Чужие степи – часть десятая

Глава 26

Прозвучало несколько залпов одной батареи. Я слышал, как снаряды уходят в сторону станицы, как где-то там, в предрассветной мгле, раздаются глухие разрывы. Генерал снова что-то сказал по-немецки, и пушки замолчали. Тишина повисла над холмом, только ветер шелестел в траве да где-то далеко лаяли собаки.

Генерал подошёл к столу, заваленному картами, солдаты подтолкнули меня вперёд, и я оказался перед столом, уставившись на разложенный план.

Это был план станицы. Подробный, до мельчайших деталей. Каждый дом, каждая улица, каждый перекрёсток. Я узнавал родные места: церковь, школу, клуб, кирпичный завод, длинное здание сельсовета. Укрепления были обозначены красным — окопы, блиндажи, огневые точки. Всё было вычерчено с фотографической точностью, видимо, переснято с аэрофотосъёмки. Они знали о нас всё.

Генерал взял указку, длинную деревянную палку с металлическим наконечником, и ткнул ею в схематично обозначенную школу. Аккуратное здание с двумя пристройками.

— Я знаю, что там у вас люди, — сказал он, глядя мне в глаза. — Много людей. В подвалах. Вы прячете там раненых, детей, женщин. Первый залп был пристрелочный, мы ловили дистанцию. Сейчас мы продолжим, и от этого здания останутся только воспоминания. Ты готов?

Я смотрел на карту, на школу, на холодные глаза генерала. Молчал.

Генерал выдержал паузу, ожидая ответа. Не дождался. Коротко кивнул, повернулся к офицеру с рацией и что-то сказал по-немецки.

Снова рявкнули пушки. На этот раз стреляли долго. Две батареи, может, больше, сделали по нескольку залпов. Я считал разрывы, но сбился после десятого. Грохот стоял такой, что закладывало уши.

В стороне станицы, в предрассветном сумраке, расцветали оранжевые вспышки, вздымались фонтаны земли и дыма. Взрывы ложились плотно, накрывая квадрат за квадратом.

Когда пушки замолчали, в наступившей тишине было слышно только мое тяжелое дыхание. Генерал подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на дым, поднимающийся над станицей.

— Это только начало, — сказал он спокойно. — У нас ещё много снарядов. И много целей. Ты будешь смотреть, пока не заговоришь. Или пока от станицы не останется ровное место.

Я смотрел на дым и молчал.

Генерал заговорил снова. Голос его звучал ровно, буднично, как будто он обсуждал меню в ресторане.

— Мы поменяли свои изначальные планы, — сказал он. — Сначала мы хотели захватить как можно больше пленных. Особенно женщин. Ваши женщины, — он усмехнулся, — хороший материал для воспитания нового поколения. Но теперь мы не будем этим заниматься. Мы разнесём всё в клочья, сравняем с землёй и пойдём дальше. К морю. Там тоже много цивилизованных женщин, и их мужчины, надеюсь, будут более сговорчивы. Ты понимаешь?

Я молчал. Смотрел на дым, на всполохи огня в станице, на чёрные столбы, поднимающиеся к светлеющему небу. Понимал. Всё понимал.

Генерал выдержал паузу, потом продолжил:

— Скажи, как ты стал тем, чем ты стал. Объясни, как это работает. И всё прекратится. Мы уйдём. Слово офицера.

Я повернул голову, посмотрел на него. Слово офицера. Генерала армии, которая пришла убивать, жечь, насиловать. Его слово ничего не стоило. Но вопрос, который крутился в голове с того момента, как я увидел эту армаду, вдруг вырвался наружу.

— Откуда у вас столько войск? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо.

Генерал усмехнулся. Усмешка вышла довольной, почти гордой.

— Оттуда, — он махнул рукой на восток, туда, где за холмами начинались леса и перевалы. — Ты думаешь, мы такие идиоты, чтобы тащить всё у вас под носом? Чтобы вы считали наши колонны, засекали направления, готовили засады? Нет. Вот, смотри.

Он повернулся и направился к другому столу, стоявшему в углу блиндажа. Я пошёл за ним, солдаты двинулись следом, но генерал махнул им — оставьте.

На столе лежала карта. Не рукописная схема, а настоящая, типографская, с координатной сеткой и подробными топографическими знаками. Масштаб — километр в сантиметре, не меньше. Я узнал эти места: станица, река, лесные массивы, дороги. И на всём этом, поверх чётких линий, были нанесены пометки — красным, синим, чёрным.

Я склонился над картой, вглядываясь.

Красные стрелки, толстые, жирные, тянулись с востока. Они шли по реке, но выгружались гораздо раньше, и обходили станицу широкой дугой, уходя далеко на юг. Там, в лесистой части, были отмечены склады, базы, временные лагеря. Синие линии обозначали пути снабжения, чёрные кресты — места накопления техники. То же что мы приняли за переброску войск, было лишь маленьким ручейком в общем потоке.

Я смотрел и не верил своим глазам. Пройти в обход, через Башкирские леса и перевалы, которые мы считали непроходимыми, но как такое возможно?

— Видишь? — голос генерала звучал почти доброжелательно.

Я молчал. В голове крутилась одна мысль: как мы могли так ошибаться? Как проглядели? Все эти засады, налёты, разведка — всё было направлено не туда. Мы фактически били по пустому месту, а они накапливались у нас за спиной.

— Вы следили не за той дорогой, — подтвердил генерал мои мысли. — И теперь у вас нет шансов.

Я выпрямился. Посмотрел на дым над станицей, на всполохи огня, на чёрные столбы, поднимающиеся к небу. Внутри было пусто. Только тишина. И где-то далеко, в самой глубине, тихий, едва слышный голос: «Не сдавайся. Не смей». Но как? Как не сдаваться, когда всё потеряно?

Генерал подошёл к столу, достал из ящика бутылку и два стакана. Налил мутноватую жидкость, один стакан протянул мне.

— Выпей, — сказал он почти дружелюбно. — Тебе станет легче.

Я покачал головой.

— Не хочу.

Он не стал уговаривать. Просто кивнул солдатам. Те подошли, схватили меня за плечи, запрокинули голову. Генерал взял стакан и влил мне в рот жидкость. Я пытался не глотать, давился, но часть всё равно попала внутрь. Вкус был отвратительный — сладковатый, с привкусом трав.

— Отпустите, — бросил генерал.

Солдаты отошли. Я стоял, согнувшись, пытаясь откашляться. Но уже через минуту почувствовал странное тепло, разливающееся по телу. Страх уходил, напряжение спадало, мысли становились вязкими, тягучими, как мёд. Генерал смотрел на меня внимательно, изучающе.

— Все вон, — сказал он негромко. Офицеры, радисты, солдаты — все быстро покинули блиндаж. Мы остались вдвоём.

— Садись, — он указал на стул.

Я сел. Сознание плыло, но я ещё держался.

— Рассказывай. — сказал он просто.

И я рассказал. Слова лились сами, без сопротивления. Я рассказал про первую смерть, про Аню, про укол. Про то, как очнулся, как понял, что теперь всё иначе.

Генерал слушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, потом спросил:

— Где сейчас это существо?

— Не знаю, — ответил я.

Он кивнул, обдумывая.

— Мы будем искать, — сказал он наконец. — Вместе. Ты пойдёшь с нами, покажешь. А пока мы ищем, станица останется в кольце. Никто не войдёт, никто не выйдет. Но и стрелять мы не будем. Найдём существо — сразу уйдём. Все. Навсегда.

Я смотрел на него, и сквозь туман в голове пробивалась мысль: ловушка. Он не уйдёт. Он просто использует меня, чтобы найти источник, а потом всё равно сожжёт станицу.

— Хорошо, — вслух сказал я.

Генерал улыбнулся. Холодно, как акула. Он уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но вдруг замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись сначала недоумением, потом — настоящим, неконтролируемым ужасом. Глаза его расширились, побелели, челюсть отвисла. Он смотрел куда-то мне за спину, на вход в блиндаж.

Я обернулся.

На пороге стоял фон Штауффенберг.

В чистой форме. Идеально выглаженной, с иголочки, и начищенными до блеска сапогами. Ни следа от побоев, ни синяков, ни ссадин. Лицо было спокойным, даже надменным — точно таким, каким я запомнил его при первой встрече. Только глаза… глаза горели каким-то холодным, потусторонним огнём.

В правой руке он держал пистолет. Вальтер, кажется. Ствол был направлен прямо в грудь генерала.

В блиндаже, несмотря на работающие рации, повисла тишина, а само время, как бы это не выглядело, остановилось.

— Эрнст… — выдохнул генерал, не переходя на немецкий. Голос его сорвался на хрип. — Этого не может быть. Я видел… я сам видел…

— Видел, — так же по-русски, спокойно подтвердил фон Штауффенберг. — Я тоже видел. Свою смерть. Это было… поучительно.

Он сделал шаг вперёд, и генерал отшатнулся, упёршись спиной в стол. Карты посыпались на пол, стакан с остатками вина опрокинулся.

— Но вы же… вы были мертвы! — голос генерала дрожал, как у нашкодившего мальчишки. — Пуля в голову! Мы все видели!

— Да, — кивнул полковник. — Пуля в голову. Весьма неприятное ощущение, доложу я вам. Но, как вы теперь понимаете, недостаточное.

Он подошёл ближе. Теперь между ними было не больше двух метров. Генерал смотрел на пистолет, на лицо полковника, на его чистую форму, и не мог поверить своим глазам.

— Вы… вы тоже? — прошептал он, косясь на меня.

— Я тоже, — подтвердил фон Штауффенберг. — Благодаря вам, кстати. Ваш эксперимент удался. Кровь этого человека… она работает. Я умер и воскрес. И теперь, как видите, чувствую себя превосходно.

Генерал судорожно сглотнул. На лбу его выступила испарина.

— Послушайте, Эрнст, — заговорил он быстро, заискивающе. — Мы можем договориться. Всё, что вы хотите — любые должности, любые ресурсы. Мы вместе… мы вместе можем править этим миром. Эта кровь, эта способность — мы будем богами!

Фон Штауффенберг усмехнулся. Усмешка вышла холодной, презрительной.

— Богами? — переспросил он. — Вы хотите стать богом, герр генерал? Что ж, у вас будет такая возможность.

Он поднял пистолет, целясь прямо в лоб генералу.

— Найн! — закричал тот, вскидывая руки и наконец переходя на немецкий!

Выстрел был коротким, сухим, почти негромким. Генерал дёрнулся, взмахнул руками и рухнул на пол, заливая кровью разбросанные карты.

Фон Штауффенберг опустил пистолет, посмотрел на меня. В глазах его, холодных и спокойных, не было ни торжества, ни сожаления.

— Вы как? — спросил он, подходя ближе. — Держитесь?

Я попытался что-то сказать, но язык не слушался, действие дурмана усиливалось. Из горла вырвалось только какое-то мычание. Полковник наклонился, заглянул мне в глаза.

— Наркотик, — констатировал он. — Понимаю.

Он выпрямился, подошёл к двери и крикнул в темноту:

— Майор! Зайдите!

Тот вбежал в блиндаж через мгновение, и увидев тело генерала, замер, но тут же взял себя в руки.

— Ваше превосходительство? — спросил он, глядя на фон Штауффенберга.

Фон Штауффенберг улыбнулся. Широко, почти дружелюбно. Только глаза оставались холодными, как лёд.

— Прикажите начать штурм, — сказал он. — Немедленно. Полный, тотальный штурм. Всё, что у нас есть — в бой.

Майор моргнул, бросил быстрый взгляд на труп, на меня, снова на полковника.

— Но, ваше превосходительство… генерал приказал…

— Генерала больше нет, — перебил фон Штауффенберг. — Теперь здесь командую я. Выполняйте.

Майор козырнул и выбежал. Через несколько секунд за стенами блиндажа началась суматоха: крики, топот, рёв моторов.

Фон Штауффенберг повернулся ко мне, подошёл ближе. Присел на корточки, заглянул в глаза.

— Вы понимаете, Василий? — спросил он тихо. — Я теперь бессмертен. Как и вы. Ваша кровь… она сработала. Этот идиот генерал, сам того не желая, сделал меня богом.

Я смотрел на него сквозь туман, пытаясь собрать мысли в кучу. Язык всё ещё не слушался, но мозг начинал работать.

— Зачем? — выдавил я. — Штурм… зачем?

Он усмехнулся. Встал, прошёлся по блиндажу, перешагивая через тело генерала, как через пустое место.

— Зачем? — переспросил он. — Затем, что мне больше не нужны ваши секреты. Я уже получил то, что хотел. Я бессмертен. Я неуязвим.

Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз.

— Моя армия пройдёт по всем континентам этого дрянного мира. Она сметёт всё на своём пути. Города, страны, государства — всё падёт к моим ногам.

Я с трудом ворочал языком, но вопрос вырвался сам:

— А как же… выведение расы? Женщины? Дети? Вы же говорили…

Фон Штауффенберг расхохотался. Громко, раскатисто, как сумасшедший. В его смехе не было ничего человеческого — только торжество обезумевшего от власти существа.

— Женщины? Дети? Раса? — он вытер выступившие на глазах слёзы. — Зачем? Зачем мне продолжение рода, если я бессмертен? Зачем мне дети, если я буду жить вечно? Я — новый бог этого мира! Единственный и вечный! Мне не нужны наследники, мне не нужны последователи. Мне нужно только одно — чтобы все знали: есть только один бог, и это я!

Он снова захохотал. А за стенами блиндажа уже начинался ад.

Я слышал, как взревели танковые моторы. Сотни двигателей слились в один чудовищный гул, от которого дрожала земля. Артиллерия ударила разом — десятки орудий. Грохот был такой, что заложило уши. Снаряды полетели в сторону станицы, и через несколько секунд оттуда донёсся ответный гул разрывов.

Фон Штауффенберг перестал смеяться так же внезапно, как и начал. Лицо его снова стало спокойным, надменным, только в глазах всё ещё плясали безумные искры.

— Неу! — крикнул он в сторону входа по-немецки.

Двое солдат появились мгновенно, будто только и ждали команды. Полковник ткнул пальцем в мою сторону и отдал приказ.

Меня схватили под мышки, поволокли к выходу из блиндажа. Ноги волочились по земле, не слушаясь, голова моталась из стороны в сторону. Наручники больно впивались в запястья, но я почти не чувствовал боли — наркотик делал своё дело, превращая реальность в тягучий, вязкий кисель.

Меня выволокли наружу, на свежий воздух. Холодный предрассветный ветер ударил в лицо, но не принёс облегчения. Только разогнал туман в голове ровно настолько, чтобы я мог видеть. И понимать.

То, что открылось моим глазам, заставило сердце пропустить удар.

Рассвет уже почти наступил. Небо на востоке налилось багровым, золотым, серым — все цвета смешались в предчувствии нового дня. И на фоне этого неба, насколько хватало глаз, двигалась армада.

Танки. Их было… Я не мог сосчитать. Они шли волнами, растянувшись по степи на километры. Т-III с их угловатыми башнями, длинноствольные «T-IV», массивные «Тигры», ползущие, как доисторические чудовища. Между ними, как шустрые жуки, мелькали бронетранспортёры, мотоциклы с колясками, самоходки с длинными стволами. Всё это двигалось вперёд, к станице, неумолимо, как морской прибой.

За танками шла пехота. Тысячи солдат в серо-зелёной форме, рассыпавшиеся цепью, перебегающие от укрытия к укрытию. Они были везде — справа, слева, впереди. Их крики, свистки, команды сливались в общий гул, который, казалось, сотрясал саму землю.

Артиллерия не умолкала ни на секунду. Снаряды летели над головой, оставляя в воздухе едва заметные следы, и рвались где-то там, в станице. Я видел, как над домами взметаются фонтаны земли и дыма, как вспыхивают новые пожары, как рушатся стены.

Я стоял, приваленный к бревенчатому срубу, и смотрел. Смотрел, как мой дом, моя жизнь уходит в небытие. И ничего не мог сделать. Только смотреть. И чувствовать, как наркотик притупляет боль, превращая её в далёкое, почти неощутимое эхо.

Фон Штауффенберг подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на эту картину. На его лице застыло выражение блаженства, почти экстаза.

— Красиво, правда? — спросил он. — Это сила. Это власть. Это то, что я теперь имею. И это только начало.

Он помолчал, глядя на полыхающую станицу, потом повернулся ко мне. В глазах его, холодных и безумных, горел какой-то внутренний свет.

— Знаешь, Василий, — сказал он, и в голосе его зазвучали насмешливые нотки, — ты поразительный идиот. Ты носишь в себе бессмертие столько лет и до сих пор не понял, кто ты есть на самом деле.

Я смотрел на него сквозь пелену наркотика, пытаясь сосредоточиться на его словах.

— Ты бог этого мира, — продолжил он, разводя руками. — Настоящий, живой бог. Ты умираешь и воскресаешь. Ты можешь выжить там, где обычный человек рассыплется в прах. Ты обладаешь тем, о чём мечтали цари и императоры на протяжении всей истории человечества. А ты… ты возился в грязи, прятался по подвалам, рыл окопы. Ты не понимал своего величия.

Он покачал головой, изображая сожаление.

— Но теперь здесь я. И я понимаю. Я вижу открывшиеся возможности. И я, в отличие от тебя, не буду их разменивать на жалкое выживание в какой-то вшивой деревне.

Он подошёл ближе, наклонился к моему лицу.

— Но, как ты понимаешь, двум богам в этом мире места нет. Слишком тесно. Так что я тебя убью. Но не сразу. О нет, не сразу. Мы будем экспериментировать. Мне нужно знать, как можно убить бессмертного. Огонь? Холод? Яд? Расчленение? Кислота? Мы перепробуем всё. А когда я узнаю… когда пойму, как уничтожить такого, как мы…

Я смотрел в его безумные глаза и вдруг, сам не знаю почему, сквозь туман в голове пробилась одна мысль. Или, может, наркотик развязал язык.

— Смерть в яйце? — переспросил я.

Фон Штауффенберг замер. Нахмурился. Безумный блеск в глазах сменился недоумением.

— Was? Что? — переспросил он, сбитый с толку.

— Сказка такая есть, — пожал я плечами, насколько это позволяли наручники и слабость. — Русская народная. Про Кощея Бессмертного. У него смерть была на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук зарыт под дубом. Никак не мог помереть, пока все эти матрёшки не разберут.

Я замолчал, глядя на него.

— К чему ты это? — спросил он подозрительно.

— Да так, — ответил я. — Подумал вдруг: а вдруг и у тебя тоже где-то яйцо спрятано? С иголкой?

Фон Штауффенберг машинально похлопал себя по карманам, потом понял, что я над ним смеюсь. Лицо его исказилось гневом.

— Ты надо мной издеваешься? — прошипел он.

— Немного, — ответил я.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись ярость и любопытство. Потом он усмехнулся.

— Ничего, — сказал он. — Мы найдём твою иглу. Обещаю. А пока… смотри. Смотри, как горит твоя станица.

Он отвернулся, уставившись на полыхающий горизонт. А я стоял, приваленный к срубу, и думал: а вдруг и правда? Вдруг где-то есть такое яйцо?

И от этой мысли стало почему-то легче.