Чужие степи – часть десятая

Глава 9

Снегоход стоял там, где я его оставил, — тёмный силуэт на фоне серого снега. Я забрался на сиденье, завёл мотор и рванул с места, не оглядываясь. Желая только одного — убраться отсюда как можно дальше.

Два часа езды пролетели как один миг. Я гнал по снежному насту, не сбавляя скорости, погружённый в свои мысли. Но чем дальше я уезжал от станицы, тем тусклее они становились, уступая место практическим соображениям.

За пару километров до нужной точки я съехал в небольшую низину, поросшую кустарником. Заглушил двигатель, прислушался. Тишина. Только ветер шелестит сухими ветками. Я спрыгнул с снегохода, отцепил прицеп и, поднатужившись, закатил его в гущу кустов. Сверху набросал снега, присыпал ветками — получилось незаметное укрытие. Сам снегоход загнал под нависшую ветку старой ивы, замаскировал брезентом.

Время близилось к рассвету. Небо на востоке начинало светлеть, и прихватив термос с кофе, я двинулся к пятиэтажке, которая маячила на фоне светлеющего неба.

Дом стоял в километре от точки, когда-то это была обычная хрущёвка, но теперь от неё осталась лишь половина — левое крыло обрушилось, превратившись в груду битого кирпича и бетонных плит. Правая часть ещё держалась, и лестница, судя по всему, была проходима.

Я подошёл, прислушался. Внутри тихо, только ветер гуляет в пустых проёмах. Я шагнул в подъезд, подсвечивая ПНВ. Ступени были завалены мусором и снегом. На пятом этаже лестница кончилась. Дальше была только крыша, но люк на неё оказался заварен. Я выругался, но тут же заметил пролом в стене, а за ним ржавую пожарную лестницу, которая, чудом уцелев, тянулась вдоль стены.

Я ухватился за скобу, подтянулся. Лестница жалобно скрипела, но держала. Метр за метром я поднимался, пока не оказался на плоской крыше, покрытой слоем снега и битого шифера.

Отсюда открывался отличный обзор. Вся низина, где должен был открыться портал, была как на ладони. Я лёг на живот, чтобы не маячить на фоне неба, достал бинокль и начал всматриваться.

Рассвет разгорался медленно, неохотно. Сначала просто посветлело, потом проступили очертания холмов, кустов, изгибы речки. Место, где я должен был встретить дикарей, находилось метрах в восьмистах — небольшая поляна у излучины, окружённая кустарником. Сейчас там было пусто. Ни марева, ни фигур, ничего.

Я достал термос, налил кофе в крышку. Горячий, сладкий — он обжёг горло, но пролился теплом по телу. Я сидел, пил кофе и ждал. Наблюдал. Каждый холмик, каждое здание — всё было знакомо.

Вон там, километрах в двух, чернело пятно на месте падения вертолёта. Чуть ближе, метрах в семистах, виднелась крыша автосервиса в котором я нашёл унты, и где потом прятался от холода. Сейчас оттуда не доносилось ни звука, не видно было никакого движения. Пусто.

Ещё ближе, справа, угадывались очертания станции скорой помощи. Там тоже никого не было.

Я перевёл взгляд туда, где должен появиться портал. Метров восемьсот отсюда, почти по прямой. Чуть левее автосервиса, за полосой кустарника. Сейчас там пусто — только снег.

Я прикинул расстояние до снегохода. Он стоял в низине, в полукилометре отсюда. Когда откроется портал и появятся дикари, я успею спуститься, добежать до снегохода и домчать до поляны. Даже если придется продираться через сугробы, у меня будет запас времени.

Главное — не пропустить момент. Не заснуть, не отвлечься, не упустить их из виду. Я ещё раз обвёл взглядом горизонт. Ни следов, ни людей, ни техники. Только снег, только руины, только ветер. Хорошо. Очень хорошо.

Я отхлебнул ещё кофе, чувствуя, как тепло растекается по телу. Оставалось только ждать.

Но внутри вдруг шевельнулось что-то странное. Предчувствие. Оно пришло не мыслью, не образом — просто холодком вдоль позвоночника, лёгким покалыванием в пальцах. Что-то должно решиться. Скоро. Прямо сейчас. Я не понимал, что именно, но тело уже напряглось, готовое к рывку.

Я обвёл взглядом горизонт, проверяя, не упустил ли чего. Всё то же: руины, снег, тишина. И вдруг — там, где должен был появиться портал, мелькнуло что-то неуловимое. Воздух дрогнул, словно над костром в жаркий день.

Марево.

Портал открывался.

Я не стал ждать, пока из него появятся дикари. Термос полетел в рюкзак, бинокль — туда же. Я закинул лямки на плечи и, не оглядываясь, рванул к лестнице.

Спуск был безумным. Я перепрыгивал через пролёты, хватался за перила, скользил по заснеженным ступеням. Сильно ударился ногой, но ничего не почувствовал. Только одна мысль: успеть, успеть, успеть.

Вылетел из подъезда, провалился в сугроб, выкарабкался, побежал. Снегоход ждал под ивой, замаскированный брезентом. Я рванул ткань, запрыгнул на сиденье, ключ уже в замке. Поворот, рывок стартера — двигатель взревел.

Газ в пол. Снегоход взметнул снежный вихрь и понёсся к поляне. Я вцепился в руль, пригнувшись, прячась от ветра. Расстояние таяло. Впереди, среди кустов, уже видно было дрожащее марево, а из него одна за другой выходили знакомые пёстрые фигуры.

И тут воздух прорезали выстрелы.

Очередь — короткая, злая, хлестнула откуда-то справа, из-за груды битого кирпича. Я увидел, как один из дикарей дёрнулся и упал лицом в снег. Второй развернулся, сделал шаг в сторону выстрелов и тоже рухнул, сражённый новой очередью.

Стреляли по дикарям. Но до меня было так же близко.

Я понял, что останавливаться нельзя. Если я сейчас заторможу или попытаюсь развернуться — изрешетят. Оставалось только одно — вдавить газ до упора и надеяться, что успею проскочить в марево, прежде чем пули достанут меня.

Я выкрутил гашетку до упора, прицеливаясь в дрожащую створку портала, снегоход взревел, прыгнул вперёд. Дикари валились один за другим — их расстреливали методично, хладнокровно, как на учениях.

И тут я почувствовал сильный удар в спину. Словно кто-то со всей силы ударил меня кувалдой между лопаток.

Сознание выключилось мгновенно, без предупреждения. Только что я мчался, видел дикарей, чувствовал ветер в лицо — и вдруг темнота. Ни боли, ни звука. Просто провал.

А потом — гул. Низкий, мощный, вибрирующий. Запах солярки, пота и металла.

Я — командир танка. Я сижу в командирском кресле, передо мной пульт, рычаги, смотровые щели. В ушах — надсадный рёв двигателя, лязг гусениц, перекличка голосов в переговорном устройстве.

— Третий, как слышно? Почему отстаете? Докладывай!

— Третий… у нас двое без сознания. Механик и заряжающий. Дышат, но не приходят в себя.

Я сжимаю зубы. Восемь часов, как мы ушли от того места. Восемь часов мы идем на восток, прочь от багрового зарева, прочь от невидимой смерти, которая уже внутри нас. Я чувствую её — горький привкус во рту, слабость в руках, периферийное зрение иногда затуманивается. Но я держусь. Должен держаться.

— Остановка! — говорю я в переговорное устройство.

Колонна встает. Через минуту в люке появляется голова в замызганной повязке. Молодой парень, лет двадцати пяти, с осунувшимся лицом и красными глазами. Фельдшер.

— Что скажешь, Иван?

Он качает головой.

— Плохо, командир. Я не знаю, что это. Не раны, не инфекция. Но если ничего не предпринять, мы все обречены.

Я молчу. Слова тут бесполезны.

— Сколько у нас больных?

— Семеро уже не встают. Ещё десятеро на ногах, но у всех тошнота, головокружение. У некоторых кровь идёт из дёсен.

Я высовываюсь из люка, смотрю назад. Отставшая машина тронулась, выплевывая клубы черного дыма.

— Продолжаем движение, — говорю я.

Иван убегает к своему танку, колонна трогается.

Впереди, насколько хватает глаз, тянется бесконечная равнина, покрытая серым пеплом. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только наши танки — десять машин, вытянувшихся в колонну. И пыль, поднятая гусеницами, медленно оседает на броню.

Я смотрю на танки. Огромные, как доисторические чудовища. Высота — с двухэтажный дом. Башня — массивная, литая, пушка толстая как хорошее бревно. Броня спереди — под триста миллиметров, такая, что ни один снаряд не возьмёт. Гусеницы — шире метра, чтобы не проваливаться в грунт. Они созданы, чтобы прорывать любую оборону, крушить всё на своём пути. Но против того, что мы видели, даже они бессильны.

В нашей машине, кроме меня, ещё трое. Механик-водитель, наводчик, заряжающий. Все молчат, только переговариваются по необходимости. У наводчика дрожат руки, он с трудом сидит. Заряжающий бледен как полотно, его мутит, но он держится.

— Командир, — голос механика в наушниках. — Снова остановка.

Я выглядываю в люк. Второй танк остановился, из него выбираются трое. Один падает сразу, двое пытаются его поднять.

— Стоп машина, — командую я.

Мой танк замирает. Я вылезаю наружу, спрыгиваю на землю. Ноги подкашиваются, но я удерживаю равновесие. Подхожу к второму.

Упавший — молодой поручик, командир танка. Он без сознания, лицо серое, губы синие. Двое других — механик и наводчик — смотрят на меня глазами, полными отчаяния.

— Грузите его на броню, и поехали. — говорю.

— Командир… — начинает механик, но я обрываю:

— Выполнять.

Они кивают, тащат поручика к танку. Я смотрю на небо. Там, на севере, всё ещё висит багровое зарево. Оно не исчезает, не тускнеет. Просто висит.

Возвращаюсь к своему танку. Забираюсь внутрь, закрываю люк.

— Трогаем, — говорю механику.

Колонна медленно приходит в движение. Я смотрю на своих людей. Они знают, что обречены. Я знаю. Доктор знает. Но мы едем. Куда? Зачем? Непонятно. Но стоять тоже не вариант, так хоть какое-то действие, пусть и бесполезное.

Очнулся я от запаха гнили. Он был таким привычным, таким родным после всей этой ледяной белизны, что я едва не рассмеялся. Болотный мир. Серый свет, чёрная жижа, кривые деревья. Всё на месте.

Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в низкое, тяжёлое небо. Голова гудела, в спину словно вбили раскалённый кол. Рядом, метрах в трёх, валялся снегоход — перевёрнутый, с погнутым рулём, уткнувшийся в толстое дерево. Прицеп оторвало, он лежал на боку, из него вывалилась часть добра — какие-то тряпки, контейнер от ПЗРК, канистра.

Портала не было. Только серая мгла и деревья. Ну и жижа подо мной.

Я попытался пошевелиться и зашипел от боли. Спину жгло, грудь тоже. Я опустил взгляд и увидел на комбинезоне две аккуратные дыры — на груди, слева и справа. Чуть ниже ключиц. Кровь вокруг них запеклась чёрной коркой.

Перевернувшись на бок, с трудом, цепляясь за корни, я пощупал спину. Там тоже были дыры. Две. Получается навылет.

Я хмыкнул и тут же закашлялся. Две пули. Кто-то очень хотел меня убить. И, судя по всему, таки убил. Я попытался вспомнить, сколько раз это уже было, но не смог, слишком много. Но голод — вот что было главным. Не просто желание поесть, а звериный, выворачивающий нутро голод, который накатывал после каждой смерти. Организм жрал сам себя, восстанавливаясь, и теперь требовал возмещения.

Я сел, превозмогая слабость. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги, но я удержался. Осмотрел себя ещё раз. Комбинезон в крови, лицо тоже — наверное, разбил при падении.

Первым делом — еда.

Я подполз к прицепу, порылся в развалившемся добре. Нашёл рюкзак с пайками, достал две банки тушёнки, вскрыл ножом. Ел прямо так, зачерпывая мясо лезвием, обжигаясь холодным жиром, давясь и не чувствуя вкуса. Только когда банки опустели, я перевёл дыхание и почувствовал, что жить можно.

Голод отступил, но слабость осталась — руки дрожали, в глазах всё ещё плыло. Надо двигаться. Сидеть здесь, под деревом, пока не стемнеет — не вариант.

Я с трудом поднялся, опираясь на перевёрнутый снегоход. Подошёл к машине, осмотрел. Руль погнуло, но не сильно — выправить можно. Лыжи целы, гусеница на месте. Поднатужившись, поставил его на лыжи, нажал на стартер — мотор чихнул, кашлянул и затарахтел, выпуская облачко дыма. Живой.

Прицеп лежал на боку, из него вывалились канистры, контейнер с ракетой от ПЗРК, рюкзак. Ухватившись поудобнее, я поставил прицеп вертикально, потом собрал всё что выпало, покидал обратно. Замок сцепки уцелел, я прицепил его обратно.

Руль я выправил просто — упёрся ногой в лыжу, дёрнул. Получилось не совсем ровно, но ехать можно.

Не задерживаясь, я сел, газанул.

Ехать по грязюке на снегоходе — то ещё удовольствие. Жижа не снег, она липкая, тяжёлая. Лыжи вязли, гусеница пробуксовывала, мотор надрывался. Я понимал, что перегрею двигатель, что лыжи сотрутся об этот абразив, но пешком идти категорически не хотелось.

Я ехал, объезжая особо топкие места, петляя между деревьями. Двигатель грелся, стрелка температуры ползла вверх, но я не останавливался.

Минут через пятнадцать выехал к знакомым горам покрышек. Свалка.

Заглушив мотор прямо напротив УАЗа, выключил зажигание. Здесь всё было по-прежнему: Прибор, генератор — всё на месте.

Я выдохнул, и тут же желудок снова скрутило спазмом. Организм требовал ещё, регенерация жрала энергию без остановки.

С трудом сдерживаясь чтобы не набросится на консервы, я поставил три банки греться на плитку, достал галеты и шоколад, сам сидел рядом, глотая слюну.

Минуты ожидания тянулись бесконечно.

Наконец, мясо зашипело, я снял банки и принялся есть. Жадно, торопливо, обжигаясь. Галеты летели следом, шоколад таял во рту. Ел, пока не опустели все три банки и половина пачки галет. Только тогда отпустило.

Довольный, я поднялся, чувствуя, как силы возвращаются. Хотелось спать, но нужно заняться трофеями — разобрать, что привёз, переложить, подготовиться к новому этапу.

Но только подошёл к прицепу, как свет погас.

По обыкновению мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Наступила ночь.

Я замер, чувствовуя как по телу разливается облегчение. Такое тёплое, расслабляющее, почти как от коньяка. Ночь. Темнота. И законный повод ничего не делать. Я ведь реально вымотался. Столько времени на ногах, две пули в спину, перезагрузка организма, а до этого — двести километров по снегу, трупы, диверсанты, дикари, убийства, взрывы. А сейчас — сейчас можно просто лечь. Никуда не бежать. Никого не убивать. Ничего не искать.

На ощупь, как слепой котёнок, дополз до автобуса. Руки сами нашли дверь, ноги сами переступили порог. Я нащупал свою лежанку — спальник, подушка, всё на месте. Повалился на неё, даже не раздеваясь. Только унты скинул, чтобы не тащить грязь в спальник.

Глаза закрылись сами. Я дома. В этом ржавом автобусе, на этой свалке, в этом вонючем мире.

Последняя мысль, прежде чем провалиться в сон: «Завтра разберу трофеи. Завтра».

И темнота.

Проснулся я ещё затемно.

В автобусе было темно, хоть глаз выколи, но я нашарил рукой часы, поднёс к лицу, нажал кнопку подсветки. Половина шестого. Скоро рассвет.

Я лежал, глядя в темноту, и пытался собрать мысли в кучу. Слишком много всего навалилось за последние дни. Станица в родном мире, — пепелище. Вторая станица, где я жил последние пятнадцать лет, — там, по ту сторону. Ванька — жив или нет? Дикари — кого убили у портала, как это повлияет? И главное — сны.

Сон про танкистов не давал покоя. Я знал по опыту — такие сны просто так не снятся. У них есть реальное продолжение. Тот же Нестеров со своими ребятами — я видел его тогда, в другом сне, и потом оказалось, что они действительно существуют, где-то там, в параллельной реальности, воюют с немцами, живут своей жизнью. И эти танкисты… их огромные танки, которых я никогда не видел вживую, но во сне знал каждую заклёпку. Они тоже где-то есть. И они умирают от лучевой болезни. Или уже умерли.

Мысль была тяжёлой, но я отогнал её. Сейчас не до философии. Сейчас — трофеи и план.

Свет включился мгновенно, как всегда в этом мире. Серый, плоский, без теней. Рассвет.

Я поднялся, натянул унты, вышел из автобуса. Ведро с дождевой водой стояло у входа — набралось за те дни, пока меня не было. Я зачерпнул пригоршню, умылся. Ледяная вода обожгла кожу, смыла остатки сна.

Вернувшись внутрь, поставил котелок на плитку. Кофе — молотый, из «Пятёрочки», дорогой, в тёмно-синей упаковке. Я насыпал побольше, залил водой, подождал, пока закипит. Армат поплыл по автобусу, смешиваясь с запахами пыли и бензина.

Налил в кружку, отхлебнул. Горячий, крепкий, чуть горьковатый. Шоколад из пайка диверсантов — отлично дополнял вкус. Я сидел, пил кофе, жевал шоколад и смотрел в окно на серый мир.

Мысли ворочались медленно, неохотно. Там, за гранью, осталось то, что я видел в зеленоватом свечении прибора. Кипящая льдом воронка. Чёрные провалы фундаментов. Кустарник, полыхающий в тепловизоре белым пламенем жизни посреди мёртвой земли.

И шёпот под ногами: ты здесь остался.

Стараясь не думать об этом, я допил кофе, поставил кружку на столик. Пора было заниматься делами. Трофеи сами себя не разберут.

Прицеп был набит под завязку. Я вытаскивал всё по одному, раскладывал на брезенте, расстеленном на сухом клочке земли.

Первым делом — канистры с бензином. Двадцатилитровые, все полные. Потом — контейнеры с ПЗРК. Восемь штук, тяжёлые, зелёные, с маркировкой «Stinger». Я отставил их отдельно в сторону.

Ящики с патронами. 5.56 мм, тысячи две, не меньше. Автоматные магазины к M4 — штук двадцать.

Дальше — мешок с палаткой. Рюкзаки набитые под завязку. В одном — оружие: два автомата M4, четыре пистолета «Глок», ножи, гранаты, приборы ночного видения, тактические фонари. В другом — еда: банки с тушёнкой, галеты, арахисовое масло, шоколад, энергетические батончики, кофе, сахар, соль.

И ещё, в самом низу, под всем этим добром, я нашёл то, чего раньше не замечал.

Небольшой прибор в жёлтом корпусе. Похож на толстую рацию, но с большим экраном. Повертев в руках, я нажал кнопку включения. Экран засветился, пошли цифры. Дозиметр. Прибор для измерения радиации. Я присвистнул — вот это удача. Теперь можно не гадать, где можно находиться, а где нельзя. Цифры на экране показывали фоновое значение — в болотном мире оно было близко к нулю. Хорошо.

И рядом — жестяная коробка. Старая, советская, из-под монпансье, с облупившейся краской. Я открыл её и замер.

Внутри, на поролоне, лежали советские награды. Штук десять, не меньше. Я осторожно достал одну медаль, поднёс к свету.

«За отвагу». Настоящая, старая, с номером на обороте. Рядом — «За боевые заслуги», «Красная Звезда», «Отечественная война». И спортивные значки — «Мастер спорта», «ГТО», какие-то соревнования по стрельбе.

Я сидел, держа в руках чужую историю, и думал. Кто был этот человек? Ветеран? Коллекционер? Почему его награды оказались у диверсантов, в прицепе, вместе с оружием и ракетами?

Хотя ответ очевиден, скорее всего нашли в развалинах, забрали на сувениры.

Аккуратно сложив всё обратно, я закрыл коробку. Потом разберусь, потом подумаю. А пока — трофеи разобраны, можно жить дальше. Я посмотрел на гору добра, разложенную на брезенте, и почувствовал удовлетворение. Теперь у меня было всё. Еда, оружие, топливо, снаряжение. Даже дозиметр.

Осталось только решить, что делать дальше. Но это — потом. Сначала — ещё чашку кофе.