогую куклу. Но кукла неживая, а Банковская слишком даже живая, движется легко, как балерина.

Наши холостяки из мастерской за ней ухаживали и решили, что она неприступная, как крепость, даже разговаривать с ними не захотела. Дядя Петя, когда про это узнал, то сказал, что ему с ней подружиться — раз плюнуть. И они заключили пари. Он немым перед ней притворяется. Вот сейчас ей показывает на пальцах, мол, принесите, пожалуйста, то-то и то-то. А сам вдруг такой грустный сделался, хоть плачь и рыдай вместе с ним.

— Ну, артист, — восхищенно шепчет Зубаркин, — ему бы в цирк или на эстраду, талант!

— По-моему, мерзко это — с женщиной такие фокусы проделывать! — хмурится мать. — Вот взять да рассказать ей, какие вы свинские пари заключаете.

— И бросьте вы, Мотечка, — успокаивает ее мастер Исай Богохвалов, — и все равно у Пети ничего не получится. Банковская — это не та женщина, это — лед, северный полюс, и ей-богу же!

Мать смотрит на Банковскую пристально, как гипнотизер:

— Ничего особенного. Ноги, пожалуй, тонковаты. Конечно, кому что нравится… А ты чего воззрился! — вдруг оборачивается она к отцу. — Может, сам пойдешь, вместо Петьки к ней сядешь, слепым притворишься?

— Я — ничего… просто так… все смотрят и я тоже, — смутился отец. — Чего ты придираешься?

К нам подходит другая официантка, и отец делает заказ. Мне взяли котлету и лимонад, сами вино пьют. Блики солнца, пробиваясь сквозь хвою, падают на столы, на пол, играют в стаканах с вином. А я смотрю на дядю и глазам не верю: он там, у Банковской, так же, как я, пьет лимонад. Кто бы мог подумать? Ведь он так любит вино!

Дядя Петя поел. Банковская подходит к нему, лезет за сдачей в кармашек накрахмаленного фартучка, дядя придерживает ее руку, дескать, никакой сдачи не надо, за кого вы меня принимаете? Потупив взор, вежливо раскланивается. Из белоснежной рубашки выглядывает мощная загорелая шея, лицо торжественно-печальное — вылитая икона.

Вот он проходит мимо нас, словно незнакомый, только краешком глаза косит в сторону сада. Немного посидев для приличия, наши тоже идут.

— Ну, что, — обращается к дяде Зубаркин, — пустой номер? Говорили же, она на твои старания — ноль внимания.

— Вы обещанный ящик водки покупайте про запас, — отвечает дядя Петя. — Москва не сразу строилась, но все-таки стала больше всех городов. Вот так-то…

Мы забрели туда, где кончились аллеи и начались настоящие заросли, как в тайге. Часовщики все продолжают обсуждать дяди-Петино пари. Бынин хорохорится, что может тоже с Банковской познакомиться. Зубаркин добродушно подтрунивает над ним.

Говорят, Бынин младенцем с телеги свалился, от этого у него стали горбы. расти. Зря над ним подтрунивают. Он хоть и горбатый, но нравится мне больше нашего соседа Штаневича. Только вот упрямства в Бынине излишек и выпивает часто.

Бынин говорит Зубаркину запальчиво:

— Ты думаешь, если длинный вырос, то и мужчина? У мужчины характер должен быть мужской! Ясно?

— Характер! Вот будет драка и накладут тебе с твоим характером.

— Мне? Я лобовик! Ты еще пацан, лобовиков не знаешь!

— Если лобовик, так покажи, — просит дядя Петя.

Бынин встает, оглядывается:

— Несите доску и два гвоздя.

Дядя Петя отправляется на поиски. Бынин стоит, заложив руки за спину, ждет. Глаза у него глубокие, посмотришь в них, словно в озере тонешь, не поймешь — о чем он сейчас размышляет. Наверное, все-таки о Банковской, Дядя Петя оторвал где-то от забора доску, приколачивает ее между березами. Кирпич крошится, дядя Петя ругается, но старается приколотить как следует,

— Готово!

Бынин подходит, примеряется. Как раз на уровне его лба прибита доска. Дядя Петя знает, что делает.

— Может, не надо? — сомневается отец, Вместо ответа Бынин разбегается, руки отведены назад, голова выставлена вперед. Ударяет лбом доску. Треск. Доска разламывается пополам.

— Молодец! — кричит мать. — Ай да Бынин! Горный козел! Архар!

— Мура! — щурится дядя Петя. — Любой сможет…

— Попробуй, — говорит Бынин.

— Покажи-ка лоб, — просит дядя Петя. Ощупав ладонью бынинский лоб, отправляется за новой доской. На этот раз, мне кажется, он принес доску уже не такую толстую и, вроде, даже гниловатую. Быстро приколотив ее между деревьев, дядя Петя тоже разбегается и ударяется о доску лбом. Доска остается целой, а дядя с проклятиями отскакивает от нее. На лбу у него ссадина.

Мы идем прямой дорогой, по Горшковскому переулку, тропинкой, которая заросла высокой травой. Домики в оврагах с раскрытыми окнами, старушки на лавочках. Детвора играет в городки и в лапту.

Дома мать быстро накрывает на стол. Веселье продолжается. Люблю такие вечера, особенно, когда поют. Вот отец берет гитару и начинает наигрывать что-то одновременно грустное и веселое.

мягко звучит его голос.

подтягивает мать.

Такая песня, словно я черное кружево вижу, а в черном что-то светлое сияет. Мне кажется, они про себя поют. Может, отец, когда в деревню Томышево ездил и тайком вызывал мать на улицу, тоже просил ее надеть накидку потемнее.

Впервые отец увидел мою мать из окна своей мастерской. В новогодний вечер пошла она по проспекту с подругами гулять. Такие вечера и теперь бывают, когда морозец не сильный и снег крупный, и небо, и дворы черные, а где-нибудь одно окно светится. К такому окну всегда тянет, вот и их потянуло. Интересно им: все вокруг гуляют, пожилые даже, а этот сидит пинцетом ковыряет, а сам не старый.

У отца как раз работа срочная была, он ведь пока не сделает — не уйдет. Они снежками — бац, бац! Рассердился отец, на улицу выскочил. Вообще он застенчивый, но тут — довели. Поймал одну и в сугроб посадил, это как раз моя будущая мать оказалась. В валенки ей снег набился, отцу пришлось ее в мастерскую вести, валенки сушить, так и познакомились.

Отец ее Иван Иванович, узнав про это знакомство, немедленно мать из города с курсов обратно забрал. Он почему-то всех городских считал жуликами. Вот тогда, тайком приезжая в Томышево, мой отец, наверно, и просил ее отворить потихоньку калитку, а потом тайно увез в Томск.

Иван Иванович запретил про беглянку упоминать. Бабушка Мария Сергеевна приедет в Томск на базар картошку продавать, зайдет к нашим, отсыплет с полведерка, больше-то нельзя — дед догадается, он за каждую картошинку отчета требовал. А потом дед погиб из-за своего казацкого характера. Поспорил на рождество с соседом, что через его избу на кошевке переедет. Избу с одной стороны снегом занесло, разогнался дед, чтобы по сугробу на крышу влететь, да ногу лошадь сломала, а сам он убился. С тех пор дядя Петя и бабушка стали у нас жить, а тетя Шура еще раньше в Томск переехала.

Вновь вспомнил я про бабушку. Скучно что-то без нее стало, хоть она не очень-то разговорчивая, строгая. Вот так живешь рядом с человеком, иногда даже на него сердишься за что-то. А расстанешься с ним — и начинаешь понимать, что без этого человека тебе трудно, что ты его, оказывается, очень любишь. Жалко, что Софрона так далеко на работу послали. Редко будем теперь с ним, и с тетей Шурой, и с бабушкой видеться…

Отец откладывает гитару, говорит мастерам:

— Ну, ладно, хлопцы, прощаться будем. Хоть завтра и выходной, думаю я над этими деревянными часами поработать. Заинтересовали они меня, любопытный механизм…