Чужие степи – часть десятая

Глава 10

Закончив кофепитие, я сидел на брезенте посреди разобранных трофеев, вертел в пальцах «Красную Звезду» и пытался вспомнить. Не так давно где-то я уже видел нечто подобное.

И вдруг всплыла картинка. Первый день в болотном мире, когда я наблюдал за стойбищем из укрытия. Старик. Он сидел у костра, а на груди его, поверх лоскутной накидки, поблескивала медаль. Я тогда ещё подумал: откуда у дикаря советская награда? Но всё закрутилось, понеслось, я и забыл.

А теперь вспомнил.

Отложив орден, я посмотрел на коробку. Интуиция — штука странная. Она не объясняет, она просто тычет в спину: иди, проверь. Я уже научился ей доверять. Слишком много раз она спасала жизнь.

Поэтому вздохнул и начал собираться.

Но, наученный горьким опытом, решил не рисковать. Если этот поход опять закинет меня в какую-нибудь задницу, надо быть готовым ко всему. Я натянул трофейную разгрузку с кучей карманов. Напихал в неё магазины к М4 — штук шесть, не меньше. В подсумки — гранаты, четыре штуки. На пояс — нож в чехле, второй нож — в унт, за голенище, на всякий случай. Фонарь — налобный, ручной, батарейки свежие. В рюкзак кинул банку тушёнки, галеты, шоколад, флягу с водой, аптечку, и, подумав, сунул туда же дозиметр и коробку с орденами. Автомат — М4, с подствольным фонарём и коллиматором. Проверил магазин, передёрнул затвор.

Всё. Готовый хоть сейчас провалиться в другой мир, я вышел из автобуса и двинулся в сторону стойбища.

Идти не далеко, я и не торопился. Шёл медленно, внимательно глядя под ноги чтобы не провалиться в жижу. Дикари попадались навстречу, но не обращали внимания.

Стойбище жило своей жизнью. Женщины у котла, мужчины у шалашей, дети, бегающие между хижин. Я обошёл их стороной, направляясь к тому месту, где в прошлый раз видел старика. У костра его не было.

Я подошёл к женщине, помешивающей варево. Она даже головы не подняла. Я тронул её за плечо, — никакой реакции. Тогда я просто пошёл вдоль шалашей, заглядывая внутрь.

В первых трёх было пусто или сидели молодые дикари, тупо глядящие в стену. В четвёртой — женщина с ребёнком, оба неподвижные, как куклы.

Я уже начал терять надежду, когда добрался до самой маленькой хижины, стоявшей на отшибе, почти у самой свалки. Заглянул внутрь.

Там сидел он.

Старик. Маленький, высохший, сморщенный, как печёное яблоко. На нём была та же лоскутная накидка, и на груди, на грязной верёвке, болталась медаль «За отвагу» Он сидел на корточках, держал в руках деревянную миску и медленно, с каким-то отсутствующим видом, «ел» из неё ложкой. В миске была вода — обычная, мутноватая, какую они все здесь «едят».

Я шагнул внутрь. Старик не поднял головы. Присев напротив, на корточки, я оказался с ним лицом к лицу. Метр, не больше. Он продолжал жевать пустоту, глядя сквозь меня.

— Здравствуй, дед, — сказал я тихо.

Никакой реакции.

Я вытащил из рюкзака коробку с орденами, открыл, положил перед ним на землю. Старик замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он медленно, очень медленно, опустил взгляд на коробку.

Секунда. Другая. Третья.

Потом он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за всё время общения с дикарями я увидел не пустоту. Там было что-то другое. Тревога? Узнавание? Я не мог понять. Но это длилось лишь мгновение.

Он снова уставился в коробку, протянул сухую, узловатую руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцем «Красной Звезды». Погладил эмаль. Потом снова перевёл взгляд на меня.

И вдруг его губы шевельнулись. Он попытался что-то сказать. Из горла вырвался хрип, щелчок, ещё один. Он говорил так же как и все они, но я видел что он пытается сказать что-то на «человеческом».

— Ты… — выдавил он наконец. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты… живой?

Я вздрогнул. Он говорил на русском.

— Да, — сказал я. — Живой.

Дед уставился на меня как на приведение. Челюсть его отвисла, глаза, до этого пустые, вдруг наполнились чем-то похожим на изумление. Он закашлялся — сухо, надсадно, схватился за горло, защёлкал, пытаясь прочистить голосовые связки. Я уже хотел протянуть ему воду, но он справился сам. Прокашлялся ещё раз, шумно выдохнул и вдруг выдал:

— Выпить есть?

Я опешил. Из всех вопросов, которые я ожидал услышать от первого заговорившего дикаря, этот был где-то в самом низу списка.

— Что? — переспросил я, думая, что ослышался.

Дед покряхтел, пошевелил челюстью, будто разминая замёрзшие мышцы, и несмело, но вполне отчётливо щёлкнул себя пальцем по горлу. Жест, понятный во всех мирах и во все времена. Жест, приглашающий выпить.

Я смотрел на него и не верил своим глазам. Минуту назад он был таким же пустым, как все остальные дикари, — ел воду, смотрел в стену, не реагировал на внешние раздражители. А теперь — просит водку человеческим голосом.

Я кивнул, вскочил и рысцой побежал к автобусу.

Русский язык. Жест. Осмысленный взгляд. Это был не просто дикарь — это был человек. Когда-то. Может, такой же, как я, занесённый сюда, в этот болотный ад, и постепенно потерявший себя. А может, один из первых, кто попал сюда много лет назад и выжил, но превратился в это.

Я влетел в автобус, лихорадочно оглядывая запасы. Водка. Где водка?

Вспомнил — в углу, за рюкзаками, стояли две бутылки «Русского стандарта». Те что из «Пятёрочки». Я схватил обе, прижал к груди. Подумав, прихватил из набора пластиковые стаканчики, ложки, вилки, тарелки — всё в рюкзак, на всякий случай. Потом выгреб из запасов паёк — банку тушёнки, галеты, шоколадку. Задержался на мгновение, и добавил еще пачку Мальборо.

Бегом обратно, перепрыгивая через лужи жижи, огибая горы покрышек. В голове стучала одна мысль: только бы он не передумал, только бы не ушёл обратно в свой транс, только бы дождался.

Запыхавшись, я влетел в хижину.

Дед сидел на том же месте. Он даже не шевельнулся, только перевёл взгляд с пустоты на меня, потом на бутылки в моих руках. И на его лице мелькнуло что-то похожее на довольную усмешку.

Я опустился на корточки напротив, поставил между нами бутылки и припасы. Дед смотрел на них с таким выражением, будто ему явилось чудо. Может, так оно и было — для существа, которое годы «ело» одну только солоноватую воду из котла, настоящая еда и магазинная водка должны были казаться чем-то запредельным.

Разложив тарелки — пластиковые, из набора, — я открыл консервы ножом, вывалил тушёнку в одну миску, галеты насыпал в другую. Шоколад наломал кусками. Дед следил за каждым моим движением, не отрывая глаз. Руки его мелко дрожали — то ли от нетерпения, то ли от слабости.

Я открутил пробку с первой бутылки, разлил водку по стаканчикам. По пятьдесят грамм, не больше.

— Ну, — сказал я, поднимая свой. — Давай.

Дед схватил стаканчик трясущимися пальцами, поднёс ко рту, понюхал и зажмурился с таким блаженством, будто вдохнул аромат рая. Потом опрокинул в рот одним движением. Выдохнул, закашлялся, схватился за грудь, но глаза его сияли.

— Хорошо-то как… — прохрипел он. — Господи, хорошо…

Я тоже выпил. Водка обожгла горло, разлилась теплом по желудку. Я протянул деду ложку, ткнул в миску с тушёнкой.

— Ешь. Закусывай.

Он не заставил себя упрашивать. Ложка ходила в его руке с неожиданной сноровкой — видно, навык не до конца утратился. Он ел жадно, торопливо, облизывая ложку после каждого куска. Я пододвинул галеты, шоколад — всё шло в ход.

— Вкусно? — спросил я, когда он немного угомонился.

— Вкусно, — выдохнул он. — Словно домой вернулся.

Я разлил по второй.

На этот раз пили медленнее. Дед закусывал шоколадом, кивал, довольно жмурился. Водка делала своё дело — он расслаблялся, движения становились плавнее, взгляд осмысленнее. Я не торопил, не задавал вопросов. Пусть войдёт в колею, пусть привыкнет к тому, что он снова человек, а не часть этого болотного пейзажа.

После третьей дед совсем разомлел. Он откинулся к стене хижины, прикрыл глаза, и на губах его блуждала блаженная улыбка. Я достал сигареты, закурил сам, протянул пачку ему. Он открыл глаза, посмотрел на сигарету, как на диво, взял, понюхал, прикурил от моей зажигалки. Затянулся, закашлялся, но не выбросил. Сидел, курил, щурился от дыма.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Словно и не было ничего. Словно сейчас проснусь в своей постели, а жинка моя, будет блинчики печь.

Я молчал, ждал.

Он выпустил дым, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И вдруг спросил:

— Василий?

Я замер. В голове словно петарда взорвалась.

— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

Он повторил, уже увереннее:

— Тебя ж Василием звать? Я не ошибся?

— А ты… — я запнулся. — А ты откуда знаешь?

Дед усмехнулся, налил себе ещё половину стаканчика — рука уже не дрожала. Выпил, закусил галетой, откинулся назад.

— Я ж свой, Вася. С третьей улицы, Семенов Пашка, не помнишь разве?

Я сидел, открыв рот. Мысли путались, прыгали.

— Погоди, — сказал я. — Пашка? С третьей? Это как?

— Да вот так, — ответил он. — Не смотри что я старый такой, в Болоте время по другому течет, по своему. У вас там год, а тут все пять, может и больше.

— Но как ты здесь оказался? — продолжал недоумевать я.

— Обычно. Тогда, в самом начале, периметр мы проверяли. И вдруг видим — рябь в воздухе. Ну, как марево от костра. Машину остановили — «буханка» у нас была — и пошли глянуть. Первым полез Гришка, прошёл, как сквозь стену. Мы стоим, глазами хлопаем. Потом второй — за ним. Третий. Я последним был. Шагнул — и вот он я. А портал за мной закрылся.

Я слушал и не верил. Тот день я помнил хорошо. Пропала связь с патрульной группой. Мы тогда всей толпой выдвинулись на поиски, облазили всё вокруг. Нашли только «буханку» — пустую, стоящую в лесу. Ни следов, ни крови, ничего. В то время загадок было много, мы ещё не понимали, что происходит. Подумали, может, ушли куда, или сожрали их, или еще что. Вскоре и забыли — другие заботы появились.

Но я точно помнил: в той группе были мужики лет тридцати, не старше. Гришка, Степан, ещё двое. А этому деду, по ощущениям, под сотню.

— Не может быть, — сказал я. — Тех мужиков я помню. Молодые все. А тебе…

— А мне сколько, по-твоему? — перебил он.

— Восемьдесят, девяносто?

Он горько усмехнулся, покачал головой.

— Когда я сюда попал, мне двадцать девять было. А здесь… Здесь время иначе течёт. Я уже не знаю, сколько лет прошло. Может, пятьдесят, может, сто. Я сбился со счёта, Вася. Совсем сбился.

Я смотрел на него и пытался осмыслить услышанное. Двадцать девять. Сейчас — под сотню. Значит, в этом мире время идёт иначе. Или он стареет быстрее. Или…

— А остальные где? — спросил я.

Дед махнул рукой.

— Нету. Перевелись. Кто умер, кто сам себя потерял. Ты видел наших? Это ж не люди уже. Куклы. Я тоже таким был, пока ты не пришёл с этой… — он кивнул на коробку с орденами. — Словно встряхнуло меня. Вспомнил.

Он замолчал, уставился в стену. Я молчал тоже, переваривая информацию.

Болотный мир. Старение. Время. Люди, превратившиеся в кукол. И старик, который пятнадцать лет назад был молодым мужиком, а теперь сидит передо мной дряхлой развалиной.

— А медаль? — спросил я, показывая на его грудь. — Откуда?

Он опустил глаза, потрогал пальцем потускневший металл.

— Дедова. Моего деда, по матери. Я всегда с собой носил, на счастье. И сюда принёс. Единственное, что от той жизни осталось.

Мы сидели молча. Докурили. Я разлил остатки первой бутылки.

— Ну, — сказал дед, поднимая стаканчик. — За встречу, Вася.

— За встречу, — ответил я.

Мы выпили, закурили. В хижине плавал сизый дым, смешиваясь с запахом тушёнки и водки. Дед блаженно щурился, иногда покачивая головой, словно всё ещё не веря, что это происходит наяву.

— Слушай, — я воспользовался паузой, — а кто вообще такие? Ну, остальные? И почему они таскают всякий хлам?

Дед помолчал, глядя в пустоту. Потом налил себе ещё немного водки в стаканчик. Выпил, поморщился, крякнул и только тогда ответил.

— А я-то откуда знаю? — голос у него был усталый, равнодушный.

Я удивлённо поднял брови. Такого ответа я не ожидал. После всего, что он рассказал, после того, как он заговорил, вспомнил моё имя, — и вдруг такое?

— Ты серьёзно? — переспросил я. — Ты тут… сколько лет? И ничего не знаешь?

Дед посмотрел на меня долгим, мутноватым взглядом. Потом обвёл рукой пространство вокруг — хижину, серый свет за входом, силуэты дикарей, копошащихся у костра.

— Эта дыра, — сказал он медленно, — она буферная зона. Понимаешь? Отсюда можно в любой мир пройти. Если знаешь как. А мы… — он кивнул в сторону стойбища, — ну, эти, друзья мои, мы тут вроде роботов. Запрограммированных на определённые действия. Ходим, таскаем хлам, спим. И так по кругу. Годами.

Я слушал, кивая, но понимая.

— А кто запрограммировал? — спросил я прямо.

Дед долго молчал. Потом пожал плечами — вяло, равнодушно, как будто его это уже не касалось.

— Не знаю, Вася. Не знаю. Может, эта зона сама так устроена. Может, мы когда-то были людьми, а теперь просто… выполняем. Я вот сегодня, при тебе, очнулся. А завтра, может, снова в куклу превращусь. Или не превращусь. Я уже ничего не понимаю.

Я вспомнил расстрел у портала. Четыре фигуры, упавшие в снег под автоматными очередями.

— Я видел, как четверых ваших застрелили, — сказал я. — Прямо у портала. Убили всех.

Дед отмахнулся — устало, даже брезгливо.

— Не переживай. Ночь обновит. Они снова сюда придут. Они ж не люди. Не настоящие. Их убить нельзя — только на время убрать. Сколько ни трави — всё равно вернутся.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри шевелится холодок. Ночь обновит. Не люди. Не настоящие.

— Но ты? — спросил я тихо. — Ты же настоящий?

Дед посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на боль.

— Не знаю, Вася. Честно — не знаю. Может, уже и нет.

Я помолчал, переваривая услышанное. Потом полез за второй бутылкой. Открутил пробку, разлил по стаканчикам, мы выпили, закусили шоколадом. Дед жевал медленно, смакуя, словно забытый вкус возвращал его к жизни.

— Слушай, — спросил я, когда пауза затянулась. — А вернуться можно? В Степь, в станицу?

Дед пожал плечами. Вяло, без интереса. Пожевал ещё, проглотил, отпил воды из своей миски — той из которой «ел» пустоту. Потом сказал:

— Можно, наверное.

Я ждал продолжения. Но он молчал.

— И? — не выдержал я. — Как?

— Не знаю, — ответил он просто. — Не знаю, Вася.

— Ты что же, по мирам не ходил? — спросил я. — С этими, за хламом?

— Ходил, — дед кивнул, отправил в рот ещё кусок тушёнки, запил шоколадом. — Ходил, конечно. Много раз.

— Тогда должен знать! — я подался вперёд. — Должен помнить, как открывать эти порталы, как настраиваться, как выбирать нужный мир!

Дед посмотрел на меня долгим, мутноватым взглядом. В глазах его плескалась усталость и что-то ещё — может быть сожаление.

— Должен, — согласился он. — И знаю наверное. Точнее знал. Пока ты мне награды не показал.

— В смысле?

— Ну, — он развёл руками, — пока я в кукле ходил, я всё делал на автомате. Вставал, шёл, таскал железо, возвращался, спал. И помнил, как это делать. А сейчас… сейчас я человеком стал. Вспомнил, кто я, откуда, как меня зовут. А вместе с этим — забыл, как быть куклой. Как ходить в другие миры, как открывать порталы. Всё забыл, Вася. Понимаешь?

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает разочарование. Найти человека, который всё знает, — и он забыл.

— Не переживай, — сказал дед, заметив моё лицо. — Придумаем что-нибудь. Ты вон какой шустрый, раз до меня добрался. Придумаем.

Он помолчал, потом снова потянулся к бутылке.

— А пока давай ещё по одной. И я спать. Устал чего-то. Столько лет не говорил — и тут сразу разговорился. Непривычно.

Я вздохнул, разлил по половине стаканчика. Мы чокнулись, выпили. Дед закусил шоколадом, откинулся к стене и прикрыл глаза.

— Ты это… заходи, если что, — пробормотал он. — Поговорим ещё. Может, вспомню чего.

Я кивнул, хотя он уже не видел. Бутылку забрал, остатки закуски не стал забирать, да еще оставил ему пачку галет и плитку шоколада — пусть будет.

Вышел из хижины, прикрыл за собой полог и побрёл к автобусу, перебирая в голове услышанное.