Чужие степи – часть десятая

Глава 18

Я смотрел на «Ударник» и чувствовал, как внутри всё опускается. Мало того что промазал — позорно, по-дилетантски, как салага, — так ещё и танк угробил. Теперь эта махина, на которую мы возлагали столько надежд, стояла с перебитой гусеницей.

Подойдя ближе, я присел на корточки, осматривая повреждение. Гусеница была порвана в трёх местах — снаряд, видимо, ударил вскользь, но своё дело сделал. Траки разлетелись, часть из них валялась рядом, глубоко увязнув в чёрной жиже. Один каток был перекошен, съехал с оси, но, кажется, остался цел.

Обошёл танк сзади. На корме, на специальных креплениях, висели запасные траки — штук десять, не меньше, аккуратно притороченные к броне. Рядом, в ящике с инструментом, должны быть пальцы и кувалда. Я открыл его — внутри лежало всё необходимое: тяжёлая кувалда с обмотанной изолентой рукоятью, зубило, несколько монтировок, запасные пальцы в промасленной ветоши.

— Починить можно, — сказал я вслух, хотя уверенности у меня не было.

Дед подошёл, встал рядом, глядя на развороченную гусеницу.

— Можно, — согласился он после долгой паузы. — Но нужны помощники. Траки эти килограммов по семьдесят каждый, не меньше. Одному их с места не сдвинуть, не то что поставить. Да и натягивать гусеницу — целая история.

Я посмотрел на часы. Стрелки неумолимо ползли к ночи. Скоро стемнеет, а работы здесь — на весь день, если не больше, и это без учёта погрузки снарядов.

— А дикари? — спросил я с надеждой.

Дед покачал головой. Лицо его, и без того бледное, стало ещё мрачнее, морщины залегли глубже.

— Бесполезно, Вася.

Он тяжело вздохнул, прислонившись спиной к крылу танка. Я смотрел на него, на изуродованные траки, на темнеющее небо и чувствовал, как к горлу подступает отчаяние.

— Что же делать? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

Дед пожал плечами и закурил, выпуская дым к низким тучам.

— Знаешь, Вася, — сказал вдруг он, глядя куда-то в сторону, — ты не паникуй, это не конец. Гусеницу мы починим. Не сегодня, но починим, время еще есть.

— Есть ли? — горько усмехнулся я. — Там, в станице, люди гибнут. А мы тут возимся.

— Зря ты так, — твёрдо сказал дед, и голос его неожиданно приобрёл металлические нотки. — Может, там ещё не началось. Мы не знаем. Но если мы сейчас расклеимся — точно никому не поможем. И вообще, утро вечера мудренее. Отдохнём, а там может что-то и изменится!

Я посмотрел на него. В глазах его, старческих, выцветших, неожиданно загорелся огонёк, которого я не видел раньше. Упрямство, что ли? Или просто вера в то, что всё будет хорошо?

— Что именно изменится? — спросил я с горькой иронией. — За ночь новые гусеницы нарастут?

Дед промолчал, только хмыкнул и, постояв немного, тяжело поднялся и, прихрамывая, двинулся в сторону посёлка. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой мгле.

Откладывать ремонт нельзя. Работать одному с семидесятикилограммовыми траками — то ещё удовольствие, но деваться некуда, ремонтировать всё равно придётся.

Первым делом надо снять разбитые траки. Я подсунул монтировку под один, навалился всем весом, упёршись ногами в скользкую жижу. Трак нехотя поддался, чавкнув, и с противным скрежетом вышел из зацепления. Я отволок его в сторону. Потом второй, потом третий. Руки гудели от напряжения, по лицу тёк пот, смешиваясь с болотной сыростью, но я не останавливался.

Каток, перекошенный ударом, пришлось выправлять кувалдой. Я бил методично, размеренно, и металл поддавался. С каждым ударом он медленно, со скрипом, вставал на место. Звук металла о металл разносился над мертвым лесом.

Когда последний кусок трака был убран, а каток выровнен, я выпрямился и посмотрел на часы, и в ту же секунду наступила темнота. Не имея сил даже расстроиться по этому поводу, я на ощупь нашёл люк, забрался внутрь и рухнул в кресло механика-водителя. Глаза закрылись сами собой, унося меня в спасительное забытьё.

Сон пришёл сам собой. Я стоял на одной из башен периметра станицы. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась изрытая воронками земля, похожая на гигантскую стиральную доску. Везде, где только можно, чернели следы многочисленных атак: изломанные линии окопов, воронки от бомб и снарядов. Дома, которые я помнил целыми, с аккуратными палисадниками, теперь зияли провалами крыш, а местами крыш не было вовсе — только чёрные срубы стен с пустыми глазницами окон.

Но станица жила. Люди сновали между укрытиями, таскали что-то, суетились. Кто-то даже смеялся — я слышал этот смех, он доносился из блиндажа.

Поле вокруг станицы было усеяно остовами немецкой техники. Танки с сорванными башнями, бронетранспортёры, развороченные взрывами, грузовики, от которых остались только обгоревшие каркасы, перевернутые мотоциклы. Дым всё ещё поднимался над некоторыми из них — чёрный, жирный. Дальше, на приличном удалении что-то темнело. Я присмотрелся — техника и нечто похожее на ещё одну линию периметра. Но мне нужно было увидеть больше. Я спрыгнул с башни и полетел, набирая высоту.

Станица была в кольце.

Немцы обложили её плотно, но не сплошной стеной — грамотно, с умом. Я видел отдельные опорные пункты, узлы сопротивления, перекрывающие друг друга сектора обстрела. Окопы не тянулись непрерывной линией, их было достаточно много, и они были расположены так, что любая попытка прорыва упиралась в убийственный перекрёстный огонь. Танки стояли в окопах — T-IV, «Т-III», несколько «Тигров», превращённые в неподвижные, но от того не менее опасные огневые точки. В низинах, укрытые от прямого взгляда, затаились штурмовые орудия StuG, готовые в любой момент выкатиться на позиции. Артиллерийские батареи — лёгкие гаубицы и тяжёлые миномёты — расположились за гребнями холмов, откуда могли накрыть любой квадрат станицы.

Я повернул голову. За рекой, на противоположном берегу, картина повторялась. Тоже окопы, тоже танки, тоже артиллерия. Немцы перебросили силы и туда, перекрыв единственную дорогу к воде. Я разглядел понтонные мосты, наведённые через реку, склады боеприпасов, колонны грузовиков, подвозящих припасы. Они готовились к долгой осаде. Они никуда не спешили.

Я завис в воздухе, глядя на эту чудовищную картину. Станица была в мышеловке. Вырваться с земли было невозможно — плотность огня не оставляла шансов. Любая вылазка захлебнулась бы в крови, не пройдя и ста метров.

И вдруг — гул. Низкий, нарастающий, режущий воздух. Я поднял голову.

В небе, немного правее и выше, кружились три точки. Мессершмитты. Я узнал их по характерным угловатым крыльям и хищным силуэтам. Двое нападали, один уворачивался, словно танцуя в небе какой-то замысловатый танец. Он двигался иначе — резче, злее, увереннее. Я присмотрелся и понял: наш. В кабине наверняка Нестеров — кроме него никто не мог так виртуозно владеть этой птицей.

Два других были немецкими. Они пытались зажать его в клещи, но Нестеров уходил, петлял, взмывал вверх и снова падал вниз. Вдруг вспышка. Один из немцев накренился, из его мотора повалил чёрный дым, и через секунду самолёт камнем пошёл к земле, оставляя за собой жирный чёрный след. Он врезался в поле рядом с первым рубежом периметра — взрыв был такой силы, что даже здесь, на башне, я почувствовал дрожь.

Второй немец развернулся и, не принимая боя, ушёл в сторону горизонта, быстро превращаясь в точку, а потом и вовсе исчез. Нестеров сделал круг над станицей, качнул крыльями — то ли приветствуя, то ли прощаясь — и тоже скрылся в разрывах облаков.

Я развернулся и полетел обратно, прямо над рубежами нашего периметра. Внизу проплывали окопы, блиндажи, ходы сообщения, люди, похожие на муравьёв. Они смотрели сквозь меня, не замечая.

Немцев я уже видел, теперь целью моей был госпиталь. Я знал, что он находится хорошо укрепленном бомбоубежище, сверху замаскированном какими-то сараями. Зависнув над ними, я нырнул вниз, пролетел сквозь землю и бетонные плиты, оказавшись в длинном коридоре, заставленном койками вплотную друг к другу. Раненые лежали везде — на кроватях, на матрасах разложенных на полу, на носилках, поставленных на табуретки.

Я пошёл между ними, вглядываясь в лица. Многие были знакомы, но искажены болью, перемотаны бинтами, бледны до синевы.

На одной из коек я увидел Леонида, узнав его практически интуитивно. Он лежал весь в бинтах, как мумия, только глаза блестели на белом лице. Живой. Рядом, на табурете, сидел Твердохлебов. Тоже раненый — рука на перевязи, голова замотана. Он крутил в руках детскую игрушку — заводную машинку, заводил её и смотрел, как она крутит колёсиками по замызганной простыне. Лицо его было отрешённым, будто он находился где-то далеко отсюда.

Я хотел подойти, но вдруг увидел Аню. Она шла по коридору с подносом, на котором лежали шприцы и пузырьки с лекарствами. Сердце ёкнуло, пропустило удар — я рванул к ней, протянул руки, чтобы обнять, прижать к себе, почувствовать тепло её тела…

И руки прошли сквозь неё, не встречая преграды.

Аня даже не вздрогнула, не почувствовала моего присутствия. Она остановилась у кровати одного из раненых и склонилась над ним. Я подошёл ближе, заглянул через её плечо, и опешил.

На койке лежал Ванька. Лицо его было бледным, почти прозрачным, глаза закрыты, дыхание ровное, чуть заметное.

Аня взяла шприц, ловко нашла вену на его руке, сделала укол, постояла немного, глядя на него, потом положила шприц на поднос и пошла дальше по коридору. Ванька лежал неподвижно, только грудь мерно вздымалась.

Ладно. Главное — живой. Я протянул руку, чтобы коснуться его лица, и в этот миг всё поплыло, закружилось, и меня резко вышвырнуло наружу.

Глаза открылись сами, словно от толчка. Надо мной — металл, тусклый свет, пробивающийся сквозь приоткрытый люк.

Опять такой же реальный сон, из тех, что мне периодически снятся. Я был уверен, что всё, что видел, — правда. Станица в кольце. Немцы обложили её со всех сторон — окопы, танки в капонирах, артиллерия на закрытых позициях. Они никуда не спешили, они просто ждали. Ждали, когда у наших кончатся патроны, еда, силы. Мышеловка захлопнулась.

Я сел, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

Прорыв обычными средствами невозможен. Там плотность огня такая, что и головы не поднять. Даже «Ударник», с его бронёй и пушкой, не пройдёт. Немцы не дураки, они наверняка уже знают о танке, ждут его, готовят засаду. Высунуться — и тут же получить в борт или гусеницу.

Но я не отчаивался, мне только что пришла в голову очевидная мысль, использовать как козырь разницу в технологиях, а точнее — ПНВ.

Приборы ночного видения. Я представил себе, как это будет работать. Ночью мы выходим из портала. Немецкие наблюдатели слепы, артиллеристы не могут корректировать огонь, танкисты тыкаются вслепую. А мы, если приспособим ПНВ на прицел «Ударника», будем видеть всё как днём — зелёное, контрастное, но вполне рабочее изображение.

Вот только как быть с экипажем?

Проморгавшись и придя в себя, я вылез из танка, с трудом разгибая затёкшую спину. Умылся, растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Потом, продолжая размышлять о планах, подошёл к снятым вчера тракам, разбросанным в жиже. Снять разбитое — это даже не половина дела, четверть. Теперь надо поставить новые, а главное — натянуть гусеницу.

Я посмотрел на УАЗ, стоявший поодаль. На переднем бампере красовалась механическая лебёдка с приводом от двигателя. Если подогнать машину, зацепить трос за гусеницу и аккуратно, помаленьку натягивать… Идея спорная, но всяко лучше, чем надрывать пупок в одиночку, пытаясь сдвинуть гусеницу руками.

Я уже начал прикидывать, как лучше подъехать, с какой стороны зацепить трос, чтобы не перекосить гусеницу, как вдруг услышал шаги.

Чавканье по жиже. Размеренное, неторопливое, спокойное.

Я обернулся.

Из серой мглы, со стороны леса, выходили двое. Ротмистр и молодой. Они шли спокойно, без спешки, как будто каждый день прогуливались по болотному миру.

Я замер, не веря своим глазам. Моргнул. Они не исчезли. Подошли, остановились в двух шагах. Ротмистр хмуро смотрел на меня, молодой на танк, на снятую гусеницу, словно оценивая масштаб работы.

Слова не шли. Я только смотрел на них и пытался осознать, что это не сон, не галлюцинация, не продолжение видения.

— Вы… как здесь? — выдавил я наконец.

Ротмистр пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он коротко.

Молодой подошёл к разбитой гусенице, присел на корточки, внимательно осмотрел повреждения, потрогал пальцами рваные края траков. Потом взял кувалду, взвесил в руке, привыкая к тяжести, и с размаху ударил по одному из катков. Металл жалобно звякнул, но каток даже не шелохнулся. Молодой ударил ещё раз, сильнее.

Ротмистр подошёл к корме танка, встал рядом, деловито сплюнул на ладони, потёр их и взялся за новый трак.

— Чего встал? — крикнул он мне, даже не оборачиваясь. — Берись.

Я очнулся, подошёл, ухватился за трак с другой стороны. Вдвоём мы подняли его, поставили на место, забили крепёжные пальцы тяжёлой кувалдой.

Работа пошла. Два часа пролетели как один миг. Мы работали молча, слаженно, как будто делали это всю жизнь, и к полудню гусеница была собрана и натянута с помощью лебёдки.

Ещё почти час ушел на погрузку снарядов. Мы перетаскали оставшиеся снаряды из УАЗа в танк, уложили их в боеукладку.

Когда последний снаряд лёг на место, руки гудели, спина ныла нестерпимо, но внутри разливалось почти забытое чувство удовлетворения.

Из-за груды хлама показался дед. Он ковылял с большой сумкой на ремне через плечо.

— Обедать, — объявил он, ставя сумку на капот УАЗа.

Мы встали вокруг, дед разложил тушёнку, галеты, налил воду в пластиковые стаканчики. Ели молча, жадно, не глядя друг на друга, только слышно было, как работают челюсти да звякают ложки о банки. Дед подливал ещё, пододвигал галеты, но никто не спешил благодарить. Сил не было даже на это.

Когда первая волна голода утихла, я отошел от «стола» и посмотрел на ротмистра.

— И всё же, — спросил я, — как вы снова здесь оказались?

Ротмистр дожёвывал, не спеша проглотил, вытер губы рукавом гимнастёрки.

— Уснули там, — сказал он коротко. — Проснулись здесь.

Я перевёл взгляд на деда. Тот сидел на перевёрнутом ящике, прихлёбывал воду из кружки и щурился на серое небо.

— С тобой так же было? — спросил я.

Дед кивнул, не поворачивая головы.

— Ага, — сказал он просто. — И не раз.

— И что думаешь?

Дед хмыкнул, почесал щетинистый подбородок.

— Ничего, — ответил он после паузы. — Думать тут бесполезно. Этот мир сам решает, кому где быть. Мы тут вроде как… ну, как фигурки на доске. Переставляет нас, и всё.

Ротмистр усмехнулся, но ничего не сказал. Молодой молча доедал тушёнку, и вдруг, не поднимая глаз, спросил,

— Ну что, поедем?

— Тебе уже пострелять не терпится? — спросил дед.

У меня же, мысль, которая уже давно крутилась в голове, вдруг оформилась чётко и ясно. Я отставил пустую банку, вытер руки о штаны и посмотрел на своих.

— Поедем-поедем. Только кое-что изменилось, и нахрапом переть уже не вариант.

— Что именно изменилось? — повернул голову дед.

— Днем нам там делать нечего, наверняка ждут, не успеем выехать, сразу отхватим. Но у нас есть преимущество.

Ротмистр поднял голову, в глазах его мелькнул интерес.

— Какое?

— Ночь, — ответил я. — По моим прикидкам, в Степи сейчас уже почти стемнело. А у нас есть вот это.

Я поднялся, подошёл к УАЗу, порылся в рюкзаке и вытащил два трофейных прибора ночного видения — одноочковые, в лёгких корпусах, с креплениями на голову. Протянул один ротмистру.

— На, глянь.

Ротмистр взял прибор, повертел в руках, поднёс к глазам, пощёлкал тумблером. На лице его отразилось полное недоумение.

— Что за… — пробормотал он. — Стекло какое-то мутное.

— Это не стекло, — усмехнулся я. — Это электронно-оптический преобразователь. Он собирает остаточный свет от звёзд и луны и превращает его в картинку. Для тебя мир станет зелёным, но ты будешь видеть всё, как днём. Немцы ночью слепнут, а мы нет.

Ротмистр присвистнул.

— Хитрая штука. Хочешь это на пушку приспособить?

— Ага.

— И как?

— Есть идея, — сказал я. — У наводчика прицел с резиновым наглазником. Если монокуляр примотать изолентой прямо перед окуляром, то через него будет видно перекрестие и цель одновременно. Главное — совместить.

Молодой оживился, подошёл ближе.

— А я? Мне тоже такой?

— Тебе — самый главный, на прицел, — ответил я. — А второй командиру.

— А ты тогда как?

— Ну уж в степи-то не заблужусь, говорить будете куда ехать.

Ротмистр почесал затылок.

— Значит, решено, выдвигаемся? — сказал он.

Я посмотрел на серое небо болотного мира. Здесь до темноты времени ещё вагон, а в Степи, если мои расчёты верны, уже час ночи. Самое то.

— Давайте крепить, — сказал я и направился к УАЗу.

В кабине, в бардачке, среди прочего хлама валялась катушка синей изоленты — старая, но еще липкая. Я захватил её, взял один из ПНВ и полез в башню.

Забравшись, уселся на место наводчика, пристроил монокуляр на колене. Молодой и ротмистр остались снаружи — я слышал, как они переговариваются внизу, у танка.

Я включил прибор. Зелёный экран засветился, но картинка была слишком яркой — дневной свет болотного мира сквозь оптику давал засветку. Я щелкнул переключателем режима, теперь через ПНВ мир выглядел так же, как обычно, только в зеленоватых тонах, без лишней резкости.

— Так, — пробормотал я, прикладывая монокуляр к резиновому наглазнику прицела.

Совместить оказалось не так просто. Прицел был массивным, с толстым корпусом, а ПНВ — маленьким, лёгким. Я двигал его, ловя момент, когда через окуляр становится видно и перекрестие, и зелёную картинку одновременно. Наконец поймал нужное положение — центр монокуляра совпал с центром прицела, края не срезали изображение.

— Замри, — сказал я сам себе и, не меняя положения, начал обматывать изолентой.

Слой за слоем, крест-накрест, чтобы держалось мёртво. Я прижимал прибор к окуляру, фиксировал его, потом ещё раз обматывал, проверяя, не съехал ли. Минут через пять получилась довольно уродливая, но надёжная конструкция: ПНВ был примотан к прицелу так, что его можно было оторвать только вместе с кожухом.

Я прильнул к окуляру. Перекрестие горело ровно, зелёный мир вокруг был чётким. Я покрутил маховики наводки — башня медленно повернулась, ствол поднялся и опустился. Всё работало.

— Готово! — крикнул я, высовываясь из люка.

Молодой уже стоял рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Дай глянуть, — попросил он.

Я вылез, уступая ему место. Молодой нырнул в башню, уселся за прицел. Я видел, как он крутит маховики, вглядываясь в окуляр. На лице его появилось выражение сосредоточенности, смешанное с детским любопытством.

— Хорошо видно, зеленое только всё… — сказал он. — Ночью так же будет?

— Не так — ответил я, свесившись в люк. — Ночью будет темнее, но картинка останется. Метров восемьсот должно взять, может, чуть меньше.

— Восемьсот? — переспросил молодой.

— Примерно.

Молодой кивнул, снова прильнул к прицелу.

Ротмистр тем временем взял второй прибор, повертел в руках, потом, следуя моему примеру, надел его на голову, затянув ремешок. Окуляр пришёлся как раз на правый глаз.

— И как этим пользоваться?

— Включи, — подсказал я.

Он нажал кнопку. Я видел, как его лицо изменилось от удивления.

— Мать честная… — выдохнул он, поворачиваясь ко мне. — А почему ты зелёный?

— Так работает, — усмехнулся я. — Он преобразует свет. Для нас сейчас день, а для прибора — всё равно.

Ротмистр закрутил головой, осматриваясь. Потом посмотрел на свои руки, на танк, на деда, который стоял в отдалении и курил.

— А дед тоже зелёный, — сообщил он. — И дым от его папиросы зелёный. Чудеса.

— Привыкнешь, — сказал я. — Главное, что в темноте ты будешь видеть так же. А немцы — нет.

Ротмистр снял прибор, повертел в руках, словно оценивая вес.

— Тяжёлый, — заметил он. — А когда стрелять будем, он не слетит?

— Изолентой к голове примотаем, не слетит. — заверил я, но он уже отвлекся, рассматривая что-то в сером небе.