Чужие степи – часть десятая

Глава 15

Я смотрел на перевёрнутый броневик, из которого уже вовсю валил огонь. Языки пламени лизали искореженный металл, чёрный дым поднимался к серому небу, смешиваясь с запахом горелой резины и солярки. Трофеи… какие там трофеи. Всё, что могло быть ценным, сгорело или вот-вот сгорит. Я только вздохнул.

То как они здесь оказались, секретом не было. Прошли следом за дикарями. Точно так же, как делал когда-то я сам. Отследили портал, дождались открытия и ворвались в болотный мир. Но зачем открыли огонь по стойбищу? Просто так? Для острастки? Или у них был приказ уничтожать всё живое? Непонятно, но спросить не у кого.

Хотя…

Командир с молодым умерли — и воскресли. Может, здесь так всегда работает? Может, любой, кто погибает в этом мире, возвращается? И эти из вездеходов тоже… Будь у меня время, я бы проверил. Дождался бы когда огонь потухнет, собрал бы всё что осталось, и прикопал. Но времени нет.

Сегодня, точнее завтра утром, я должен быть дома. Я не знал, откуда взялась эта уверенность. Просто чувство. Завтра — всё.

Развернув танк, я повел его обратно. Гусеницы месили жижу, двигатель ревел, железо бряцало, но я уже привык к этой какофонии, после стольких дней тишины она была даже почти приятна.

Заглушив мотор на том же месте, где стояли раньше, я вылез из люка, спрыгнул на землю. Командир с молодым уже были снаружи. Молодой отряхивал комбинезон, ротмистр закуривал, поглядывая на дым, поднимающийся над лесом. Вопросов они не задавали, и вообще выглядели так, словно ничего и не случилось.

Я же не был столь хладнокровен, глядя на то, что ещё недавно было поселком дикарей, а сейчас выглядело как поле боя. Несколько хижин были буквально изрешечены пулями — брезент и шкуры, которыми они были покрыты, висели лохмотьями, жерди расщеплены.

Закурив сигарету, я пошёл туда.

Дикари… они были везде. Те, кто уцелел, сидели у своих хижин, не обращая никакого внимания ни на разрушения, ни на мёртвых собратьев. Женщина с ребёнком на руках — ребёнок был жив, смотрел пустыми глазами в стену, женщина тоже не двигалась. Мужчина, чинивший сеть, даже не поднял головы, когда я проходил мимо. Им было всё равно. Они просто существовали дальше.

Я обошёл стойбище по кругу, считая. Первый труп лежал у крайней хижины. Пуля попала в грудь, крови почти не было, только тёмное пятно на лоскутной одежде. Второй — у костра, женщина, упавшая навзничь. Третий — неподалеку, мужчина с копьем в руке.

Десять. Я насчитал десять тел. Раненых не было — только мёртвые, аккуратно уложенные пулемётными очередями. Глядя на них, я думал о том, что сказал дед. Они вернутся. Ночью обновятся и вернутся. Для них смерть — не конец, а просто перезагрузка. Но всё равно смотреть на это было неприятно. Десять кукол, которые даже не знают, что их убили.

В этот момент из поселка, как ни в чём не бывало, вышла группа дикарей. Четверо. Те, что ходят в мир «Пятёрочки». Они прошагали мимо трупов, мимо разрушенных хижин, даже не взглянув. Словно мёртвые собратья были для них чем-то обыденным. Я глянул на часы — точно по расписанию. Их ничто не могло сбить с ритма. Ни пули, ни смерть, ни конец света.

Что тут можно сделать? А ничего. Я постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл обратно, пытаясь упорядочить «навал» новой информации в голове.

Итак, факты. Первое: дикари — точно не люди. Они механизмы, запрограммированные на сбор хлама. Второе: свалка — аккумулятор радиации. Они таскают заражённые предметы, чтобы поддерживать этот фон. Третье: возможно они подчиняются деду, во всяком случае он может на них воздействовать. Четвёртое: вездеходы наверняка пришли именно за дикарями, потому что профессионалы просто так палить по людям не станут. Пятое: мертвые здесь воскресают. Ну и главное: завтра утром я должен быть в станице. Интуиция кричит об этом так громко, что заглушает все остальные мысли. Всё, что случилось сегодня — только пролог. Завтра — финал.

Подходя к танку, я увидел, что молодой набрал где-то воды в ведро и зачем-то принялся оттирать бок башни. Грязь сползала пластами, открывая тёмно-зелёную краску. Он тёр усердно, даже с каким-то остервенением, будто хотел проделать в башне дырку.

Я подошёл ближе, наблюдая. И вдруг из-под тряпки стали проступать буквы. Большие, белые.

— «Ударник», — прочитал я вслух.

Молодой продолжал тереть, и рядом с названием проявилось ещё кое-что. Белый череп. И под ним — скрещённые кости. Чёрный щит, на котором всё это красовалось, блестел свежей краской под слоем грязи.

— Эмблема, — пояснил командир. — Наша, эскадронная.

Я смотрел на череп с костями и чувствовал какое-то внутреннее несоответствие. В моём понимании такие символы подходят пиратам, но никак не военным.

— Почему череп и кости? — спросил я.

Ротмистр посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем танку гусеницы. Взгляд был снисходительный, но не злой.

— Череп с костями — значит, смерти не боимся. А щит — что защищаем, — пояснил он.

Он отошёл от танка на пару шагов, достал папиросу, прикурил.

Все молчали.

Молодой оттирал броню ещё минуты три, потом бросил тряпку в ведро и вытер лоб рукавом. Весь танк мыть он не стал — только эмблему с названием. Теперь «Ударник» с черепом и костями красовался на боку башни, чистый, гордый, несмотря на всю грязь вокруг.

Ротмистр докурил, выкинул окурок, и неожиданно повернулся ко мне.

— У тебя семья есть, Вася?

Вопрос застал врасплох. Я помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Да, — ответил я.

Ротмистр кивнул, не комментируя. Я посмотрел на него.

— А у тебя?

Он пожал плечами. Жест был странный, какой-то растерянный.

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? — удивился я.

— Не помню, — ротмистр нахмурился, глядя куда-то в сторону леса. — Вообще всё как-то смутно. Помню экипаж свой, немцев. Гриб в небе помню. А дальше — провалы. Семья? Была? Не было? Не могу вспомнить. И с каждым часом, кажется, забываю всё больше.

Я смотрел на него и думал о своём. После смерти и воскрешения у меня, например, просыпался зверский аппетит. Организм требовал энергии на регенерацию. Но память… память всегда оставалась при мне.

— Ну, — сказал я осторожно, — не каждый день из могилы встаёшь. Может, это побочка такая. Потом пройдёт.

Я хотел привести в пример себя, свои воскрешения, но вовремя прикусил язык.

Тут подал голос молодой. Он стоял, опершись на крыло танка, и смотрел на нас. Глаза у него были усталые, мутные.

— Я тоже плохо помню, — сказал он тихо. — Только последние дни. Зарево это… как люди умирали… как мы ехали… А остальное…

— Как зовут тебя, помнишь? — спросил я.

Молодой замер, покачал головой, опустил глаза.

— Нет, — сказал он глухо. — Не помню.

— А я говорил… — раздалось со стороны свалки, но дед осекся на полуслове.

Он ковылял к нам, размахивая палкой, но, видимо, услышал последние слова. Лоскутная накидка развевалась на ходу, из кармана торчала бутылка, но лицо его стало серьёзным.

— Память, значит, того? — спросил он, подходя ближе и глядя на молодого. — Шалит?

Тот только кивнул, не поднимая глаз.

Дед вздохнул, почесал затылок.

— Это бывает. Я когда сюда попал, тоже ничего не помнил. Кто я, откуда, зачем — всё как в тумане. Потом потихоньку возвращаться стало.

Ротмистр нахмурился.

— А сколько времени ушло?

Дед пожал плечами.

— Не знаю, мил человек. Время тут — оно по-другому течёт. Может, год, может, десять лет. Я и сейчас имена да даты плохо помню. А события — выплывают. Как рыба из глубины. Ты, главное, не зацикливайся, — это он уже молодому сказал. — Жив — и ладно. Остальное приложится.

Он замолчал, оглядел всех троих, потом вдруг хлопнул себя по ляжке.

— А чего это мы такие кислые? Я ж шёл победу праздновать! Видал я, как эти разлетелись! Первый — в лепёшку, второй — кувырком! Аж любо-дорого! Ну, ребята, даёте!

Лицо его снова расплылось в улыбке. Он развернулся, и уже уходя, вытащил из кармана бутылку, помахал ею в воздухе.

— Давайте-ка к столу. Первую победу надо отметить, а то нечестно получается.

Мы переглянулись. Ротмистр кивнул, и зашагал следом за прихрамывающим дедом, молодой, всё ещё с отсутствующим взглядом, отлепился от крыла танка и тоже пошел.

Я чуть задержался, глядя на эту процессию: впереди, припадая на палку, ковылял старик в лоскутной накидке, за ним — ротмистр в пропылённой и перепачканной землей гимнастёрке, сзади — молодой, бледный, потерянный, с автоматом на плече.

И вдруг меня накрыло.

Что за чёрт? Что за дичь тут происходит?

Я оглянулся. Мёртвые дикари лежат у разбитых хижин. Рядом с ними, неподалеку, дымят обломки вездеходов. А мы — я, дед, и два солдата из параллельного мира, которые не так давно лежали в могиле, — топаем пить водку, потому что «победу надо отметить».

Пародия. Настоящая пародия.

Я вспомнил свой родной мир. Там всё было просто и понятно. Там убивали — и люди не вставали. Там теряли память только от контузии, а не от того, что успели побывать мертвецами. Там было страшно, тяжело, но по-настоящему. А здесь — театр абсурда.

Цирк с конями.

Дед с его водкой и «настройкой дикарей» — разве это не бред? Солдаты, которые не помнят своих имён, но отлично помнят, как стрелять из танка — нормально? Свалка, где каждый ржавый остов фонит сильнее, чем реактор в Чернобыле, и эти уроды в лоскутах, которые таскают сюда железо, как муравьи — для чего? Чтобы подпитывать свою странную жизнь-не-жизнь?

А я сам? Я, который умер кучу раз и каждый раз вставал, как та тварь из ужастика. Я, который уже почти не помню, каково это — бояться смерти. Потому что смерть для меня — просто неприятность. Как простуда.

Я усмехнулся.

Дед обернулся, заметил мою ухмылку.

— Ты чего, Вася? — спросил он. — Радуешься?

— Радуюсь, — ответил я. — Ещё как.

И пошёл к столу. Потому что выбора всё равно нет.

У капота УАЗа нас ждал накрытый «стол». Дед расстарался: две банки тушёнки уже шипели, греясь на плитке, рядом лежали вскрытые армейские пайки — с галетами, паштетом, джемами. Пара банок колы, пластиковые стаканчики, и, конечно, бутылка водки которую он уже поставил на «стол».

— Садитесь, орлы, — дед махнул рукой на ящики и перевёрнутые вёдра, служившие стульями. — За победу!

Мы расселись. Дед разлил водку по стаканчикам — всем, даже молодому. Тот взял, посмотрел на прозрачную жидкость, будто видел её впервые.

— Ну, — поднял стакан дед, — за тех, кто в танке!

Чокнулись. Выпили. Я запил колой. Молодой до конца пить не стал, только пригубил, но ложку в руки взял. Ротмистр хлебнул, крякнул, потянулся к пайку.

— Хороша, — сказал он. — Давно такого не пил.

— А чего пили? — спросил дед, подливая.

— Всё больше самогон, — усмехнулся ротмистр. — На войне, сам знаешь, не до деликатесов.

Дед разлил по второй. Чокнулись молча, выпили. Закусили тушёнкой. Молодой ковырялся в пайке, ел без аппетита, но ложку из рук не выпускал. Ротмистр, наоборот, работал челюстями с какой-то мрачной решимостью, будто ел в последний раз.

Дед, не спрашивая, разлил по третьей. Бутылка заметно опустела.

Выпили. Затихли. Только ложки скребли по мискам да ветер шелестел в кучах хлама.

Дед откинулся на ящик, закурил, глядя на ротмистра.

— Слышь, командир, — спросил он негромко. — А какой у тебя самый запоминающийся бой был? Ну, чтоб прям ух!

Ротмистр замер с ложкой на полпути ко рту. Положил её, взял сигарету, прикурил. Молчал долго, глядя в серое небо.

— Самый запоминающийся… — повторил он медленно. — Знаешь, дед, самый страшный бой был тот, в котором я ни в кого не стрелял. И даже никого не видел.

Дед поднял бровь.

— Это как?

Ротмистр затянулся, выпустил дым.

— Попали мы под артналёт. Германцы били из тяжёлых орудий, с закрытых позиций. Снаряды ложились вокруг, как горох. А мы сидели в норах, как мыши, и ждали. Ни выстрелить в ответ, ни убежать. Только смотреть, как тех, кто не успел спрятаться, разрывает на куски.

Он замолчал, глядя в одну точку.

— Помню, рядом в окопе поручик один. Молодой, женился недавно. И вдруг снаряд — прямо в него. Только фонтан земли, и всё. А я сижу в своей норе и думаю: а вдруг следующий — мой?

Молодой слушал, забыв про еду. Ложка застыла в его руке, глаза, до этого мутные и отсутствующие, вдруг сфокусировались на ротмистре. В них появилось что-то похожее на понимание — или, может быть, на сопереживание. Он смотрел на своего командира так, будто впервые его видел.

— Три часа, — продолжал ротмистр, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Три часа ада. И ни одного германца не видел. Только грохот, свист и земля в лицо. Иногда — чьи-то руки, ноги, куски того, что ещё минуту назад было человеком. А после того как кончилось, мы сидели, тряслись, и никто не мог слова сказать. Просто сидели в своих норах, смотрели друг на друга и не верили, что ещё живы. Потом подняли тех, кто остался, и пошли дальше.

Он замолчал. Затянулся в последний раз, глубоко, и медленно раздавил окурок о капот УАЗа. Пепел рассыпался серой пылью, смешиваясь с копотью и грязью.

— С тех пор много боёв было, — сказал он, глядя куда-то мимо нас. — И стрелял, и в атаку ходил, и танки вёл. И людей терял. Много людей. Но тот первый… он самый страшный. Потому что ничего не мог сделать.

Он поднялся, медленно, с заметным усилием, будто после долгого перехода. Поправил гимнастёрку, одёрнул её, разгладил складки — жест, такой знакомый, такой человеческий в этом бесчеловечном месте.

— Мы пойдём к танку, — сказал он. Не спросил, не предложил — просто констатировал факт.

Я кивнул. После всего, что они пережили, броня «Ударника» была для них единственным островком стабильности.

Молодой тоже встал, бросил взгляд на недоеденный паёк и, не говоря ни слова, зашагал следом за командиром.

Мы остались вдвоём с дедом. Он проводил танкистов взглядом, потом повернулся ко мне. Лицо его, обычно живое, насмешливое, сейчас было серьёзным, почти торжественным.

— Слушай, Вася, — сказал он тихо. — Тебе надо ехать прямо сейчас. Разложи круг, приготовь прибор и ложись спать не дожидаясь темноты. Чем раньше ляжешь — тем глубже сон будет, тем сильнее резонанс.

Я нахмурился, глядя на него.

— А эти? — кивнул я в сторону танка. — Успеют? Завтра, если портал откроется…

Дед посмотрел туда же. Ветер шевелил его лоскутную накидку, трепал седые волосы. Глаза его, выцветшие, старческие, смотрели на танк с каким-то странным выражением.

— За них не переживай, — сказал он глухо. — Сделают всё как надо. Я в этом уверен.

Что-то в его голосе заставило меня напрячься.

— Дед, — я повернулся к нему, глядя прямо в глаза. — Что ты скрываешь?

Он вздохнул. Глубоко, тяжело, всем телом. Посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. Глаза его, выцветшие, старческие, вдруг стали совсем прозрачными.

— Они не уйдут, Вася, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Они останутся здесь. Навсегда.

— Как это? — я не понял, хотя внутри уже всё сжалось от догадки. — Мы же вместе завтра… Я думал…

— Не переживай, сходят они с тобой, помогут. Но система, — дед развёл руками, и жест этот был таким безнадёжным, таким окончательным. — Она их не отпустит. Понимаешь? Они умерли здесь. В этом мире. И воскресли. Теперь они — его часть. Как я, как эти… — он махнул рукой в сторону поселка, где среди разбитых хижин бродили дикари. — Они могут уйти в другой мир, могут повоевать там, могут даже погибнуть ещё не один раз. Но всегда, всегда будут возвращаться сюда. Сюда, на эту свалку, в это болото, под это серое небо. Это их дом теперь. Навсегда.

Я смотрел на него, и слова не шли.

— Так же, как и ты? — спросил я наконец, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо.

Дед кивнул. Медленно, устало, без тени сомнения.

— Так же, как и я. Потому что мы теперь часть этого мира. Мы срослись с ним.

Я молчал. Смотрел на танк, на деда, который стоял передо мной в своей лоскутной накидке, с палкой в руке, такой маленький и такой сильный одновременно. На серое небо, на чёрный дым над лесом, который всё ещё поднимался к облакам, на всё это безумие, ставшее моим домом на долгие недели.

— Ладно, — сказал я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Я понял.

Дед хлопнул меня по плечу. Рука его была сухой, горячей и такой живой, что на миг показалось — всё это неправда. Он живой. Он настоящий. Просто… другой.

— Иди, Вася, — сказал он. — Иди и не оглядывайся.

Я кивнул, сел в УАЗ, завёл двигатель. В зеркало заднего вида я видел, как дед стоит у автобуса, маленький, сгорбленный, опираясь на палку. Он не махал, не кричал, просто стоял и смотрел вслед.

Я нажал на газ. Машина рванула в сторону леса, к месту, где всё началось. И где, возможно, всё и закончится.