Чужие степи – часть десятая

Глава 4

Стоять и корить себя бесполезно. Да, я совершил идиотскую ошибку, но теперь оставалось только одно — исправлять её.

Двести километров. Примерно столько отделяло меня от того места, где дикари регулярно открывали портал в болотный мир. Если выйти на рассвете и идти без остановок, сколько времени займёт дорога? Неделю? Две?

Зима. Даже такая, — а судя по ощущениям, градусов пять-семь, — пройти двести километров пешком без подготовки, без запаса еды, без нормальной экипировки — это почти самоубийство.

Но выбора не было.

Первым делом нужно пережить ночь. Уже смеркалось, серый свет медленно угасал, уступая место темноте. В этом мире, в отличие от болотного, темнело постепенно, и у меня было, может, полчаса, чтобы найти укрытие. Я оглядел двор. Девятиэтажка, в подъезд которой я заходил, выглядела более-менее целой. Наверняка там есть квартиры, где можно переночевать. Я снова нырнул в подъезд и начал подниматься, но теперь не на крышу, а просто по этажам, приглядываясь к дверям.

Первая же квартира на втором этаже оказалась открыта. Дверь была взломана и висела на одной петле. Я толкнул её плечом и вошёл внутрь. Тихо, темно. Я включил фонарик и осветил прихожую.

Обычная двушка, с ободранными обоями и старой мебелью. В прихожей валялись какие-то вещи, обувь, пустые коробки. Я прошёл дальше, в комнату. Здесь кто-то жил. Не в смысле до катастрофы — после. На полу лежал матрас, прикрытый грязным одеялом. Рядом — пустые консервные банки, окурки, несколько свечных огарков. На подоконнике стояла керосиновая лампа, пустая, без керосина.

Вторая комната была пуста, только старый диван, продавленный до основания, и шкаф с рассохшимися дверцами. Кухня — бардак, но окна забиты фанерой, а в углу печка-буржуйка, с трубой выведенной в вентиляцию.

Присев на корточки, я осмотрел печку. Вполне приличная. Рядом небольшая кучка золы, еще не спрессованная — значит, топили не так давно, может, месяц-два назад.

Закрыть дверь, найти дрова, и почти пять звезд.

Я вернулся в комнату с матрасом, подошёл к окну. Рама держалась на честном слове. Дёрнул, она поддалась с треском, вылетев вместе с кусками штукатурки.

Таким же образом я снял раму во второй комнате и выломал несколько досок из дверного косяка. Набралась целая охапка — щепа, обломки, куски дерева разного размера.

Вернулся на кухню, сложил дрова рядом с печкой. Оторвал кусок обоев, скомкал, сунул в топку, сверху — щепу, потом досочки помельче.

Чиркнул зажигалкой.

Бумага вспыхнула сразу, занялась с весёлым треском. Щепа зашипела, задымила, но через минуту уже горела ровно. Я подкладывал досочки постепенно, чтобы не затушить огонь, и вскоре печка загудела, набирая жар.

Тепло поползло по кухне. Сначала робко, неуверенно, потом всё сильнее. Я протянул руки к открытой дверце, чувствуя, как огонь лижет металл, как жар разливается по затёкшим пальцам. Жизнь возвращалась в тело.

Теперь вода.

Я осмотрел кухню. На плите — старая эмалированная кастрюля, грязная снаружи, но внутри относительно чистая. Рядом — чайник, тоже не первой свежести. Я взял кастрюлю, вышел на лестничную клетку, набрал снега прямо с подоконника. Снег здесь был серый, с пеплом, но вода — нужна любая.

На обратном пути запер дверь, с ней провозился недолго, вставил на место, закрыл на цепочку, и притащил из комнаты доску от разбитого шкафа. Облокотил на дверь — если кто откроет, будет шумно.

Вернулся, поставил кастрюлю на буржуйку. Снег начал оседать, шипеть, превращаться в воду.

Печка гудела, огонь плясал за чугунной дверцей, отбрасывая на стены живые, тёплые тени. В кухне становилось почти уютно, а за окном уже совсем стемнело. Ветер завывал снаружи, но здесь, на кухне, у печки, было относительно тепло и почти не дуло.

Я подложил ещё дров, прикрыл заслонку, чтобы не так быстро прогорали. Придвинул табурет — единственный целый, стоящий в углу, — сел поближе к огню. Фонарик, в целях экономии, я погасил. Света от печки было достаточно, чтобы видеть кухню, дверной проём, свои руки.

В кармане фуфайки лежала пачка галет, таскал на всякий случай. Теперь это был мой ужин. Я достал одну, сунул в рот, разжевал. Сухая, пресная, но хоть что-то.

Таблетки от радиации — тоже в кармане, полблистера. Если прижмёт, начну принимать. Здесь радиация должна быть слабее, чем в свежем мире, но всё же.

Граната. Одна, Ф-1, лежала в другом кармане. Я проверил чеку — на месте. На всякий случай положил рядом, под руку.

Будильник — мой единственный временной ориентир, тоже со мной. Он небольшой, умещается в карман хорошо, почти не выпирает. Но лучше конечно разжиться где-нибудь наручными часами, будет куда удобнее.

Начатая пачка сигарет, батарейки. Пара штук, запасные, тоже в кармане.

Вот и всё моё богатство. Курево, фонарик, галеты, таблетки, будильник, граната, батарейки. И цель — двести километров по заснеженной степи.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Страха не было. Была злость — на себя, на свою дурость.

Дикари ходят туда регулярно, надо только дойти.

Если нет… Об этом я старался не думать, и чтобы отвлечься, притащил матрас, добыл в одном из шкафов грязное одеяло, закутался с головой, и улёгся прямо возле печки. Заснул не сразу. Долго слушал как ветер гуляет между домами, как что-то скребётся в стенах. Мысли возвращались к прибору, к автобусу, к дикарям. Интересно, они заметили, что меня нет?

Под утро я всё-таки провалился в тяжёлый, тревожный сон. Мне снился снег, бескрайнее белое поле, и я шёл по нему, проваливаясь по колено, а впереди маячил портал, но как только я подходил ближе, он исчезал, и всё начиналось сначала.

Проснулся я от холода. Одеяло сползло, зубы выбивали дробь. Печка почти прогорела, только угли тлели на дне, отдавая последнее тепло. За окном серело — наступало утро. Я пошевелился, разминая затёкшие мышцы, и первым делом подкинул в печку остатки дров — щепки, обломок рамы, всё, что нашёл под рукой. Огонь лизнул дерево, загудел, возвращая жизнь в остывшую кухню.

Дождавшись когда закипит вода, я выпил её, наполняя внутренности теплом. Галету съел, размочив в остатках. Завтрак скудный, но лучше, чем ничего.

Теперь главное — дорога.

Я знал, что между городами есть трасса. Федеральная трасса, соединяющая областные центры и проходящая через мой родной городок. Я не раз ездил по ней в прошлой жизни, когда мотался по делам. Но где я сейчас относительно этой трассы — понятия не имел.

Нужна высота.

Дверь на крышу была всё так же распахнута, и ветер уже успел намести небольшой сугроб прямо на пороге. Я шагнул наружу, проваливаясь в снег по щиколотку, подошёл к самому краю, вцепившись в ржавое ограждение, и вгляделся в горизонт.

Город лежал внизу, серый, мёртвый, застывший в своей предсмертной агонии, как огромный бетонный скелет. Серая мгла висела над ним, скрывая даль, смешивая небо с землёй в единую, бесконечную пелену. Но кое-что можно было разглядеть, если напрячь зрение и не обращать внимания на снежную крупу, которая лезла в глаза.

Например, реку.

Она проходила через центр города, широкая, ещё не замёрзшая до конца — тёмная лента на фоне серого снега. Я смотрел на неё и пытался сообразить, где север, где юг, где запад, куда вообще мне нужно идти. Солнца не было — его вообще не было видно в этом мире. Тучи висели плотным одеялом, скрывая любой намёк на светило. Ни по мху, ни по звездам не сориентируешься — мох здесь не рос, а звёзд тем более не было.

Но река… Река текла с севера на юг. Или с юга на север? Я напряг память, вспоминая карту. Кажется, с юга на север. Или наоборот? Чёрт, географию я никогда не любил.

Я перевёл взгляд на разбитую телевышку, которая торчала справа. Заметно выше всех остальных строений, она даже в своём разрушенном состоянии могла служить ориентиром. Потом посмотрел на мост через реку — вернее, на то, что от него осталось. Центральная часть обрушилась, только береговые опоры торчали из воды.

Я мысленно наложил эти ориентиры на свои географические воспоминания и прикинул, где может находиться федеральная трасса. Вроде бы она должна проходить западнее города, огибая его.

Сожалея что не сунул в карман добытый в мире «пятерочки» компас, я всё же решил что мне нужно на запад. Если я встану лицом к реке, то запад будет слева? Или справа? Я зажмурился, пытаясь представить карту. Если река течёт с юга на север, значит, когда я стою лицом к востоку, запад у меня за спиной. Или наоборот. Чёрт, это замкнутый круг.

Ладно. Будем рассуждать логически. Обычно в таких городах главные дороги ведут к мосту. Значит, если я найду дорогу, которая ведёт к мосту, и пойду от неё в противоположную сторону, я должен выйти к трассе. А по пути будут указатели — если, конечно, они сохранились.

Я ещё раз окинул взглядом панораму, запоминая направление. От моста в западную сторону уходила широкая магистраль — даже отсюда было видно, как она петляет между домами. Наверное, это и есть та самая дорога, которая выведет меня к трассе.

Спускался я уже быстрее, стараясь не скользить на обледенелых ступенях. В голове прокладывался маршрут: выйти из этого двора, пройти пару кварталов на запад, выйти к частному сектору, а там уже искать трассу.

Я уже спустился на седьмой этаж, когда услышал звук. Сначала подумал — показалось. В ушах шумело от ветра, от напряжения. Но звук не исчезал, он нарастал, низкий, ритмичный, такой знакомый и такой невозможный здесь.

Вертолёт.

Я замер на лестничной площадке, прижимаясь к стене. Звук шёл откуда-то издалека, со стороны центра. Он то приближался, то удалялся, менял тональность, будто пилот маневрировал. Я выглянул в разбитое окно на лестнице, вглядываясь в серое небо. Ничего. Только тучи и редкие снежинки.

Стоял недолго, вскоре наступила тишина, вертолёт улетел.

Я выдохнул и продолжил спуск. Эта новость ничего не меняла. Мне всё равно нужно идти.

На первом этаже я задержался лишь на секунду, выглянув наружу. Двор был пуст — ни движения, ни звуков, только ветер гонял позёмку между сугробами. Осмотревшись и не найдя ничего подозрительного, я «втянул» голову в плечи, и зашагал на запад, туда, где за многоэтажками угадывалась магистраль.

Город встретил меня запустением. Дома стояли плотными рядами — панельные девятиэтажки, хрущёвки, редкие вкрапления сталинок с облупившейся штукатуркой. Окна — пустые, чёрные, с выбитыми стёклами. Кое-где из проёмов свисали обрывки штор, похожие на призраков, застывших в своём последнем движении.

Я шёл посередине улицы, обходя брошенные машины. Ржавые «Жигули», «Волги», пара иномарок — все с распахнутыми дверями, с выеденными сиденьями, с пустыми глазницами фар, забитых снегом. В некоторых салонах темнели силуэты — тела, давно превратившиеся в мумии, скрюченные в последней судороге. Я старался не смотреть, но взгляд то и дело цеплялся за эти страшные напоминания о том, как быстро кончается жизнь.

Снег скрипел под унтами. Холод пробирался под фуфайку, но я шёл быстро, стараясь не останавливаться. Движение согревало, заставляло кровь бежать быстрее.

На перекрёстке пришлось остановиться. Улица упиралась в завал — обрушившаяся стена пятиэтажки перегородила проезд грудой битого кирпича, арматуры и бетонных плит. Пришлось лезть через неё, цепляясь за торчащие прутья, рискуя поскользнуться на обледенелых обломках.

С той стороны завала начинался частный сектор. Деревянные дома, почерневшие, покосившиеся, с провалившимися крышами. Заборы повалены, калитки сорваны с петель. В одном из дворов стоял остов легковушки, наполовину утонувший в сугробе. Рядом — детская коляска, ржавая, с одним колесом.

Я шёл дальше, ориентируясь по ветру и собственным ощущениям. Время от времени я оглядывался, запоминая ориентиры, чтобы не заблудиться в этом однообразном пейзаже разрухи.

Через час частный сектор кончился. Впереди открылось пустое пространство — когда-то здесь были поля, теперь занесённые снегом. А за ними, метрах в пятистах, угадывалась тёмная полоса асфальта.

Трасса.

Она встретила меня тишиной. Широкая, в две полосы в каждую сторону, она уходила в серую мглу, теряясь за горизонтом. Асфальт кое-где вздыбился, выделяясь из сугробов, но в целом держался. По обочинам — брошенные машины, фуры, легковушки, перевёрнутый автобус. Все старое, ржавое, и занесённое снегом.

Я пошёл вдоль трассы, высматривая указатели.

Первый нашёл через полкилометра. Металлический столб, покосившийся, с двумя щитами. Щиты обгорели, краска облупилась, но буквы читались.

«…ИЦК — 45» — на одном.

«…СК — 210» — на другом.

Я смотрел на эти цифры, и внутри что-то ёкнуло. Двести десять километров. Примерно столько я и предполагал.

Вытащив из кармана будильник, я посмотрел на стрелки. До темноты оставалось часа четыре, не больше. Сколько я пройду? Километров пятнадцать? А потом что? Где ночевать?

С сожалением вспоминая печку-буржуйку на кухне девятиэтажки, я тронулся в путь, вглядываясь в серую даль. Трасса уходила в бесконечность, прямая как стрела, обрамлённая голыми деревьями и сугробами. Где-то там, за горизонтом, должны быть посёлки, кафе, заправки. Если повезет, наверняка там можно переждать ночь.

Найти что-нибудь полезное я не особенно надеялся. В таких местах обычно всё разграблено ещё в первые дни. Но вдруг что-то осталось?

Я зашагал по трассе, вглядываясь в серую даль. Снег лежал ровным слоем, не слишком глубоким — где-то по щиколотку, не больше. Видимо, ветер сдувал его с открытого пространства, и это было мне на руку.

Я шёл и слушал тишину. Только хруст снега под унтами и собственное дыхание. Иногда где-то далеко скрипело дерево или с шорохом осыпался снег с ветки, но звуки были редкими и приглушёнными.

Час. Другой. Трасса тянулась бесконечной лентой, упираясь куда-то в горизонт. Иногда мелькали придорожные столбы, некоторые покосились, некоторые лежали на земле. Редкие скелеты машин на обочинах — сгоревшие, разбитые, полузасыпанные снегом.

Стараясь не думать о том, сколько ещё идти, я просто ставил одну ногу перед другой, считая шаги, чтобы отвлечься. Тысяча, две, три… Сбивался и начинал заново.

К вечеру небо потемнело, стало ещё более хмурым, и начал валить снег. Сначала редкие снежинки, потом густая пелена, за которой почти ничего не было видно. Ветер усилился, заметая следы.

Я уже собирался искать укрытие прямо на трассе — может, в каком-нибудь брошенном грузовике, — когда справа, метрах в трёхстах от дороги, угадал очертания построек.

Посёлок.

Обрадовавшись, я свернул с трассы и побрёл по целине, проваливаясь в сугробы. Снег валил так, что через минуту я уже был весь белый, ресницы слипались, приходилось щуриться и вытирать лицо рукавом.

Посёлок оказался небольшим — три короткие улицы, на каждой домов по двадцать, не больше. Деревянные, в основном, некоторые кирпичные. Картина привычная: часть домов сгорела, от них остались только обугленные остовы да торчащие трубы. Другие стояли целыми, но с выбитыми окнами, распахнутыми дверями — явно грабили.

Я прошёл по первой улице, заглядывая во дворы. Везде одно и то же: перевёрнутая мебель, осколки стекла, разбросанные вещи. В некоторых домах виднелись трупы — высохшие, замёрзшие, присыпанные снегом. Я не стал заходить.

Дойдя до конца посёлка, где дома уже почти упирались в поле, я увидел баню. Отдельно стоящее строение из тёмного, почти чёрного от времени бревна. Крыша целая, труба торчит, окошко маленькое, затянутое чем-то. Дверь прикрыта.

Подошёл, заглянул. Предбанник был пуст, только лавка вдоль стены да вешалка с каким-то тряпьём. Дверь в парилку открыта — внутри темнота.

Я посветил фонариком. Парилка как парилка: печка-каменка, полок, на полу мусор.

Ну вот, печка внешне вполне рабочая, топится из предбанника. Растопить по-быстрому, да спать завалиться прямо на полке. А то ноги уже не ходят.

Окрыленный предстоящей перспективой отдыха, я вышел на улицу, и не особо напрягаясь, разломал остатки забора на дрова.