Чужие степи – часть десятая

Глава 24

До деревьев оставалось метров двадцать, когда сзади раздался окрик.

— Halt! Stehen bleiben!

Я не обернулся. Рванул что есть силы, забыв про усталость, про наручники, про всё. Ноги сами несли к лесу, к спасительной тени.

Выстрел. Пуля взвизгнула где-то рядом, взметнув фонтанчик земли слева. Ещё один выстрел. И ещё.

Я бежал, петляя как заяц, понимая, что это бесполезно. Открытое пространство, они видят меня как на ладони. До деревьев оставалось метров десять, когда что-то горячее, обжигающее впилось мне в левую ногу чуть выше колена.

Нога подломилась. Я рухнул лицом в траву, попытался встать, опереться на руки, но нога не слушалась, подкашивалась, отказывалась держать.

Сзади уже топали, слышались крики, лай команд. Я перевернулся на спину, пытаясь хотя бы увидеть, кто меня догоняет.

Их было четверо. Молодые, злые, с автоматами наперевес. Они налетели на меня, как стая псов.

Первый удар сапогом пришёлся в живот. Я согнулся, выдохнув воздух. Второй — в лицо, в глазах потемнело. Третий — в бок, под рёбра.

Я свернулся в клубок, закрывая голову руками в наручниках, пытаясь защитить самое важное. Но удары сыпались со всех сторон, беспощадные, методичные. Немцы молотили меня ногами, не говоря ни слова, только тяжело дыша.

— Das ist er! Der Teufel! — крикнул кто-то.

— Tritt ihn! Tritt ihn tot!

Я уворачивался как мог, катался по земле, пытался закрыть лицо, но удары находили меня везде. Боль была невыносимой, мир плыл перед глазами, превращаясь в кровавое месиво.

Последнее, что я запомнил — чей-то сапог, летящий прямо в голову.

Очнулся я от того, что кто-то тронул мою ногу. Резкая боль дёрнула сознание, вышвыривая из темноты. Я открыл глаза и зашипел сквозь зубы.

Снова палатка. Но другая — побольше, посветлее, с нормальной койкой, на которой я лежал. Руки были прикованы наручниками к металлической спинке кровати. Нога — левая, та в которую попали — туго перевязана бинтами, пропитанными чем-то бурым.

Я повернул голову, осматриваясь. В палатке никого. Только койка, тумбочка, стул да какие-то медицинские ящики в углу.

Долго я лежал один — не знаю. Может минуты, может, часы. Время тянулось медленно, боль в ноге пульсировала, запястья ныли от наручников.

Наконец полог палатки отдёрнулся. Вошли двое.

Первый — незнакомый офицер с погонами майора. Второй — пожилой, грузный, в форме фельдфебеля, с нашивками медицинской службы. В руках он нёс какую-то сумку.

Офицер что-то спросил у врача, кивая на мою ногу. Тот ответил, разводя руками, потом показал на бинты, на мою голову, на грудь. Видимо, докладывал о состоянии.

Я не понимал и половины, но общий смысл уловил: жить буду, нога цела, пуля прошла навылет, не задев кость. Остальное — ушибы, ссадины, пара треснувших рёбер. Мелочи.

Офицер выслушал, кивнул, бросил на меня короткий взгляд и вышел. Врач задержался на секунду, посмотрел на меня с каким-то странным выражением и тоже скрылся за пологом.

Я остался один. Но ненадолго.

Через минуту полог снова отдёрнулся, и в палатку вошли двое солдат. Молодые, лет по двадцать, с автоматами наперевес. Они огляделись, уселись на стулья напротив моей койки и уставились на меня. Охранять, значит.

Я полежал немного, глядя в потолок, потом повернул голову и посмотрел на них. Те сидели, как изваяния, только глаза бегали.

Я решил немного развлечься.

— Добрый день, — прохрипел я, криво улыбаясь. Голос сел, но слова прозвучали достаточно отчётливо.

Солдаты дёрнулись. Один, тот, что помоложе, даже автомат вскинул было, но второй, постарше, опустил его руку.

— Русь, нихт шпрехен, — буркнул он.

— О, шпрехен, шпрехен, — усмехнулся я. — Я шпрехаю. Майн фюрер, хенде хох, ахтунг, панцер фауст.

Солдаты переглянулись. Тот, что помладше, кажется, не понял ни слова, но старший нахмурился.

— Du sprichst Deutsch? — спросил он неуверенно.

Я широко улыбнулся, насколько позволяли разбитые губы.

— Я, я! Натюрлих! — я даже попытался изобразить подобие немецкого акцента. — Гитлер капут!

Солдаты переглянулись. Старший нахмурился ещё сильнее, младший смотрел на меня с откровенным недоумением. Они не понимали. Совсем не понимали. И не только потому, что я коверкал язык. Они не знали, о ком я говорю.

Ну да, видать всё же хорошо меня приложили. Гитлер. Фюрер. Я забыл что в их мире этого не было. Для них эти слова — пустой звук. Немцы здесь были из другого времени, из другой реальности. У них свои вожди, свои имена, свои боги войны. А я тут разыгрываю комедию с чужими мемами.

Я усмехнулся собственному идиотизму и откинулся на подушку.

— Ладно, забудьте, — буркнул я по-русски. — Скучно с вами.

Солдаты снова переглянулись, но ничего не сказали. Только старший процедил сквозь зубы что-то наверняка ругательное, и они снова замерли на своих стульях.

Но поскучать мне дали недолго.

Минут через пять полог палатки распахнулся, и вошли четверо солдат. Крепкие, угрюмые, с носилками в руках. Один из них, видимо старший, коротко бросил моим охранникам несколько слов, и те послушно встали, освобождая место.

— Aufstehen, — скомандовал старший, обращаясь ко мне и жестами показывая что надо подняться.

Я не стал спорить. Мне отстегнули наручники от кровати и я перебрался на носилки. Нога отозвалась острой болью, но я стиснул зубы и промолчал.

Меня вынесли из палатки. Солнце слепило глаза, я зажмурился. Дотащив до грузовика с брезентовым верхом, меня закинули в кузов, как мешок с картошкой. Следом забрались шестеро солдат с автоматами. Они расселись вокруг, наставив стволы в мою сторону.

Грузовик тронулся. Я лежал на дне кузова, глядя в брезентовый потолок и чувствуя, как подпрыгивает машина на ухабах. Куда меня везут? На допрос? В штаб? Гадать было бесполезно.

Ехали недолго. Минут двадцать, не больше. Грузовик остановился, двигатель заглох. Солдаты зашевелились, заговорили, и меня снова вытащили наружу.

Я огляделся. Мы были у реки. Неширокой, с илистыми берегами, поросшими ивняком и ольхой. Здесь тоже находился небольшой, идеально замаскированный, лагерь. Палатки стояли под деревьями, техника укрыта маскировочными сетями. С воздуха не заметишь, да и так, проедешь в ста метрах, и вряд ли обратишь внимание.

Меня понесли дальше, между палаток и грузовиков, прямо к поляне, где под раскидистой ивой стоял стол. Обычный походный стол с несколькими стульями вокруг. На стульях сидели двое.

Первый, что справа, генерал. Лет пятидесяти, грузный, с тяжёлой челюстью и холодными, колючими глазами. Мундир сидел на нём безупречно, на воротнике — генеральские петлицы, на груди — Железный крест и ещё несколько наград, которых я не знал. Фуражка с высокой тульей лежала на столе рядом с планшетом. Он смотрел на меня без всякого выражения — как на экспонат, как на диковинного зверя, которого привезли для изучения.

Второй, майор, был моложе. Лет сорока, подтянутый, с острым, хищным лицом и умными, пронзительными глазами. В отличие от генерала, в его взгляде читался интерес. Он рассматривал меня так, будто пытался заглянуть внутрь, понять, что я такое на самом деле. На его мундире тоже были награды, но главное — нашивки какого-то станного вида, до сих пор мне не встречавшиеся.

Генерал кивнул солдатам. Меня опустили на землю прямо перед столом, лицом к офицерам. Нога противно заныла, но я старался не подавать виду.

Генерал что-то сказал по-немецки. Голос у него был низкий, прокуренный.

Солдаты козырнули и удалились. Мы остались втроём — я на земле прикованный наручниками к носилкам, они за столом.

Майор наклонился вперёд, положив локти на стол, и заговорил. По-русски. Чисто, без акцента, но говор был странный, старомодный. Таким говором обладал Нестеров, и я сразу узнал эту манеру — чуть растянутые гласные, тщательное выговаривание окончаний, отсутствие современного сленга.

— Как вы себя чувствуете? — сказал он.

Я пожал плечами, насколько это позволяли наручники.

— Терпимо.

Майор усмехнулся.

— Весьма любопытно. Но я хотел бы задать вам один вопрос. Вам знакомо имя фон Штауффенберг? Эрнст фон Штауффенберг?

Я постарался, чтобы лицо осталось бесстрастным.

— Вроде нет, — ответил я равнодушно. — А что, должно?

Майор переглянулся с генералом. Тот едва заметно кивнул. Тогда майор подал какой-то знак, и я услышал позади себя шаги. Кто-то подходил, шаркая и тяжело дыша.

Я обернулся, насколько мог, и увидел его.

Фон Штауффенберг. Форма его была разорвана и перепачкана кровью, лицо покрывали синяки и ссадины, губа была рассечена, а один глаз заплыл так, что почти не открывался. Он стоял, опираясь на плечо конвоира, но в осанке его чувствовалась та же надменность, то же презрение к окружающим, что и при первой нашей встрече.

Наши взгляды встретились.

Конвоир отпустил полковника и отступил в сторону.

Фон Штауффенберг сделал шаг вперёд, покачнулся, но устоял. Посмотрел на меня сверху вниз и усмехнулся разбитыми губами.

— Садитесь, герр полковник, — сказал майор, указывая на свободный стул. — Вы, кажется, знакомы?

Фон Штауффенберг опустился на стул с достоинством, будто не его только что избивали, а он сам оказывал честь этим людям своим присутствием.

— Да, — сказал он просто.

Майор усмехнулся, покачав головой.

— Ну вот, что и требовалось доказать. Конечно, вашего предательства это не извиняет, но хотя бы объясняет. Честно говоря, я до последнего не верил вам, полковник. Но получив такое свидетельство, больше не спорю.

Генерал нахмурился, перевёл взгляд на меня. В его холодных глазах зажглось что-то похожее на интерес хищника, почуявшего добычу.

— Итак, — начал он на ломаном русском, с тяжёлым акцентом, но вполне понятно, — ты тот самый человек, который обещал ему вечную жизнь? Который умирает и встаёт снова?

Я молчал, глядя прямо перед собой. Говорить не хотелось, да и нечего было.

Генерал подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Мы видели твой танк. Мы видели, что вы сделали с нашими батареями. Мы потеряли много людей и техники из-за одного человека. Это впечатляет. Но ещё больше впечатляет то, что ты сейчас сидишь перед нами, хотя должен быть мёртв. Мои офицеры клянутся, что лично осматривали твоё тело. Ранение было смертельным. И всё же ты здесь.

Он выдержал паузу, давая мне возможность ответить. Я молчал.

— Мы можем договориться, — продолжил генерал, меняя тон на более мягкий, почти доверительный. — Ты раскрываешь нам свой секрет, а мы… мы оставляем тебе жизнь. И даже, возможно, твоей деревне. Зачем вам умирать? Зачем гибнуть вашим людям? Мы можем решить всё миром.

Я усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и генерал это заметил.

— Ты не веришь? — спросил он.

— Нет, — ответил я коротко.

Вмешался майор:

— Вы зря сомневаетесь. У нас есть возможности. Мы можем обеспечить вашей деревне защиту, снабжение, медикаменты. Ваши люди будут жить в мире и безопасности. Взамен мы просим лишь немного — понять, как вы это делаете. Это ведь не колдовство, верно? Какая-то технология? Лекарство? Мутация?

— Я не знаю, как это работает.

Генерал стукнул кулаком по столу так, что карты подпрыгнули.

— Не лги! — рявкнул он. — Ты знаешь! Ты обещал этому предателю, — он кивнул на Штауффенберга, — даровать ему такую же способность! Значит, ты можешь ею делиться!

— Не могу, — ответил я спокойно.

Майор и генерал переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, смешанное с разочарованием.

— Ты врёшь, — тихо сказал майор. — Или не договариваешь. Ты понимаешь что мы можем с тобой сделать?

— Да хоть убейте, — усмехнулся я. — Легче не станет. Смерти я не боюсь. А вы ничего не добьётесь.

Генерал встал, обошёл стол, остановился прямо передо мной. Сверху вниз посмотрел на меня, скорчившегося на земле.

— Ты думаешь, мы будем с тобой церемониться? — спросил он тихо, почти ласково. — Мы сожжём твою станицу дотла. Всех твоих людей — твоих детей, твою женщину, твоих друзей — мы убьём. Медленно. На твоих глазах. И ты будешь смотреть и умирать, потом воскресать, и снова смотреть, пока не сойдёшь с ума. А потом мы сожжём тебя, развеем пепел и посмотрим, воскреснешь ли ты тогда.

Я смотрел ему в глаза. Холодные, пустые, как у рыбы. Он не шутил. Такие не шутят.

— Делайте что хотите, — ответил я. — Я всё равно ничего не знаю.

Повисла тишина. Генерал смотрел на меня, я на него. Штауффенберг замер на стуле, майор барабанил пальцами по столу.

— Уведите, — бросил наконец генерал, махнув рукой.

Солдаты, стоявшие поодаль, подхватили меня под руки и поволокли обратно, мимо палаток, мимо грузовиков, к новому автомобилю — крытому фургону с глухими бортами, похожему на тюремную машину.

Меня зашвырнули внутрь, бросили на холодный металлический пол. Дверцы захлопнулись, лязгнул засов. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Только узкая щель под потолком пропускала немного света.

Я лежал, привалившись к стенке, и ни о чём не думал. Просто не было сил. Сознание плыло где-то на грани яви и забытья, цепляясь за обрывки мыслей, как утопающий за соломинку.

Может, смерть — это и есть благо? Прекращение всего этого бесконечного бега, этой боли, этих потерь. Я столько раз уже умирал, что счёт потерял. И каждый раз вставал. Каждый раз возвращался в этот ад. Зачем? Ради чего?

Где-то в глубине сознания, сквозь пелену усталости, шевельнулась мысль: станица устояла. Бомбардировщики ушли, не отбомбившись. Артиллерию мы хоть частично, но подавили. Танки пожгли. Значит, не зря. Всё это было не зря.

Что будет дальше — непонятно. Если удастся выжить, если удастся отбиться от фрицев, тогда начнётся новая жизнь. Прибор, координаты, доступ в другие реальности. Пусть умирающие, пусть радиоактивные, но это — ресурсы. Это — возможность. Такие перспективы открываются, что даже представить трудно. Новые миры, новые союзники, новое оружие. Станица станет не просто убежищем, а форпостом, воротами между реальностями. Мы сможем не только обороняться, но и наступать.

Думая об этом, я сам не заметил, как провалился в сон.

Снилось мне, что сплю я дома. В своей комнате, на своей кровати, застеленной чистым бельём. За окном — солнце, птицы поют, пахнет скошенной травой и свежестью. Тихо, спокойно, уютно.

И вдруг — гудок. Долгий, громкий, раскатистый, от которого задрожали стёкла. Паровозный гудок.

Сев на кровати, я прислушиваясь. Откуда здесь паровоз? Но гудок повторился — настойчиво, требовательно.

Я встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

И замер.

За окном, прямо на дороге, стоял тепловоз. Тот что когда-то переместился из другого мира рядом со станицей. Он стоял здесь, на рельсах, которых ещё вчера не было.

Рельсы уходили вдаль, к горизонту, теряясь в дымке. Откуда они взялись? Как?

Миг — и я уже сижу в вагоне. В обычном плацкартном вагоне, с лавками и чистыми окнами. Рядом люди — женщины, дети, старики. Кто-то читает, кто-то тихо переговаривается, кто-то смотрит в окно. Никто не обращает на меня внимания.

Поезд трогается. Плавно, мягко, колёса мерно стучат на стыках. Проводник в форменной тужурке проходит по проходу, ставит передо мной стакан в подстаканнике. Чай. Горячий, с сахаром, настоящий. Я беру стакан, чувствуя тепло, разливающееся по пальцам.

За окном проплывают поля, перелески, маленькие станции с кирпичными зданиями и клумбами. Люди машут нам вслед.

Поезд привозит меня в Город. Я выхожу на перрон — и не узнаю ничего. Я понимаю что это «наш» Город, появившийся непонятно когда и откуда. Но сейчас он стоял целый. Дома, еще недавно разрушенные, были восстановлены. С дверями в подъездах, с целыми стёклами, с аккуратными шторками на окнах. Кое-где виднелись следы ремонта — свежая краска, новые балконы, застеклённые лоджии. Но главное — здесь жили люди.

Я вышел со станции и оказался в обычном дворе. Летнем, солнечном, наполненном жизнью. В центре — песочница, в которой возились малыши с совками и ведёрками. Рядом — качели, на которых девочка лет пяти раскачивалась, взлетая почти до неба. Бабушки на лавочках вязали и переговаривались. Мужчина в майке-алкоголичке поливал из шланга палисадник с яркими цветами — петуньями, бархатцами, розами. Из открытого окна доносилась музыка — что-то знакомое, душевное.

Солнце грело лицо, ветерок шевелил волосы. Где-то заливалась птица. Я стоял посреди этого двора, сжимая в руке стакан с остывшим чаем, и не мог поверить. Это не сон. Этого не может быть. Но это здесь. Живое, настоящее, мирное.

И вдруг — прикосновение. Чья-то рука легла мне на плечо. Грубая, тяжёлая.

Я открыл глаза.