Чужие степи – часть десятая

Глава 25

Меня снова вытащили и поволокли обратно, к тому же столу под ивой. Те же лица: генерал, майор. Только теперь добавились ещё двое. Штатские. Обычные, невзрачные мужики лет сорока, в каких-то серых пиджаках, без намёка на форму. Один — лысоватый, с очками на носу, похожий на бухгалтера. Второй — поплотнее, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Они стояли чуть в стороне, перебирая какие-то предметы на отдельном столике — я разглядел шприцы, пробирки, бинты.

Меня положили на землю. Носилки поставили прямо перед столом. Подошёл врач — тот что уже «лечил» меня, пожилой фельдфебель, — наклонился, взялся за край бинта на моей ноге и одним движением разрезал его. Повязка упала.

Он замер. Отступил на шаг. Что-то быстро заговорил по-немецки, тыча пальцем в мою ногу.

Я посмотрел. Там, где ещё несколько часов назад зияла сквозная дыра от пули, теперь была только бледная, чуть розоватая кожа. Ни раны, ни шрама, ничего. Только светлое пятно, чуть заметное на фоне загорелой кожи.

Генерал подошёл ближе, наклонился, всмотрелся. Выпрямился, посмотрел на меня. В его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. И жадность.

— Феноменально, — сказал майор по-русски. — Просто феноменально. Вы понимаете, что вы такое?

Я молчал.

Майор кивнул на здоровенную армейскую рацию, стоящую на столе. Громоздкий ящик с ручками и микрофоном на проводе.

— Вот ваш последний шанс, — сказал он. — Сейчас вы свяжетесь со своими. Скажете им, чтобы сдавались. Всё. Война для вас кончена. Ваши люди останутся живы, вы получите… ну, скажем, комфортные условия. В обмен на сотрудничество, разумеется.

Я посмотрел на рацию, на генерала, на майора. Потом перевёл взгляд на двух штатских, которые возились со шприцами. В голове крутилась только одна мысль: как бы кого-нибудь из них убить? Никак. Пока я прикован к носилкам, никаких шансов.

Привели фон Штауффенберга. Его тащили под руки двое солдат, и вид у него был ещё хуже, чем в прошлый раз. Форма висела клочьями, лицо превратилось в кровавое месиво — синяки, ссадины, запёкшаяся кровь. Оба глаза заплыли так, что он почти ничего не видел. Его поставили рядом, и он стоял, покачиваясь, едва держась на ногах.

— Мы проведём эксперимент, — объявил майор. — Прямо сейчас. Чтобы раз и навсегда понять, с чем имеем дело.

Штатские подошли ко мне. Тот, что с очками, кивнул своим. Вдвоём они навалились на меня, прижав к земле. Я дёрнулся, но сил не было. Тяжёлая челюсть сел мне на грудь, придавив локтями плечи. Очкарик взял мою руку, и не церемонясь, воткнул иглу в вену.

Я даже не почувствовал боли — столько всего уже было. Тёмная кровь потекла в шприц. Быстро, без задержек. Набрали полный, отложили.

Потом подошли к фон Штауффенбергу. Он не сопротивлялся — то ли не мог, то ли не хотел. Ему закатали рукав, нашли вену на бледной, испачканной кровью руке. Шприц с моей кровью вошёл в него.

— Вы идиоты, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо. — Вы серьёзно решили, что это сработает?

Майор промолчал. Генерал только фыркнул, глядя на происходящее с интересом естествоиспытателя.

— Он умрёт, — сказал я. — Вы понимаете? Он просто умрёт.

Майор посмотрел на меня. Спокойно, даже с каким-то сожалением.

— Разумеется, — ответил он.

Он достал пистолет. Взвёл курок. Подошёл к фон Штауффенбергу вплотную.

Полковник, видимо, понял, что происходит. Он поднял голову, разлепил разбитые губы, что-то попытался сказать. Но майор уже приставил ствол к его виску.

Выстрел был коротким, сухим, негромким. Фон Штауффенберг дёрнулся и рухнул на землю, как мешок с картошкой. Из раны хлынула кровь, смешиваясь с пылью.

Я смотрел на это и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости, ни страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Ну что, — спросил я, глядя на майора. — Сработало?

Майор посмотрел на меня, потом повернулся и махнул рукой кому-то за моей спиной. Сзади снова послышались шаги — тяжёлые, шаркающие. Те же два солдата, что таскали фон Штауффенберга, вели нового человека.

Мужчина, лет пятидесяти, в грязной, изорванной гражданской одежде. Лицо осунувшееся, глаза запавшие, на лбу запёкшаяся кровь. Он шёл, спотыкаясь, почти не глядя по сторонам. Пленный.

Я смотрел на него и чувствовал странное, смутное узнавание. Где-то я его видел. В станице? В Городе? Память цеплялась за обрывки, но не могла сложить картинку.

Майор подошёл к нему, оглядел с ног до головы с брезгливым выражением лица. Штатские, те двое, уже подошли со шприцем. В нём ещё оставалась моя кровь — не вся ушла в фон Штауффенберга.

— Держите, — коротко бросил очкарик.

Они вкололи остатки крови этому человеку. Тот даже не сопротивлялся — только вздрогнул, когда игла вошла в вену.

Майор не стал ждать. Выстрел. Короткий, сухой, такой же, как в прошлый раз. Мужчина рухнул на землю рядом с фон Штауффенбергом. Два тела в пыли, две лужи крови, смешивающиеся в одну.

Я смотрел и молчал. Слов не было. Желания говорить — тоже.

Майор повернулся ко мне. Подошёл, остановился в двух шагах.

— У нас около сотни пленных, — сказал он спокойно, будто о погоде говорил. — Ничего ценного, всякий сброд. Я могу их всех перестрелять. Одного за другим. Как думаешь, кто-нибудь из них оживёт?

Я молчал.

Майор подождал. Потом усмехнулся, покачал головой и отошёл к столу. Взял сигареты, зажигалку, прикурил. Генерал всё это время сидел как истукан, только зыркал своими холодными глазами то на меня, то на майора, то на трупы. Ему, видимо, было интересно, чем кончится этот спектакль.

Майор затянулся, выпустил дым в вечернее небо. Потом снова посмотрел на меня.

— Как ты оказался у нас в тылу? — спросил он. — Как твой танк появился из ниоткуда? И не один раз, а несколько? В разных местах?

Я продолжал молчать.

Он подошёл ближе. Присел на корточки рядом со мной, взял меня за подбородок, повернул лицо к себе. В глазах его не было злобы — только холодное, изучающее любопытство. Потом он взял сигарету, которую только что прикурил, и медленно, с удовольствием, затушил её о моё плечо.

Шипение, запах палёной кожи. Боль была — острая, режущая. Но я даже не дёрнулся, рефлексы отключились сами собой.

Майор выпрямился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может, разочарование.

— Танк твой, — продолжил он, расхаживая передо мной. — Как он появлялся? Сначала здесь, потом там. Без следов, без подготовки. Просто из воздуха. Как такое возможно?

Я молчал.

Он махнул рукой. Солдаты снова ушли и через минуту привели ещё двоих. Парень и девушка. Совсем молодые, лет по двадцать. Грязные, измученные, в рваной одежде. Они шли, поддерживая друг друга, и смотрели на меня с надеждой и ужасом.

Майор не стал медлить. Достал пистолет. Выстрел в парня. Тот упал, даже не вскрикнув. Девушка закричала, рванулась к нему, но солдаты её держали. Майор перевёл ствол на неё. Выстрел. Она осела на землю рядом с парнем.

— Тебе их не жалко? — спросил он, пряча пистолет.

Я отвернулся. Не от ужаса — от брезгливости. Не хотел смотреть на этого человека. Не хотел, чтобы он видел моё лицо.

Майор снова подошёл ко мне, наклонился, заглянул в глаза.

— Молчишь, — сказал он. — Это хорошо. Значит, есть что скрывать. Мы всё равно узнаем. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько ещё людей должно умереть, прежде чем ты заговоришь.

Он выпрямился и махнул рукой солдатам.

— Уведите. Мы продолжим утром, когда у нас будет ещё кое-что.

Меня подхватили, потащили обратно в фургон, и дверь с лязгом захлопнулась. Я лежал на холодном полу, прислушиваясь к удаляющимся шагам и голосам.

Хотелось пить. Во рту пересохло так, что язык, казалось, прилип к нёбу. Я закрыл глаза. Если не думать о жажде, если заснуть, организм сам как-то справится. Или нет — но хотя бы мучения прекратятся на время.

Мозг мой видимо считал так же, уснул я мгновенно. Словно кто-то щёлкнул рубильником — и сознание выключилось.

Я стоял на башне. На же той что и в прошлом сне.

Внизу, насколько хватало глаз, простиралось поле боя. И оно изменилось с последнего раза. Подбитой техники прибавилось — намного. Сожженные танки стояли теперь прямо среди окопов, некоторые даже переехали через передовые линии и застыли в нескольких метрах от брустверов. Один T-IV, с сорванной башней, намертво врос в землю прямо перед пулемётным гнездом — видимо, его подбили в момент атаки. Рядом еще дымился бронетранспортёр, от которого остался только чёрный, оплавленный остов.

Дальше, ближе к домам, я увидел ещё несколько машин. Они прорвались через три линии обороны и застыли возле первых построек. Один «Тигр» стоял, уткнувшись стволом в стену сарая, — его подожгли уже на подступах. Рядом с ним валялись обломки противотанковых ежей, смятых гусеницами.

Я видел что станица и её периметр пострадали очень серьёзно. Артиллерия поработала на славу. Воронки от снарядов зияли повсюду — между окопами, на улицах, прямо во дворах. Несколько домов были разрушены полностью — от них остались только груды битого кирпича да торчащие печные трубы. Другие стояли с пробитыми крышами, выбитыми окнами, чёрными провалами пробоин в стенах.

Блиндажи, почти все на этом участке, теперь были разворочены прямыми попаданиями. Один из дотов, бетонный, с амбразурами, развалило так, что от него осталась только половина. На том что было когда-то позициями противотанковых пушек, виднелось что-то похожее на разбитые орудия.

Я смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Сколько людей погибло здесь, в этих окопах? Сколько жизней унесла эта бойня?

Но главное — нигде немцы не прорвались. Периметр держался. Люди двигались по траншеям, таскали ящики, восстанавливали укрепления. Шанс ещё был. Немцы не добились успеха, потеряли кучу техники и людей. Но следующий штурм может стать последним. Слишком много разрушений, слишком много убитых, слишком много разбитых орудий. Если они пойдут снова — с теми силами, что у них ещё остались, — станица может не выстоять.

Я стоял на башне, и думал: как помочь? Что я могу сделать? Чем могу быть полезен своим?

И вдруг почувствовал — выход есть. Он где-то рядом. Нужно только понять, где, и тогда…

Пинок в бок вышвырнул меня из сна.

Я открыл глаза. Надо мной стоял солдат, уже знакомый, и жестами показывал, чтобы я выходил. Дверь фургона была распахнута, и в проёме виднелось ночное небо, усыпанное звёздами. Луна светила ярко, заливая всё вокруг серебристым светом.

Меня вытащили, потащили. Ноги заплетались, но я старался идти сам. Шли недолго — снова к той же палатке под ивой.

Внутри горела лампа. Жёлтый свет выхватывал из темноты стол, стулья, знакомую фигуру.

Генерала не было. За столом сидел только майор. Он что-то писал, склонившись над бумагами, и даже не поднял головы, когда меня втащили и бросили на землю.

Он что-то сказал по-немецки, солдаты козырнули и исчезли.

Закончив писать, майор отложил ручку, поднял глаза и посмотрел на меня. Долго, изучающе, будто видел впервые. Потом встал, подошёл к столу, налил из фляги в чистый стакан воды и протянул мне.

Я не стал отказываться.

Майор ждал. Когда я вернул стакан, он поставил его на стол, сел напротив и заговорил. Спокойно, без эмоций, будто обсуждал погоду.

— Войска пойдут в атаку на рассвете, — сказал он. — В этот раз штурм будет успешным. Мы подтянули резервы, артиллерию, свежие танки. Ваша деревня не выстоит.

Я молчал, глядя ему в глаза.

— У тебя есть последний шанс, — продолжил он. — Ты рассказываешь как стать бессмертным и демонстрируешь на примере. В обмен — мы уходим, оставляем вас в покое.

Он выдержал паузу, давая мне время осмыслить.

— Если ты откажешься, — голос его стал жёстче, — прямо сейчас мы поедем на наблюдательный пункт. Оттуда открывается отличный вид на станицу. Ты будешь смотреть, как её стирают с лица земли. Снаряд за снарядом. Дом за домом. Человек за человеком. И не сможешь ничего сделать.

Я смотрел на него и молчал. В голове было пусто. Не от страха — от усталости. Слишком много всего произошло за последние дни. Слишком много смертей, боли, надежд и разочарований. Слова майора просто скользили по поверхности, не проникая внутрь.

— Я жду, — сказал он.

Я покачал головой. Чуть-чуть, едва заметно.

Майор вздохнул. Не зло, не раздражённо — скорее с сожалением. Как человек, который предлагает сделку и понимает, что она не состоится.

— Жаль, — сказал он. — Ты мог бы спасти многих.

Он поднялся, подошёл к выходу из палатки, откинул полог, крикнул что-то по своему в темноту.

Солдаты появились мгновенно, будто стояли всё это время за стенкой. Майор кивнул в мою сторону.

Меня подхватили, потащили. Я не сопротивлялся. Фургон. Знакомый холодный пол, лязг засова, темнота. Я лёг, привалившись к стенке, и закрыл глаза.

Минут через десять фургон тронулся. Я лежал, считая толчки и ухабы, и ни о чем не думал.

В этот раз ехали долго. Фургон трясло на ухабах, подбрасывало, и я перекатывался с боку на бок, как мешок с картошкой. Сбился со счёта времени, но, судя по тому, как затекла спина, прошло не меньше часа. Может, больше.

Наконец машина остановилась. Двигатель заглох, и в наступившей тишине я услышал далёкий, смутно знакомый гул. Танки?

Дверь фургона распахнулась. Света было мало — предрассветные сумерки, серые, размытые. Меня выволокли наружу, поставили на ноги, но ноги не держали, пришлось поддерживать.

Я огляделся.

Холм. Крутой склон, поросший редким кустарником. Внизу, в лощине, угадывалось движение — техника, люди, огоньки. Всё было затянуто предрассветной дымкой, но я вдруг понял, где нахожусь. Сопка в паре километров от станицы, с которой открывался отличный обзор на всю округу.

Вокруг, насколько хватало глаз, стояли войска. Много. Танки — вытянувшиеся вдоль подножия цепью. Самоходки чуть поодаль. Грузовики с солдатами, полевые кухни, цистерны с горючим. Артиллерийские батареи — я насчитал не меньше десятка орудий, развёрнутых в сторону станицы. Вся эта махина замерла в ожидании, готовая в любой момент обрушить на моих людей огонь и сталь.

Меня повели наверх, к самой вершине холма. Там, вкопанный прямо в склон, стоял добротный бревенчатый сруб. Полуземлянка, но не простая — с плоской крышей, замаскированной дёрном, с бойницами, в которых поблёскивали стёкла приборов наблюдения. Настоящий командный пункт.

Внутри было людно. У стен стояли радисты с наушниками, за столами склонились офицеры с картами. Кто-то отдавал приказы, кто-то принимал доклады. В углах громоздились ящики с аппаратурой.

В центре, у большой стереотрубы, стоял генерал. Тот же, с холодными глазами и тяжёлой челюстью. Он даже не обернулся, когда меня ввели, — продолжал смотреть в окуляры, изучая станицу в предрассветной мгле.

Майора не было. Видимо, остался в лагере. Или где-то ещё. Зато здесь было полно других — офицеров связи, артиллеристов, пехотных командиров. Все они смотрели на меня с любопытством, но никто не задавал вопросов.

Генерал сказал что-то, не оборачиваясь, и ткнул пальцем в сторону, к стене.

Меня прислонили к бревенчатому срубу, рядом с ящиком из-под снарядов. Я стоял, опираясь плечом о холодное дерево, и смотрел туда же, куда и генерал. Сквозь бойницу, сквозь предрассветную дымку, виднелась станица.

Рассвет приближался. Небо на востоке светлело, наливалось багрянцем. Скоро, совсем скоро, здесь начнётся ад. И я ничего не мог сделать, чтобы его остановить.

Генерал оторвался от стереотрубы, повернулся ко мне. В его глазах не было ни злости, ни торжества — только холодная, спокойная уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Смотри, — сказал он по-русски, с тем же тяжёлым акцентом, но вполне понятно. — Смотри и запоминай. Это твоя дервня. Твои люди. Ты мог их спасти. Ты выбрал иначе.

Он махнул рукой одному из офицеров. Тот поднёс к губам рацию, и что-то сказал по-немецки.