Чужие степи – часть десятая

Глава 22

Я знал эти места как свои пять пальцев — каждую ложбину, каждый овражек, каждую высотку, откуда открывался хороший обзор. Сколько раз объезжал эти места проверяя периметр. Впереди была длинная балка, поросшая редким кустарником, за ней ложбина, а там можно уйти в сторону, оторваться от погони, затеряться в складках местности.

Я выжимал из «Ударника» всё, что мог. Огромная машина стали неслась по степи, вздымая фонтаны земли. Двигатель ревел на пределе, стрелки приборов плясали в красной зоне, но я не сбавлял газу, надеясь оторваться.

Не получилось.

Немцы отреагировали на удивление быстро. Не успели мы отъехать и на пару километров от места последнего боя, как из-за холма, разрезая предрассветную мглу, вылетели мотоциклы с колясками. Три штуки. Я увидел их краем глаза — низкие силуэты, прыгающие по кочкам, фары, выхлопы. Пулемёты на них застрочили почти сразу, пули зацокали по броне, застучали по корме, одна даже чиркнула по смотровой щели, заставив меня инстинктивно пригнуться.

— Командир, мотоциклы! — крикнул молодой из башни. Я услышал, как он передёрнул затвор пулемёта, готовясь открыть огонь.

— Вижу, — рявкнул я, вглядываясь вперёд сквозь смотровую щель. — Не обращай внимания! Это разведка. Они нас засекли, сейчас будут основные силы.

Но молодой уже не слышал меня — или просто не мог удержаться. Пулемёт в башне зашелся длинной, злой очередью. Я видел, как трассеры ушли в сторону мотоциклов, вспарывая предрассветный сумрак. Один из них, тот, что шёл ближе всех, клюнул носом, завалился набок и, кувыркаясь, врезался в землю.

— Есть! — заорал молодой. — Готов!

Два других мотоцикла резко вильнули в стороны, заложили крутой вираж и, не сближаясь, ушли за ближайший холм, скрывшись из виду. Они не отстали — я знал это. Они просто держались теперь на пределе видимости, вне досягаемости нашего пулемёта. И продолжали корректировать погоню.

— Молодец, — сказал я, хотя понимал, что толку от этого попадания немного. — Но больше не трать патроны. По ним сейчас не попадёшь — далеко. Они будут висеть на хвосте, сколько смогут. Главное впереди.

Я прибавил газу, уводя танк дальше. Мотоциклы исчезли из виду, но я знал, что они где-то там, за холмами, как гончие, ждущие команды. И команда не заставит себя ждать.

Пытаясь оторваться, я резко нырнул в балку, надеясь, что они не рискнут лезть за нами по крутому склону. Но мотоциклы проскочили следом, даже не сбавляя скорости.

— Командир, они не отстают! — голос молодого звучал напряжённо.

— Знаю, — ответил я. — Нам главное успеть дотянуть до следующей балки, за ней ложбина, там мы сможем…

Я не договорил.

Из-за того же холма, откуда вылетели мотоциклы, показались танки. Сначала один, потом второй, потом третий. Три T-IV, выстроившиеся в линию, я узнал их характерные силуэты с угловатыми башнями и длинными стволами. А за ними, чуть поодаль, выползали две самоходки с открытыми рубками — «Мардеры». Они двигались медленно, но уверенно, занимая позиции на склонах.

А правее, на приличном удалении, что-то пылило. Ещё техника, ещё силы. Немцы грамотно окружали нас, зажимали в кольцо, отрезая все пути к отступлению.

— Командир, их много! — в голосе молодого звучало уже не напряжение, а настоящий страх.

— Вижу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не дрейфь. Не в первый раз. Бей только наверняка, экономь снаряды.

— Понял, — выдохнул молодой, и я услышал, как он завозился в башне.

Завязался бой. Долгий, тягучий, как этот проклятый рассвет. Мы кружили по степи, используя каждую складку местности, каждый холмик, каждую ложбину, чтобы укрыться от прицельного огня. Я гнал танк, как мог, выжимая из двигателя максимум. Молодой стрелял без остановки, и почти каждый его выстрел находил цель.

Первым вспыхнул T-IV. Снаряд угодил ему в борт, когда он попытался обойти нас слева. Я видел в смотровую щель, как из машины вырвался язык пламени, как башню сорвало взрывом боекомплекта, и она, кувыркаясь, отлетела в сторону. Танк замер, окутанный чёрным дымом.

Второй мы подбили, когда он пытался зайти с фланга. Молодой попал в гусеницу — траки разлетелись в стороны, и машину резко развернуло. Она замерла, беспомощно вращая катками, и молодой добил её ещё одним снарядом. Прямое попадание в моторное отделение — и танк вспыхнул, как свеча.

Третий T-IV, увидев участь собратьев, начал отползать, пытаясь укрыться за балкой. Но мы достали его на выезде. Я развернул машину, молодой поймал его в прицел, и ещё один снаряд ушёл в цель. Танк дёрнулся и замер, из люков повалил дым.

Самоходки оказались более вёрткими. Первый «Мардер» мы сожгли, когда он выскочил из-за бугра, пытаясь ударить нам в корму. Я заметил его краем глаза, развернул танк, крикнул молодому, и тот всадил снаряд прямо в открытую рубку. Самоходка взорвалась, разлетевшись на куски — сдетонировал боекомплект.

Второй «Мардер» попятился, пытаясь уйти, но мы догнали его и расстреляли с трёхсот метров. Молодому потребовалось два выстрела: первым не попал, но осколками снёс гусеницу, вторым добил машину.

Противотанковые пушки — их было две, калибра, наверное, семьдесят пять — подавили, просто переехав позиции. Я направил «Ударник» прямо на них, не сбавляя скорости. Расчёты, увидев несущуюся дуру, побросали орудия и разбежались, как тараканы. Мы перемололи пушки гусеницами, оставив от них только груды искореженного металла.

Я перевёл дух. На мгновение показалось, что мы вырвались. Что немцы отступили, что сейчас мы сможем уйти.

Но я ошибался. Из-за холмов, из балок, из лощин выползали всё новые и новые машины. Немцы подтягивали резервы, они не собирались отпускать нас. Мы отбивались, как могли, но снаряды в «Ударнике» таяли на глазах. Я уже сбился со счёта, сколько осталось. Пять? Три? Один?

И тут грохнуло.

Удар был такой силы, что меня бросило на рычаги. Танк резко развернуло, повело в сторону. Я попытался выровнять, удержать машину, но тут же второй удар пришёлся в левую сторону. «Ударник» дёрнулся, жалобно скрежетнул металлом и замер, осев на развороченные траки.

Обе гусеницы были перебиты, мы стали неподвижной мишенью. Огромной, тяжёлой, но совершенно беспомощной.

— Командир! — заорал молодой из башни. — Мы сели! Совсем!

— Вижу, — ответил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Снарядов нет! — заорал молодой.

— Садись к пулемету, — сказал я в наушники. — Прикрывай. Я попробую «Стингерами».

Захватив пару Стингеров, я вылез из люка, едва не сорвавшись от резкого движения. Вокруг, насколько хватало глаз, горела и дымилась степь. Отполз от танка и залёг в неглубокую воронку, оставшуюся от предыдущего разрыва. Воронка была мелкая, едва укрывала, но лучше, чем ничего.

Молодой открыл огонь из пулемёта. Очереди хлестали по наступающим, заставляя их залегать, не давая поднять головы. Я видел, как немецкая пехота волнами накатывала из-за холмов. Там были сотни солдат — серо-зелёная масса, перебегающая от укрытия к укрытию. Они двигались слаженно, грамотно, прикрывая друг друга. За ними, чуть поодаль, ползли танки. Я насчитал четыре машины. Они не спешили, понимая, что мы никуда не денемся. Они просто подходили ближе, чтобы расстрелять нас в упор.

Пехота рассыпалась цепью. Я видел, как пулемётные расчёты спешно разворачивают свои MG, как солдаты с фаустпатронами перебегают от воронки к воронке, стараясь зайти с флангов. Они были везде — справа, слева, прямо перед нами. Их было так много, что пулемёт молодого, как ни старался, не мог остановить эту лавину.

— Командир, их слишком много! — крикнул молодой, и в его голосе впервые прозвучало отчаяние.

— Держись! — рявкнул я, вскидывая «Стингер». — Сейчас…

Перевернувшись на спину, я принялся за работу. Руки дрожали мелкой дрожью — от усталости, от адреналина, от страха. Я заставил себя дышать ровно, успокоиться. Трясущиеся руки с ПЗРК — верный способ отправить ракету в молоко или, того хуже, в себя.

Первым делом снял переднюю крышку с трубы, открывая головку самонаведения. Под ней блеснуло тёмное стекло датчика. Затем снял заднюю крышку с сопла, приладил пусковой механизм к контейнеру — он встал на место с лёгким щелчком, защёлки закрепились надёжно.

Молодой тем временем не прекращал стрельбу. Пулемёт в башне заходился длинными, злыми очередями, накрывая пехоту. Но их было слишком много. Серая волна перекатывалась от холма к холму, неумолимо приближаясь.

Я включил питание. Дисплей на пусковом механизме засветился ровным зелёным светом, пошли какие-то цифры, символы. Почти сразу внутри механизма раздалось шипение — заработала система охлаждения. Я уже знал, что с этого момента у меня есть всего около сорока секунд, чтобы захватить цель и выстрелить. Если не уложиться — батарея сядет, датчик перегреется, и ракета потеряет способность к самонаведению.

Высунувшись из воронки, я навёл трубу на ближайший «Тигр». Он медленно выползал из-за холма метрах в трёхстах, его длинный ствол наводился прямо на наш неподвижный танк. Я поймал его в прицел — простую планку с мушкой, совместил с силуэтом машины.

Нажал спуск наполовину.

Из трубы раздался прерывистый, нарастающий писк. Головка самонаведения захватывала цель. Я чувствовал, как труба слегка вибрирует, как внутри неё что-то щёлкает, перестраивается. Писк становился выше, напряжённее. Я ждал, затаив дыхание, считая секунды.

Писк сменился ровным, непрерывным тоном. Захват есть!

Тогда я нажал спуск до конца.

Раздался резкий хлопок — катапультирующий заряд выбросил ракету из трубы. Она ушла вперёд, оставляя за собой едва заметный дымный след. Метрах в десяти от меня включился основной двигатель. Струя пламени ударила в землю, взметнув клуб дыма и пыли. Меня обдало жаром, я инстинктивно пригнулся ещё ниже.

Ракета устремилась к цели, оставляя за собой огненный хвост. Я следил за ней, затаив дыхание. Она летела прямо… прямо… и вдруг слегка вильнула вверх, прошла выше башни «Тигра» и взорвалась метрах в ста за ним. Оранжевая вспышка, грохот, фонтан земли.

— Чёрт! — заорал я, в бешенстве стукнув кулаком по земле. То ли я не учёл движение цели, то ли захват сбился в последний момент, то ли просто проклятая ракета оказалась бракованной.

— Командир, они наседают! — крикнул молодой из танка. Его пулемёт строчил без остановки, но я видел, как пехота всё ближе, как они перебегают, используя каждую складку местности. Их крики доносились уже совсем отчётливо.

Я отбросил пустую трубу в сторону, схватил следующий контейнер. Руки дрожали ещё сильнее, но я заставил себя действовать методично. Снять крышки, приладить механизм, включить питание. Шипение, зелёный свет, отсчёт секунд.

«Тигр» выходил на позицию. Я вскинул трубу, поймал его в прицел. Нажал спуск наполовину. Писк, вибрация, нарастающий тон. Захват.

На этот раз я не торопился. Держал цель в прицеле, чувствуя, как ракета «слушает» тепло двигателя. Писк стал непрерывным. Пуск.

Ракета ушла ровно, красиво. Я видел, как она летит прямо в цель, как трассер чертит в воздухе идеальную линию. Удар. «Тигр» вспыхнул, как факел. Башню сорвало взрывом боекомплекта, и она, кувыркаясь, отлетела в сторону, придавив неудачливого пехотинца, не успевшего отбежать.

— Есть! — заорал я, вскакивая.

Следующая самоходка, «Мардер», уже разворачивалась, целясь в наш танк. Я перезарядил механизм — третья труба, третья попытка. Шипение, захват, пуск. Ракета ударила прямо в моторное отделение. Вокруг разлетелись ошмётки металла и тел.

И тут я услышал гул. Низкий, тяжёлый, нарастающий. Я поднял голову.

В небе, высоко, почти у самых облаков, шли бомбардировщики. Десяток машин с чёрными крестами на крыльях. «Юнкерсы» или «Хейнкели» — издали непонятно, но выглядели они угрожающе. Они летели ровным строем, неумолимо приближаясь к станице. До них было километра два, не меньше, но даже отсюда я видел, как открываются бомболюки.

— Суки, — выдохнул я. — Сейчас они всё там разнесут.

В тот же миг со стороны станицы ударили зенитки. Я видел, как в небе расцветают чёрные шапки разрывов, как трассеры тянутся к самолётам. Немецкие бомбардировщики держали строй, не сворачивая шли на цель.

У меня оставалось три ракеты. Я схватил контейнер, перезарядил механизм. Навёл на ближайший самолёт. Поймать его в прицел было сложно — слишком высоко, слишком быстро. Но я старался, ловил момент.

Захват. Писк. Пуск.

Ракета устремилась вверх, оставляя за собой спиральный след. Она летела долго, и я уже думал, что промахнулась. Но вдруг в небе вспыхнуло оранжевое пламя. Самолёт клюнул носом, из его двигателя повалил чёрный дым, и он начал падать, оставляя за собой жирный след. Он рухнул в степь где-то далеко, взрыв докатился до нас через несколько секунд.

— Есть! — заорал я, хватая пятую ракету.

Следующий самолёт. Я перезарядил механизм, вскинул трубу, поймал силуэт в прицел. Нажал спуск наполовину — писк, вибрация, захват. Пуск! Ракета устремилась вверх, оставляя за собой спиральный след. Попадание! Ещё один бомбардировщик загорелся, клюнул носом и, разваливаясь на куски, пошёл к земле, оставляя за собой жирный чёрный след.

Я уже тянулся за шестой ракетой, когда заметил, что небо над станицей буквально почернело от разрывов. Зенитки били плотно, зло, на пределе возможностей. Чёрные шапки взрывов расцветали одна за другой, трассеры тянулись к самолётам, как нити, связывающие небо с землёй. Я увидел, как один из бомбардировщиков, пытавшийся удержаться в строю, вдруг клюнул, из его крыла вырвался язык пламени, и он, кувыркаясь, рухнул вниз, прочертив небо огненной дугой.

— Молодцы! — заорал я, не сдерживая восторга. Наши зенитчики работали как черти.

Я вскинул шестую ракету, навёл на следующий самолёт. Шипение охлаждения, писк захвата, пуск — но в последний момент цель резко ушла в сторону, ломая строй, и ракета, пройдя мимо, взорвалась где-то высоко в небе, не причинив вреда.

Бомбардировщики дрогнули. Потеря трёх машин — две моих и одна зенитчиков — сделала своё дело. Их строй рассыпался, они начали разворачиваться, уходить обратно. Не отбомбившись по станице, не выполнив задачу.

— Уходят! — крикнул я, чувствуя, как по лицу течёт пот, смешанный с грязью. — Уходят, сволочи!

Пулемёт замолчал.

Я вылез из воронки, подбежал к танку. Вскарабкался на броню, заглянул в люк.

Внутри было темно, молодой сидел откинувшись на спинку кресла. Голова его была неестественно запрокинута, руки безвольно свисали вдоль тела. В тусклом свете, пробивающемся сквозь люк, я увидел, что с внутренней стороны брони вырвало огромный кусок металла. Осколок — тяжелый, рваный, размером с ладонь — врезался молодому в грудь, пробил комбинезон и застрял где-то внутри. Кровь заливала его лицо, грудь, стекала на пол.

Даже зная почти наверняка что он так же проснется утром в болотном мире, мне стало не по себе, наверное сказывались нервы.

А снаружи по прежнему ревели моторы. Немцы приблизились почти вплотную, поднялись во весь рост и пошли в атаку. Я видел как из-за холмов выкатываются новые танки, как бежит пехота, как разворачиваются противотанковые орудия.

Отодвинув тело молодого в сторону, я усадил его у стенки, и передёрнув затвор пулемёта, прильнул к прицелу.

Очереди хлестнули по наступающим. Я косил их, почти не целясь, не жалея, не думая. Просто стрелял, пока были патроны. Немцы падали, залегали, отползали, но поднимались снова и снова.

И в этот момент в башню ударило.

Удар был страшной силы. Меня швырнуло вперёд, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, изо рта брызнула кровь. Я попытался подняться, но тело не слушалось, руки и ноги стали ватными.

Кровь заливала лицо, застилала глаза. Я видел, как в пролом башни врывается свет, как пляшут тени от огня, как языки пламени лижут приборы.

Потом темнота.