Чужие степи – часть десятая

Глава 20

Немец лежал на земле, тихо постанывая и вздрагивая всем телом. Руки у него были связаны за спиной ремнём, рот заткнут тряпкой, которая намокла от слюны и мешала дышать. Мы стояли вокруг, тяжело дыша после долгой дороги. Ноги гудели, спина ныла, но адреналин всё ещё бурлил в крови, не давая расслабиться.

Дед присел рядом на корточки, разглядывая пленника с нескрываемым любопытством. Он постучал пальцем по своему подбородку, потом ткнул в сторону немца.

— Очухается сейчас, — сказал он. — Ты, ротмистр, говоришь по-ихнему?

— Говорю, — кивнул тот.

Минут через пять немец зашевелился активнее, замычал, открыл глаза. Сначала мутные, ничего не понимающие, они бессмысленно шарили по сторонам. Потом, когда в фокус попали наши лица, зрачки резко расширились от ужаса. Он дёрнулся, пытаясь встать, забился, но мы прижали его к земле, не давая подняться. Я вытащил кляп изо рта, и немец жадно глотнул воздух, закашлялся.

— Спроси, как его зовут, — сказал я ротмистру.

Тот перевёл. Немец, запинаясь и глотая окончания, ответил:

— Ганс… Ганс Шульц. Ефрейтор. Пожалуйста, не стреляйте…

— Спроси, откуда он, какая часть, сколько их, когда пойдут в наступление, — продолжил я, не обращая внимания на мольбы.

Ротмистр задал вопрос по-немецки, жёстко и отрывисто, как команду. Немец замялся, забегал глазами, но когда ствол автомата упёрся ему в лоб, затараторил, захлёбываясь словами:

— 11-я танковая дивизия. Наступление назначено на утро.

— Сколько танков? Сколько пехоты? Артиллерия? — спросил я.

Ротмистр перевёл. Ганс, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы, ответил:

— Не знаю, много. Пятьдесят, может больше. Пехоты — тысячи четыре. Пушек несколько батарей.

Я переглянулся с ротмистром. Полста танков — это был не просто удар, это было цунами. На такое количество мы никак не рассчитывали. Двадцать, ну двадцать пять — то что насчитала разведка, то что я видел сам. Но пятьдесят? А пехота? Откуда? Сердце пропустило удар, но я заставил себя сохранить спокойное лицо.

— Спроси, откуда столько? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ротмистр задал вопрос. Немец облизнул губы, сглотнул.

— Подкрепление подошло. Не только наши. Там, в резерве, ещё стоят… не немцы. Англичане, кажется, и русские… какие-то дикие, из местных, что против вас воюют. Их много, почти тысяча, но у них только лёгкое оружие, машины, танков нет.

— Русские? Кто такие? — спросил я.

Ротмистр перевёл. Ганс пожал плечами, насколько это было возможно со связанными руками.

— Не знаю. Они в гражданском, не в форме. Одеты кто во что горазд, но говорят по-русски. И злые, как черти. Им, кажется, обещали, что после победы они получат всё, что захотят.

Я выругался сквозь зубы. Значит, городские всё же выбрали из двух зол меньшее. Или им просто посулили больше, чем могли дать мы. Англичане тоже подсуетились, видимо, решили, что настал их час. Всё становилось сложнее и запутаннее, чем я думал изначально.

Все молчали, переваривая информацию. Дед почесал затылок, сплюнул в лужу.

— Полсотни танков, — сказал я, глядя на ротмистра. — А ведь там еще и самоходки, броневики, артиллерия. Это уже армия. Настоящая, регулярная армия.

Ротмистр кивнул, лицо его было мрачным, как никогда. Тени залегли под глазами, губы сжались в тонкую линию.

— Одним танком, даже таким как «Ударник», сражение не выиграть. Мы можем наделать шороху, можем сжечь десяток машин, но они задавят нас числом. А после того, как мы исчезнем, снова пойдут на станицу. И на этот раз их никто не остановит.

Я смотрел на немца, который жался под деревом, вжимаясь в корни, и мысли крутились в голове с бешеной скоростью. Почему их так много? Откуда они взялись? Ведь ещё недавно, по данным разведки, их было втрое меньше. Как они умудрились перебросить столько сил незаметно?

— Спроси его ещё кое о чём, — сказал я ротмистру, чувствуя, что в голову пришла неожиданная мысль.

Тот вопросительно поднял бровь.

— Спроси, знает ли он про полковника люфтваффе Эрнста фон Штауффенберга.

Ротмистр перевёл вопрос. Ганс удивлённо моргнул, видимо, не ожидая такого вопроса от «русских варваров». Потом заговорил. Ротмистр слушал, кивал, лицо его оставалось бесстрастным.

— Он знает, что такой есть. Командует авиацией, кажется. Говорят, важная птица. Но в последнее время ничего про него не слышал. Солдаты о нём не говорят, он редко появляется.

Я мысленно отметил: если немец ничего не слышал о его смерти или опале, значит, полковник всё ещё жив. И, может быть, сдержит своё слово.

— Станицу бомбили? — спросил я, возвращаясь к насущному.

Ротмистр перевёл. Ганс покачал головой, что-то быстро заговорил.

— Нет, — перевёл ротмистр. — Только артиллерия работала. Авиацию берегут. Говорят, бомбардировка будет вместе с началом штурма, на рассвете.

Если группировка немцев так выросла, — думал я, — не факт, что полковник сдержит слово. Он вполне может понадеяться на успешный штурм и забыть о наших договорённостях. А даже если самолётов не будет вовсе, против такой силищи станичникам не выстоять. Это просто математика.

Я снова посмотрел на немца. Тот так и жался под деревом, стараясь не привлекать внимания, но каждое наше движение заставляло его вздрагивать.

— Спроси его, сколько у них снарядов для артиллерии?

— Говорит, точных цифр не знает, — перевёл ротмистр. — Но знает, что их очень экономят. Приказано не тратить зря, бить только по целям, которые подтверждены наблюдателями.

Я кивнул, отпуская немца взглядом. Значит, не всё у них так гладко, как кажется на первый взгляд. Снабжение хромает, боеприпасы экономят. Может, это наш шанс? Тонкая ниточка, за которую можно потянуть.

А может, я просто хочу в это верить, чтобы не сойти с ума от безысходности. Слишком много сил в этот раз нам противостоит. Целая армия, настоящая, обученная, умеющая воевать по-настоящему. Это не городские банды с их пьяной удалью. Немцы умеют воевать, у них дисциплина, порядок.

Что можно сделать? Вот по факту? Выехать на танке? «Ударник» — машина серьёзная, спору нет. Но против такой армады — капля в море. Даже если мы будем стрелять без промаха, даже если каждый снаряд найдёт цель, мы сможем уничтожить от силы два десятка. А остальные просто раздавят нас массой, окружат, расстреляют с флангов.

«Стингеры»? У нас есть ракеты, семь штук. Семь целей, если повезёт попасть. А если не повезёт? Слишком много «если».

Я смотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах, сбитые костяшки. Мы столько всего пережили. Столько всего пройдено, столько смертей позади… И ради чего? Чтобы в конце увидеть эту армаду и понять, что мы бессильны?

Все молчали. Тишина давила на уши, только немец испуганно ерзал, да где-то вдалеке булькала жижа.

— Есть одна мысль, — заговорил ротмистр, и голос его прозвучал неожиданно громко в этой тишине.

— Какая? — спросил я, поднимая голову.

— Те два танка, что мы оставили тогда. Если найти для них топливо и экипажи, можно перегнать их сюда. Три машины — это уже сила.

— А где взять топливо? И главное — экипажи?

— Ну, — ротмистр пожал плечами, и этот жест в его исполнении выглядел почти комично, — экипажи можно поискать. Мы, когда бродили там, видели следы свежие. Может, повезёт?

Предложение было так себе, шаткое, как болотная кочка, но ничего другого всё равно не оставалось. Тем более сейчас здесь стемнеет, и всё, что нам останется — ждать, когда «включат» свет.

— Пойдёте вдвоём? — спросил я, кивая на молодого.

Ротмистр покачал головой.

— Нет. Схожу один. Если не приду, у тебя хоть наводчик останется.

Дед, до этого молча куривший в стороне и смотревший куда-то в серую мглу, подал голос:

— Это правильно. Только давай побыстрее, ночь наступит — и всё, до утра никуда не денешься. Слепые мы тут все становимся.

Я посмотрел на часы, дед был прав.

— А этого куда? — спросил я, кивая на немца.

Тот, осознав, что речь зашла о нём, сжался в комок, пытаясь стать как можно меньше.

— Грохнуть, — коротко сказал ротмистр, и в этом слове не было ни злости, ни жестокости.

— Тогда не здесь, — быстро сказал я, поднимая руку.

Ротмистр понимающе кивнул. Местные правила он уже усвоил.

— Возьму его с собой, — решил он. — Там пристрелю.

Я посмотрел на немца. Тот, кажется, понял, что речь идёт о его жизни, и мелко задрожал. Глаза его, и без того испуганные, стали совсем безумными, на лбу выступила испарина.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь и разминая затёкшие ноги. — Надо успеть до темноты.

Мы впятером — я, ротмистр, молодой, дед и упирающийся, мычащий немец — загрузились в УАЗ. Немца засунули на заднее сиденье между молодым и дедом. Он не дёргался — только смотрел в пол, уставившись в одну точку, и трясся мелкой дрожью.

Дорога заняла минут десять, показавшихся вечностью. Я остановил машину у автобуса, заглушил мотор. Ротмистр вышел, направился к куче трофеев, где мы держали снаряжение. Я подошёл следом, чувствуя, как гудит спина.

— Вот, — сказал я, протягивая ему упаковку радиопротекторов. — Таблетки от радиации. Если найдёшь кого, наверняка понадобится.

Ротмистр взял блистер, повертел в руках, будто оценивая вес, сунул в глубокий карман разгрузки, поправил автомат на плече. Потом подошёл к немцу, грубо дёрнул его за воротник, вытащил из машины и поставил на ноги. Тот стоял, пошатываясь, глядя на нас с ужасом, который уже перешёл в какое-то отупение.

— Всё, — сказал ротмистр, окидывая нас взглядом. — Я пошёл. Если к рассвету меня не будет, значит, не судьба. Не ждите.

Мы подошли к прибору. Я подключил его к генератору, завёл мотор, выбрал частоту мира ротмистра, нажал «Set».

Прибор загудел, перестраиваясь, и через несколько секунд метрах в пяти от нас задрожал воздух. Портал открылся.

— Давай, — сказал я, протягивая руку. — Удачи тебе.

Ротмистр ответил на рукопожатие, потом дёрнул немца за ворот, подталкивая к мареву. Тот упирался, мычал, но ротмистр был сильнее. Они шагнули в портал — и исчезли, как будто их и не было.

И в ту же секунду погас свет.

Тьма наступила мгновенно — густая, плотная, осязаемая, как вата. Я стоял, ничего не видя, и слушал гул генератора. Молодой рядом шумно выдохнул, видимо, тоже пытаясь привыкнуть к этой черноте.

— Ну и темень, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, придавленно.

— Привыкнешь, — ответил я, хотя знал что привыкнуть к этому невозможно. — Иди в автобус, там спальник есть. Завтра тяжёлый день.

— А ты?

— Я тут посижу. Вдруг он ночью вернётся.

Молодой помялся, но спорить не стал. Я слышал, как он на ощупь, спотыкаясь, пробирается к РАФу, как открывается и с лязгом закрывается дверь.

— Дед? — позвал я в пустоту.

Никто не ответил. Дед куда-то исчез в темноте — наверное, к своим дикарям, в стойбище.

Я сел прямо на какой-то ящик, прислонившись спиной к УАЗу. В кромешной тьме болотного мира не было видно ни зги. Только гул генератора, шорохи где-то в кучах хлама и привычное уже, убаюкивающее бульканье жижи.

Глядя в темноту, которая давила на глаза, я думал о приборе. О том, что он может дать станице, да и всей Степи. Ведь это не просто открывашка порталов, — это ключ к бесконечным ресурсам, к целым мирам, которые можно использовать.

Я вспомнил забитые боеприпасами блиндажи Клауса. У него наверняка были постоянные поставки из других миров. Я сам видел, как в Городе появлялись лекарства, которых нигде больше не было. Видел видео с переходом через портал во вполне благополучный мир, где есть электричество, вода, еда, где люди живут обычной жизнью. Это всё реально. Нужно только найти нужную частоту, настроиться, и можно получить доступ к чему угодно. К оружию, к еде, к медикаментам, к новым людям, готовым помочь.

Вот только важен ли будет прибор, этот бесценный ключ, когда от станицы останется только пепелище, когда все, кого я знал и любил, превратятся в обгоревшие трупы?

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Станичники не сдадутся — это точно. Но против десятков танков, пушек, тысяч пехоты, поддержанной англичанами и озлобленными городскими бандами… У них нет шансов. Это будет не драка, это будет бойня.

Даже если ротмистр приведёт ещё пару машин — в одной почти нет снарядов, мы выгрузили всё в «Ударник». Да, мы сможем наделать шороху, посеять панику, может, даже вынудить их отступить. Но это всё временно. Немцы придут в себя, перегруппируются, разделаются с нами, как с назойливыми мухами, и снова пойдут на станицу, чтобы стереть её в пыль. Окончательно и бесповоротно.

Я сидел в темноте и пытался найти хоть какой-то выход. Перебирал варианты, как чётки, но все они упирались в тупик. Атаковать ночью? У нас есть ПНВ, это плюс. Но даже ночью нас засекут по вспышкам выстрелов, по звуку. Ударить по штабу? Но где он, этот штаб, и кто гарантирует, что после его уничтожения они не продолжат атаку по заранее утверждённому плану?

Время тянулось бесконечно. Я то проваливался в тяжёлую, тревожную дремоту, полную обрывков кошмаров, то снова выныривал, вглядываясь в черноту до рези в глазах. Каждый шорох заставлял напрягаться — вдруг это ротмистр возвращается? Но нет, это ветер, это мои собственные мысли, которые материализовались в звуки.

Когда свет включился — как всегда, резко, без предупреждения, — я зажмурился. Красные круги поплыли перед глазами. Открыл их и первым делом посмотрел на то место, где был портал. Пусто. Ротмистр не пришёл.

Я посмотрел на часы. Ещё немного и в Степи рассветет.

Ждать ротмистра? А если он не успеет? Если его убили там, или он просто не нашёл никого, заблудился в радиоактивной пустыне? Нет, я не мог так сидеть и ждать у моря погоды.

Перед глазами встали картины одна страшнее другой: разрывы снарядов, взрывающие окопы, горящие дома, крики раненых, не смолкающие ни на минуту, Ванька, который лежит в госпитале на койке, с открытыми, но невидящими глазами, и Аня делает ему укол за уколом, пытаясь спасти… Я вскочил, не в силах больше оставаться на месте, чувствуя, как мышцы сводит судорогой от долгого сидения.

Из-за груды хлама, шурша по жиже, показался дед. Он ковылял, опираясь на свою неизменную палку, и выглядел отдохнувшим, даже посвежевшим. Глаза его смотрели ясно и спокойно.

— Ну что? — спросил он, подходя ближе. — Вернулся?

— Нет, — ответил я.

Дед крякнул, почесал шею под лоскутной накидкой.

— Что делать думаешь?

Я уже знал ответ. Другого не было.

— Выезжаем, — сказал я твёрдо. — Ждать больше некогда. Пока они там перепашут всё артиллерией, мы можем хоть что-то сделать.

Подошёл к автобусу, распахнул дверь.

— Эй! Дружище! Вставай! — крикнул я. — Подъём!

— Чего? — спросил молодой спросонья, озираясь.

— Время, — сказал я. — Ждать больше некогда. Командир твой не вернулся.

Он посмотрел на меня, потом в окно, и молча кивнул. В его глазах мелькнула тень, но он справился с собой.

Вышел, потер лицо, плеснул водой из ведра, потянулся.

— Эти хреновины возьмем? — показал он на Стингеры.

— Конечно. — кивнул я. — Правда не знаю, пригодятся ли, но беречь их больше незачем.

Мы втроём — я, молодой и дед — подошли к прицепу и быстро перекидали контейнеры в кузов УАЗа.

Я осмотрелся, выключил питание прибора. Портал, всё это время висевший маревом, дрогнул в последний раз, будто вздохнул, и схлопнулся, исчезнув без следа.

— Садимся, — скомандовал я, вытирая пот со лба рукавом.

Мы загрузились в УАЗ. Я за руль, дед на переднее пассажирское, молодой сзади. Двигатель завёлся с пол-оборота, и я, вдавив газ, покатил к танку.

Молодой молчал, глядя в окно на проплывающие мимо груды хлама. Дед курил, щурясь на серый свет и выпуская дым в приоткрытое окно. Я давил на газ, стараясь не думать о том, что нас ждёт в ближайшие часы.

— Как только мы уйдём, — сказал я, обращаясь к деду — езжай обратно и открой портал снова. Вдруг ротмистр всё-таки появится…

Дед кивнул, выпуская очередную струю дыма.

— Справишься? — спросил я.

— Конечно, — буркнул он, даже не поворачивая головы. — Делов-то.

До танка доехали быстро. Я остановил УАЗ прямо напротив «Ударника», рядом с гусеницей. Мы выскочили и начали разгрузку. Дед сразу взялся за прибор и генератор, потащил их в сторону, к тому месту, где мы недавно открывали портал. Мы с молодым перетаскивали «Стингеры» в танк.

Контейнеры едва влезли в башню — пришлось изрядно повозиться, укладывая их вдоль стен, поверх снарядов, втискивая в каждый свободный угол. Но мы справились, забили ими всё свободное пространство, оставив только узкий проход к сиденьям наводчика и командира.

— Оружие, — скомандовал я, и молодой молча подал мне автоматы, гранаты, запасные магазины, рассованные по подсумкам.

Закончив, я проверил, всё ли на месте, окинул взглядом тесное нутро танка, забитое под завязку. Посмотрел на часы. В Степи пока темно, но скоро рассвет. Достал ПНВ, закрепил его обратно изолентой. Молодой стоял сверху, глядя через люк.

— Если там рассвело, — сказал я, — снимешь его. Понял?

— Понял, — коротко ответил он.

Закончил, я проверил крепление — держалось мёртво. Вылез из танка, спрыгнув в грязь, которая противно чавкнула под ногами.

Дед подошёл, и встал рядом, опираясь на палку. Хмыкнув, протянул мне руку.

— Ну, Вася, давай. Покажи им там, где раки зимуют.

Я пожал его ладонь.

— Покажу, дед. Обязательно покажу. Ты тут тоже держись. Если ротмистр появится — сразу к нам, не мешкай.

— Добро, — кивнул он. — Идите уже. Время.

Я залез в люк, уселся в кресло механика-водителя. Молодой нырнул в башню, занял своё место наводчика. Двигатель взревел, наполняя тесное пространство привычным, почти уютным гулом, от которого вибрировало всё тело.

Натянув на голову второй ПНВ, я посмотрел в смотровую щель. Дед стоял у портала, который уже начал открываться — генератор тарахтел, прибор гудел, разгоняя серый воздух. За маревом, сквозь дрожащую пелену, угадывалась темнота степи, которая вот-вот должна была смениться рассветом.

— Поехали, — сказал я, и плавно направил танк в дрожащее марево.