Чужие степи – часть десятая

Глава 3

Я завёл УАЗ, развернулся и погнал обратно, туда, где среди руин должно было появится марево портала. Двигатель урчал ровно и уверенно, будто старый рабочий конь, знающий, что от него требуется, а широкие зубастые колёса с хрустом перемалывали битый кирпич, стекло и то, что ещё недавно было частью чьей-то жизни. Город мелькал за мутными стёклами — мёртвый, серый, навсегда застывший в агонии, с высохшими телами и остовами машин, но я уже давно перестал обращать на это внимание, сосредоточившись только на дороге и собственных мыслях.

На перекрёстке, где трасса уходила в сторону центра, я притормозил. Слева стояло здание, которое даже в этом аду сохранило узнаваемые черты. Типовой отдел полиции районного масштаба — трёхэтажная коробка из серого кирпича, с облупившейся краской на фасаде и покосившейся вывеской «Отдел МВД России по…». Над крышей — флагшток без флага, на площади перед зданием — целая стоянка машин. Штук десять, не меньше. Патриоты, патрульные «Приоры» и «Тойоты», пара микроавтобусов — всё с полицейской раскраской, всё брошенное, частично сгоревшее.

Я заглушил двигатель, вышел, подошёл ближе.

Машины были расстреляны. Пулевые отверстия в дверях, разбитые стёкла, на асфальте — тёмные пятна, которые снег не смог скрыть полностью. У одного УАЗа дверь была распахнута, из кабины свисала рука в синем рукаве. Я не стал подходить — и так всё ясно.

Вход в отдел был распахнут настежь. Тяжёлая металлическая дверь сорвана с петель и валялась в вестибюле, придавленная обломками мебели. Я перешагнул порог, включил фонарик.

Дежурная часть. Стойка опрокинута, на полу горы гильз. Пулевые отверстия в стенах, в потолке, в разбитых мониторах. И тела. Трое в форме — лежат у стойки, у стены, в углу. Состояние у них было разным. Один — почти скелет, обтянутый высохшей кожей, форма висит лохмотьями. Второй — мумифицированный, но лучше сохранившийся, даже черты лица угадываются. А третий — тот, что в углу, — выглядел почти свежим. Кожа сероватая, но не высохшая, глаза провалились, но не истлел. И главное — на лице и руках следы укусов, отгрызенные пальцы. Крысы.

Я перешагнул через них и пошёл дальше.

Кабинеты. Везде одно и то же — следы боя, гильзы, трупы. И везде одна и та же картина: одни тела превратились в мумии, другие — в скелеты, третьи — будто умерли месяц назад, не больше. В одном помещении, похожем на оружейку, дверь была взорвана. Внутри — пусто. Только на полу валялся истлевший труп в камуфляже, сжимающий в руке трубу. Этот точно был из мародёров — одет по-граждански, только разгрузка военная.

На втором этаже повторилось то же самое. В кабинете начальника — тело в полковничьих погонах. Пистолет в руке, висок разворочен. Не дался. И мумифицирован почти идеально — кожа тёмная, плотная, черты лица заострились, но форма цела.

В актовом зале я насчитал семерых. В форме и без. Среди тел — два почти свежих, остальные — в разной стадии разложения.

Я вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха. Мысли крутились вокруг увиденного.

Разное состояние трупов объяснялось просто, если знать, как работает радиация и время. Основной удар здесь был давно — может, полгода назад. Те, кто погиб в первые дни, мумифицировались. Холод, сухость, отсутствие насекомых зимой — всё это способствует естественной консервации. А радиация, хоть и замедляет разложение, убивая бактерии, но не останавливает его полностью. Потом, когда потеплело, когда начали разлагаться те, кто лежал в более влажных местах, — появились крысы. Они жрут всё, и радиация им не помеха.

Но свежие трупы… Те, что умерли месяц-два назад, — это другая история. Кто-то выжил после первой волны. Кто-то вернулся. Может, мародёры, которые унесли оружие, потом пришли за добавкой. Может, просто люди искали убежище, нарвались на засаду. Крысы, кстати, до свежих добрались быстрее, чем до мумий — те сухие, невкусные.

Я сел в УАЗ, завёл двигатель. Картина сложилась чётко. В этом городе война шла в несколько этапов. Сначала — удар, хаос, мародёры, полиция. Потом — затишье. Потом — новые люди, новые смерти. И так до тех пор, пока не остались только крысы.

Погруженный в свои мрачные размышления, через двадцать минут езды по разбитым улицам я выбрался к знакомым развалинам, за которыми открывалась поляна. Она встретила меня тишиной — дикарей не было, и я не мог с уверенностью сказать, прошли ли они уже туда или ещё не вернулись из своего похода, но гадать было некогда.

Подогнав УАЗ вплотную к границе марева, я оставил двигатель работать на холостых, и несколько секунд просто смотрел, как передний бампер почти касается дрожащего, искажённого воздуха, за которым угадывался иной мир. Глубоко выдохнув, включил первую передачу и медленно, очень медленно, буквально по сантиметру, въехал в эту колеблющуюся стену.

Переход оказался странным — не похожим ни на один из тех, что я испытывал раньше. На какую-то бесконечную секунду всё вокруг потеряло цвет, превратившись в чёрно-белый снимок, выцветший и плоский. Двигатель взревел, но звук ушёл куда-то в сторону, приглушился, будто его накрыли ватным одеялом. Колёса потеряли опору, и я на миг испугался, что проваливаюсь, тону в этой серой бездне без дна и края.

Но уже через мгновение УАЗ чихнул выхлопной трубой, дёрнулся и выкатился на относительно твёрдую землю по ту сторону.

Болотный мир встретил меня привычным серым светом, чёрными силуэтами мёртвых деревьев и чавкающей жижей под колёсами. Знакомый до рези в глазах запах гнили и сырости ударил в ноздри, мгновенно перебивая даже ту въевшуюся в одежду трупную вонь, которую я притащил из мира «Пятёрочки».

Я огляделся. По эту сторону поляна тоже оказалась пуста — ни пёстрых фигур дикарей, ни свежих следов, а значит, они всё ещё там, в том городе, методично собирают свой бесконечный хлам. Встречаться с ними прямо сейчас я не боялся — убедившись за прошедшие недели что им на меня глубоко плевать, — но и ждать их здесь не видел смысла. Рано или поздно они выйдут из марева, увидят машину и, скорее всего, просто не обратят на неё внимания, приняв за очередную железяку, которую можно будет когда-нибудь «затрофеить».

Дорогу к посёлку и к «моей» свалке я знал уже наизусть, УАЗ шёл по жиже на удивление уверенно — широкие зубастые колёса почти не проваливались даже в самых гиблых местах. Я петлял между чёрными стволами, ориентируясь по памяти и стараясь подобраться к свалке с той стороны, которая не просматривалась из посёлка, чтобы лишний раз не мозолить глаза дикарям.

Минут через двадцать лес начал редеть, и впереди показались знакомые очертания — горы покрышек, ржавые кузова, груды искорёженного металла, среди которых стоял мой автобус.

Добравшись до места, я припарковал УАЗ рядом с облезлым «РАФиком», заглушил двигатель и выбрался наружу, с наслаждением потягиваясь и разминая затёкшие от долгого сидения мышцы. Возвращение из очередной пространственной дыры каждый раз воспринималось мной как что-то удивительно радостное — словно я возвращался домой после долгого и опасного путешествия, хотя домом эту промозглую свалку не мог назвать даже с натяжкой.

Привычно достав из автобуса туристическую плитку, я пристроил её на приспособленную вместо стола железку и поставил сверху банку с тушёнкой. Рядом примостил бутылку колы и пачку галет, после чего чиркнул зажигалкой. Плитка загорелась ровным синим пламенем, внося этим маленьким живым огоньком хоть какие-то краски в безнадёжно серый мир.

Глядя на огонь и прихлёбывая колу, я поймал себя на мысли, что в последнее время всё чаще задумываюсь о дикарях. Иной раз, глядя на их разноцветные лохмотья — розовые, жёлтые, ядовито-зелёные, — я начинал подозревать, что не всё в них механическое и пустое. Ведь зачем существам, лишённым эмоций и индивидуальности, так старательно разукрашивать себя, если не из стремления к красоте?

Решив, что повод сегодня более чем достаточный, я полез в «автодом» и извлёк оттуда бутылку «Hennessy». Осталось в ней, правда, совсем немного — на донышке, грамм сто, не больше, — но для того чтобы насладиться вкусом, мне хватит и этого.

Вылив остатки коньяка в алюминиевую кружку, я сделал осторожный глоток.

Тёплый, тягучий, с дубовыми нотками и долгим, обволакивающим послевкусием. Хороший коньяк, ничего не скажешь. Жаль, что в «Пятерочке» второй такой не было, да и потом, сколько я не бродил по торговому, винно-водочный мне не попадался. Водка, конечно, имелась в запасе, две полные бутылки так и лежали припрятанные, но водку я никогда не любил. Пил, когда надо было, когда не оставалось выбора или когда хотелось побыстрее отрубиться, но при возможности всегда предпочитал коньяк.

Покончив с тушёнкой и галетами, я ещё немного посидел, наслаждаясь разливающимся по телу «коньячным» теплом. Мысли мои текли медленно и спокойно, серый свет болотного мира перестал казаться таким уж давящим, а привычное копошение дикарей в посёлке — доносившееся оттуда щёлканье и шорохи — воспринималось почти как успокаивающий фон.

Взглянув на будильник и прикинув, что до наступления ночи у меня есть ещё пара часов, я решил не откладывать дело в долгий ящик. Достал из автобуса кейс, поставил его на капот УАЗа и откинул искорёженную крышку.

Прибор по прежнему лежал в амортизирующих ложементах — холодный, матовый, похожий на какой-то сложный тепловизор. Я осторожно извлёк его и принявшись разглядывать, заметил то, чему раньше не придавал значения. На задней панели, среди штекеров и разъёмов, обнаружилась пара отверстий с подпружиненными зажимными контактами — куда можно подключать голые провода.

Присвистнув от неожиданной догадки, я подумал что если есть такой вход, наверняка он для обычной сети в 220 вольт. Конечно сто процентной уверенности у меня не было, но интуиция молчала, и никаких дурных предчувствий не появлялось.

Вытащив генератор из багажника УАЗа, я поставил его на землю и уже собрался дёргать шнур стартера, как вдруг краем глаза заметил какое-то движение.

К свалке, со стороны посёлка, неторопливо приближались дикари.

Я замер, вглядываясь в серый сумрак между грудами хлама. Трое — те с которыми я ходил в мир «Пятёрочки», медленно брели через завалы, волоча за собой очередную порцию добычи. Они даже не взглянули в мою сторону — ни на УАЗ, ни на меня, замершего с генератором в руках, ни на открытый кейс с прибором.

Хоть и привычный к отсутствию внимания, я облегчённо выдохнул. Ну конечно, им на всё наплевать — я уже давно стал для них частью пейзажа, такой же незаметной и неважной, как эти горы ржавого металлолома.

Как только дикари исчезли из виду, я вернулся к генератору и решительно дёрнул шнур стартера. Раз. Другой. Двигатель чихнул, закашлялся и через секунду затарахтел ровно, устойчиво, наполняя окрестности привычным для слуха, но таким непривычным для этого мира звуком. Стрелка вольтметра на корпусе дёрнулась и уверенно замерла на отметке 220 вольт.

Ток был.

Взяв заранее приготовленный кабель с обычной европейской вилкой на одном конце и зачищенными жилами на другом, я аккуратно вставил оголённые провода в подпружиненные контакты на задней панели прибора, вилку же воткнул в гнездо генератора.

Руки на мгновение замерли, зависнув над прибором. Вдруг не заработает? Вдруг я ошибся, и блок питания внутри всё-таки не рассчитан на такое напряжение, и прибор сейчас просто взорвётся?

Но ничего не произошло — или, наоборот, произошло именно то на что я надеялся. Прибор заработал.

Сначала внутри раздался тихий, едва различимый на фоне работающего генератора высокочастотный писк. Потом на передней панели загорелся зелёный светодиод. И наконец экран, до этого мёртвый и тёмный, мигнул и ожил.

Я смотрел на это маленькое техническое воскрешение и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое, похожее на детский восторг, когда в новогоднюю ночь вдруг загорается ёлка.

Работает. Работает, чёрт возьми!

Осторожно, словно боясь спугнуть, я взял прибор в руки. Экран отображал какие-то цифры, графики, символы, значения которых я не понимал, но общий смысл частично улавливал. Английский, конечно, не мой родной язык, но некоторые слова я знал.

«Поиск сигнала».

«Сканирование частот».

И наконец — «Обнаружено 7 активных источников».

Семь. Семь чего? Семь миров, до которых этот прибор мог дотянуться? Или что?

Дрожащими от волнения пальцами я ткнул одну из кнопок на панели, и экран переключился. Появилась шкала, похожая на спектрограмму, с пиками разной высоты — одни едва заметно пульсировали у нижней границы, другие взлетали почти под потолок. Самый высокий пик, уверенно доминирующий над остальными, был помечен короткой надписью: «Primary Anchor — 87 % match».

«Primary Anchor» — это, видимо, то что прибор считает основным. Восемьдесят семь процентов совпадения — с чем? С моими параметрами? С параметрами этого места?

Я осторожно повернул прибор, разглядывая его со всех сторон. На верхней панели обнаружилось несколько тумблеров и четыре кнопки — две с надписями «Mode» и «Set», ещё две — просто стрелки, вверх и вниз. Над ними — маленький жидкокристаллический дисплей, на котором сейчас отображалась та же самая спектрограмма с семью пиками.

Палец сам потянулся к кнопкам, но в последний момент я отдёрнул руку. А вдруг сейчас что-нибудь нажму и прибор либо сломается, либо, наоборот, активирует портал прямо здесь, прямо сейчас, засосав меня неизвестно куда?

От этой мысли стало не по себе.

Я поставил прибор на капот УАЗа и просто смотрел на него, пытаясь успокоиться и мыслить логически. Техника — это не магия. У неё есть логика, есть интерфейс, и есть одно правило: если не знаешь, что делает кнопка, не нажимай. Сначала разберись в логике, потом действуй.

Я решил начать с самого простого — с надписей. «Mode» — режим. «Set» — установить. Стрелки — для навигации по меню. Значит, внутри прибора есть какое-то меню, какие-то настройки.

Я осторожно, одним пальцем, нажал «Mode».

Экран мигнул и переключился. Вместо спектрограммы появился список:

1. Frequency scan

2. Anchor calibration

3. Manual tuning

4. Power settings

5. System info

Пять пунктов. Курсор мигал на первом. Я выдохнул — кажется, ничего страшного не случилось. Прибор просто переключил режим отображения.

Стрелками я попробовал перемещаться по списку. Работало. Вниз, вверх, всё чётко. На третьем пункте замер, раздумывая. «Ручная настройка» — это звучало заманчиво, но и опасно. Я мог случайно выставить какую-то частоту, и портал открылся бы там, где не надо.

Лучше начать с последнего. «System info» — информация о системе. Там должно быть что-то базовое, от чего точно не случится катастрофы.

Я нажал «Set».

Экран переключился на страницу с данными. Пошли строки, цифры, какие-то технические параметры. Версия прошивки — 2.1.7. Серийный номер — длинный, с буквами и цифрами. Напряжение питания — 218 вольт, частота — 50 герц, ток — 0.4 ампера. Значит, прибор жрал всего около ста ватт — генератор тянул играючи.

Дальше шли параметры, в которых я не понимал ни черта. Коэффициенты, калибровки, какие-то «phase offset» и «harmonic distortion». Я пролистал несколько страниц, но ничего полезного для себя не нашёл.

Вернулся в главное меню. Теперь пункт второй — «Anchor calibration». Калибровка чего-то. Звучало важно. Может, это настройка на конкретный мир?

Я нажал «Set».

Экран показал текущие параметры. «Primary anchor: unknown. Confidence: 87 %». Неизвестно. Восемьдесят семь процентов.

Мысли путались, прыгали с одного на другое. Хотелось нажать все кнопки сразу, чтобы прибор выдал готовое решение — вот кнопка «дом», нажми и окажешься в станице. Но я понимал, что так не бывает. Техника требует понимания. А у меня его не было.

Продолжая знакомство с прибором, я вернулся в главное меню и всё-таки выбрал третий пункт — «Manual tuning».

Экран изменился. Появилась шкала, похожая на эквалайзер, с бегунками и цифровыми значениями. Частота, амплитуда, фаза — и в самом низу, отдельно, опция «Force open». Открыть что-то.

Новое меню?

Палец завис над кнопкой. А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг откроется портал прямо здесь, прямо сейчас? И что тогда?

Но любопытство пересилило.

Я нажал «Set», потом ещё раз «Set» в режиме ручной настройки, и экран мигнул, показывая: «Forcing anchor connection… Stand by».

Прибор загудел громче. Генератор натужно затарахтел, стрелка вольтметра дёрнулась. Я смотрел на экран, затаив дыхание.

Секунда. Две. Три.

Воздух передо мной дрогнул.

Сначала появилась рябь, как над раскалённым асфальтом. Потом рябь сгустилась, стала плотнее, и вдруг — портал открылся. Метрах в пяти от автобуса, прямо между грудами покрышек, висело марево.

Я вскочил, забыв про прибор. Неужели получилось? Неужели это — Степь?

Портал висел в воздухе метрах в пяти от автобуса, чуть подрагивая. Я шагнул ближе, заглядывая внутрь, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь колеблющуюся пелену.

Серый снег, холод, тяжелые тучи над головой. Мой родной мир?

Я шагнул в портал, не раздумывая больше ни секунды. Переход был резким — хлопок в ушах, перепад давления, от которого заложило нос, и вот я уже стою возле подъезда панельной девятиэтажки по колено в снегу, а за спиной, всего в каком-то метре, висит марево портала. Я огляделся. Двор был пуст, только серый снег который ветер сдул в небольшие сугробики вдоль стен. Девятиэтажка стояла целая, если не считать выбитых стёкол и чёрных провалов окон.

Подъездная дверь была распахнута настежь, и я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, подошёл ближе, заглядывая в этот тёмный проём. Лестница, мусор на ступенях, снег.

И вдруг меня осенило: надо на крышу. Только с высоты можно увидеть достаточно, чтобы понять, где я нахожусь на самом деле, достаточно, чтобы сориентироваться. Я зашёл в подъезд и начал подниматься.

Ступени были покрыты слоем снега и мелкого мусора, который хрустел под унтами, нарушая тишину этого места. На каждой площадке — следы давнего пребывания людей: пустые бутылки, почерневшие окурки, картон, драные тряпки. На седьмом этаже мне пришлось перешагивать через скелет — человеческий, давно обглоданный крысами до идеальной белизны, с россыпью мелких костей вокруг и черепом, который смотрел на меня пустыми глазницами с каким-то немым укором. Кости валялись вперемешку с истлевшими тряпками, и я не стал задерживаться, только перешагнул и пошёл дальше.

Дверь на крышу была открыта — ее кто-то выломал очень давно, и она так и валялась на полу площадки, рассохшаяся, покрытая слоем пыли и птичьего помёта. Я вышел наружу, щурясь от ветра и колючей снежной крупы, которая тут же залепила глаза, заставила зажмуриться.

Город лежал передо мной как на ладони — серый, безжизненный, распластанный в своей предсмертной агонии.

Я всмотрелся внимательнее, напрягая зрение, пытаясь уловить знакомые ориентиры. Там, где должен был находиться центр, угадывались очертания заводских труб. А там, где в Орске начинался частный сектор, простирались многоэтажные кварталы, уходящие к самому горизонту.

И главное — с одной стороны всё было снесено буквально до основания. Дома там лежали грудами битого бетона, из которых торчали лишь отдельные стены. Ударная волна прошла именно оттуда. Я понял. Это был не Орск. Это соседний городок, который находился километрах в двухстах к востоку.

Определившись с местоположением, спускался я быстро, почти бежал, перепрыгивая через ступени. Выскочил из подъезда, и замер, будто налетел на невидимую стену.

Пустота.

Только снег, только серый двор, только мёртвые окна девятиэтажки, смотрящие на меня с немым укором. Ни марева, ни дрожания воздуха, ни малейшего намёка на то, что здесь только что был переход в другой мир.

Я подбежал к тому месту, где совсем недавно висел портал. Пробежал сквозь снег, разбрасывая его ногами, взбивая белую пыль, — ничего. Только мои следы, уходящие в никуда и обрывающиеся в пустоте.

Что случилось? Почему портал закрылся?

И вдруг меня осенило — бензин.

Я залил в генератор совсем немного — меньше литра, только чтобы проверить работу, чтобы убедиться, что эта штука вообще заводится и даёт ток. Этого запаса должно было хватить часа на полтора, может, чуть больше. Прибор я включил, изучал настройки, тыкал кнопки, разбирался в меню, а потом активировал портал. Сколько времени прошло с того момента?

Генератор просто сожрал остатки бензина, портал закрылся, а я остался здесь.

— Вот же дурак, — сказал я вслух, и голос прозвучал глухо, потерялся в холодном воздухе, развеялся ветром над мёртвым двором. — Какой же я дурак…