Чужие степи – часть десятая

Глава 6

Шли мы долго. Очень долго.

Я не рискнул выходить на трассу — вездеходы могли вернуться, могли оставить засаду, могли просто патрулировать этот район. Поэтому мы брели по целине, где снег был глубокий, рыхлый, и каждый шаг давался с трудом. Унты проваливались почти по колено, приходилось высоко поднимать ноги, тратить силы, которых и так было в обрез.

Женщина молчала.

Она шла за мной, как тень, не задавая вопросов, не жалуясь, не прося остановиться. Иногда я оглядывался — лицо у неё было белое, застывшее, глаза смотрели в одну точку, но ноги переставляла исправно. Шок, понял я. Глубокий шок. Она не здесь, не сейчас. Она там, в кабине, где секунду назад был живой напарник, а потом — вспышка, дым, смерть.

Я не трогал её. Не заговаривал. Пусть придёт в себя сама. Если придёт.

Снег валил не переставая. Небо было серым, земля белой, и казалось, что мы идём внутри огромного молока, где нет ни верха, ни низа, ни ориентиров. Я вёл по памяти, по каким-то внутренним ощущениям. Иногда останавливался, смотрел на будильник, прикидывал время и направление.

Вскоре женщина начала спотыкаться.

Сначала редко, потом всё чаще. Она заваливалась набок, я подхватывал её, ставил на ноги, и мы шли дальше. Она молчала, только дышала тяжело, с хрипом.

— Осталось немного, — сказал я в какой-то момент. Не знаю, слышала ли она.

Ещё через полчаса она упала и не встала.

Я наклонился, попытался поднять — она висела на руках мёртвым грузом, глаза закрыты, губы синие. Холод, усталость, шок — всё сразу.

— Эй, — я похлопал её по щеке. — Эй, очнись.

Она не реагировала.

Я выругался сквозь зубы. Бросить? Не по-джентльменски. И вообще не по-человечески.

Взвалив её на плечо, как мешок с картошкой, я пошёл дальше.

Это было тяжело. Очень тяжело. Она весила всего килограммов пятьдесят, может, чуть больше, но здесь, без дороги, без сил — каждый шаг давался с трудом. Я останавливался каждые сто метров, переводил дух, менял плечо и снова тащил.

Пот тек по лицу, смешиваясь со снегом, фуфайка внутри промокла, но я упорно шёл, считая шаги. Тысяча, две, три. Падал, поднимался, тащил дальше. Женщина не приходила в себя, только иногда стонала сквозь зубы.

Когда впереди, сквозь снежную пелену, проступили очертания посёлка, я чуть не заплакал от облегчения. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Баня стояла на месте — тёмная, почти чёрная, с занесённой снегом крышей. Я подтащил женщину к двери, отпинал ногой снег, открыл, и ввалился внутрь, едва не уронив её на пол.

В бане было холодно, но не так, как снаружи. Стены держали тепло, печка ещё хранила остатки вчерашнего жара. Я положил женщину на полок, прямо на разложенное там ватное одеяло. Она не открывала глаз, но жила — я проверил, приложив пальцы к шее. Пульс был, слабый, но был.

Дрова ещё оставались в предбаннике, журнал для растопки тоже. Я сложил всё в печь, поджёг, подождал, пока огонь разгорится.

Тепло поползло по помещению, выгоняя сырость.

Дождавшись когда в бане станет совсем комфортно, я подошёл к женщине и расстегнул её комбинезон. Она не сопротивлялась — всё так же была без сознания. Под комбинезоном — форменная куртка, мокрая от снега. Я стянул и её, оставив в тонком свитере. Снял мокрые ботинки, носки.

Пока раздевал, обыскал карманы. Ни документов, ни других вещей, ничего, что могло бы её идентифицировать. Только в одном кармане комбинезона нашёл свисток — обычный, пластиковый. В другом — небольшой прибор, размером с пачку сигарет, с единственной кнопкой на корпусе и не активным сейчас светодиодом.

Маяк. Аварийный радиомаяк. Я положил его на лавку, очнется, сама нажмет, мне гостей лишних не надо.

Закончив с обыском, сел рядом, прислонившись к стене. Смотрел на неё и думал. А очнется ли? Психика — штука тонкая. Видел я таких — после боя, после потери товарищей, после того, как мир рухнул. Одни собирались, сжимались в кулак и шли дальше. Другие ломались, и обратно их было уже не собрать. Эта… Она вытащила напарника, пыталась спасти. Значит, стержень есть. А сломался ли он — не знаю.

Печка гудела, огонь плясал за чугунной дверцей. За окном всё так же валил снег.

Я достал крысиное мясо, отрезал кусочек, разжевал, посмотрел на женщину.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил я тихо.

Она не ответила. Только дышала — ровно, спокойно, как в глубоком сне.

Я посидел ещё немного, слушая, как за стеной воет ветер. Женщина дышала ровно, но в себя не приходила. Хорошо это или плохо — я не знал. Может, организм так справляется с шоком. Может, просто отключилась от усталости.

В любом случае, никуда я сегодня уже не пойду, и надо готовить ночлег, ибо спать на голом полу совсем не хотелось.

Натянув шапку, я застегнул фуфайку на все пуговицы и вышел из бани, направляясь к тому же дому, где нашёл одеяло в прошлый раз. Теперь, при свете дня, хоть и серого, можно было осмотреться внимательнее.

Дом встретил меня всё той же тишиной. Я прошёл в спальню, вытащил из другого шкафа ещё одно одеяло — тонкое, но шерстяное. И подушку, почти такую же как первая. Когда выходил, на вешалке увидел тулуп. Старый, овчинный, с длинными полами. Видимо, хозяева держали для зимних работ во дворе.

Я сгрёб всё это в охапку и потащил обратно.

В бане разложил добычу. Одеяло накинул на женщину, себе постелил тулуп на полу, рядом с печкой, положил подушку сверху и уселся, выложив перед собой трофеи. Два пистолета и короткий автомат.

Пистолеты были одинаковые, мне не знакомые — видимо, штатное оружие пилотов. Я взял тот, что снял с женщины. Тяжёлый, матово-чёрный, с характерными обводами. На затворе — надпись «Ярыгин» и калибр — 9 мм. Нажал на защёлку, выщелкнул магазин — полный. Передёрнул затвор — патрон в патроннике. Пистолет второго пилота был таким же, его я сунул за пояс.

Теперь автомат. Короткий, почти как крупногабаритный пистолет, но с прикладом, который можно сложить. Ствол короткий, толстый, с пламегасителем. На цевье — планки для крепления оптики, но самой оптики не было. Магазин — полупрозрачный пластик, видно патроны. Я выщелкнул — калибр 5.45, тридцать штук. Передёрнул затвор — механизм работал мягко, чисто.

Похож на какой-то укороченный вариант калаша, но уж больно мелкий, что-то явно специфическое. Я приложил его к плечу, прицелился в стену. Удобно. С таким в руках я чувствовал себя увереннее.

Наигравшись, сунул его под тулуп, так чтобы быстро достать если что. Вытащил из кармана будильник, посмотрел на стрелки — без двадцати восемь. Не удивительно что глаза слипаются, — на ногах-то я сегодня уже двенадцать часов без малого, да еще с такими нагрузками.

Собравшись с силами, подкинул в печь еще досочек, потом запер дверь изнутри. Снял фуфайку, положил так чтобы подсохла, рядом поставил унты, и с наслаждением устроился на тулупе.

Уснул быстро, но спал чутко, просыпаясь каждые час-полтора, приподнимался на локте, прислушивался. За стеной выл ветер, снег хлестал по стекленному окошку, но внутри было тихо. Женщина дышала ровно, не шевелилась. Я вставал, подкидывал в печку пару поленьев, прикрывал заслонку, и снова валился на тулуп.

Под утро, когда за окном начало сереть, я в очередной раз поднялся подбросить дров. В печке ещё тлели угли, я добавил щепы, потом пару дощечек, подождал, пока огонь разгорится, вернулся на место, лег на тулуп и уснул.

Проснулся оттого, что что-то было не так. Открыл глаза и замер.

Надо мной стояла женщина. В руке она сжимала пистолет который я положил рядом с тулупом. Ствол смотрел прямо мне в лицо. Рука у неё дрожала мелкой дрожью, но с такого расстояния промахнуться трудно.

— Тихо, тихо, — сказал я как можно спокойнее, не делая резких движений. — Опусти ствол.

— Кто ты? — голос у неё был хриплый, срывающийся. — Где я? Что происходит?

Она была бледная, под глазами тёмные круги, волосы растрепались. Она стояла босая на холодном полу, но, кажется, не замечала этого.

— Меня зовут Василий, — сказал я медленно, стараясь говорить ровно. — Ты в посёлке, километрах в семи от того места, где подбили ваш вертолёт. Я тебя сюда притащил пока ты была без сознания.

Она моргнула, пытаясь переварить информацию. Пистолет в её руке качнулся.

— Вертолёт… — прошептала она. — Лёша… Лёша остался там…

— Твой напарник погиб, — сказал я. — Прости. Я забрал ваше оружие, но если хочешь, я его верну. Только сначала опусти пистолет.

Она смотрела на меня, и в глазах её мешались страх, отчаяние и недоверие. Рука дрожала всё сильнее.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, медленно протягивая руку. — Сейчас я заберу пистолет. Без глупостей.

Она не сопротивлялась. Пальцы разжались, и пистолет перешёл ко мне. Я положил его на тулуп, подальше, и кивнул на носки, разложенные у печки.

— Одевайся. На полу холодно.

Она моргнула, будто только сейчас осознала, что стоит босая. Послушно подошла к печке, надела носки, потом натянула комбинезон. Пальцы не слушались, но она справилась. Через минуту села на лавку, закутавшись в куртку.

— Рассказывай, — сказал я. — Что происходит?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Что происходит? — переспросила она медленно. — В каком смысле — что происходит? Прямо сейчас или вообще?

— В целом. С чего всё началось. Кто с кем воюет. Кто ты. Откуда. Что это за место. Всё.

Она покачала головой, будто не веря ушам, но всё же начала говорить. Голос звучал тихо, с хрипотцой, но ровно.

— Меня зовут Катя. Екатерина Ветрова. Старший лейтенант, 319-й отдельный вертолётный полк. Базируемся в Омске… в том, что от него осталось. Лёша — Лёха, Алексей Громов — был моим штурманом. Мы вместе летали три года.

Она запнулась на имени, но справилась.

— Мы были на разведке. Получили задачу — засечь перемещения в этой зоне. Кто-то тут орудует уже месяца два. Диверсанты, разведгруппы, может, наёмники. Мы их нашли. Передали координаты. А они нас засекли.

Я слушал и согласно кивал, но внутри крутилась одна мысль: разведка на Ми-8? Серьёзно? Я не был военным лётчиком, но даже мне было понятно, что транспортный вертолёт, набитый под завязку горючкой, без нормальной брони и вооружения, — не лучшая машина для выслеживания диверсантов. Для такого дела есть Ка-52, есть беспилотники, есть в конце концов разведгруппы на земле. А Ми-8 обычно возят грузы или десант.

И второе: Почему восьмерка не попыталась их подобрать? Может, на борту было что-то такое важное, что приказ рисковать грузом перевесил приказ спасать своих?

Ладно. Поживём — увидим.

— Кто они?

— Скорее всего, китайцы. Или американские наёмники, работающие под них. У них есть техника, вездеходы, ПВО ближнего радиуса.

— А почему они здесь? Это же глубокая территория.

— Потому что границ больше нет, — она усмехнулась горько. — Всё, что западнее Урала, — мёртвая зона. Ничейная земля. Китайцы лезут за ресурсами. Им нужно всё: металл, топливо, люди. Мы пытаемся их остановить, но сил мало.

— А что случилось с этим миром? С чего началось?

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, почему небо голубое.

— Ты серьезно?

Я кивнул.

— Абсолютно. Рассказывай как вы дошли до такой жизни, кто войну начал, когда, а главное с кого хрена ядеркой пуляли?

Девушка помолчала, подбирая слова.

— Пятнадцать лет назад, в конце марта. Кто-то говорит, что случайный пуск с европейской базы. Кто-то — что провокация. Но итог один: ударили все. Европа по нам, мы по ним, Америка по Китаю, Китай по Америке, Индия с Пакистаном друг по другу. Через две недели половина планеты превратилась в радиоактивный пепел.

Я слушал молча. Она продолжала:

— Москвы нет. Питера нет. Нижнего, Ростова, Краснодара — нет. Всё, что западнее Урала, — руины и радиация. Кто не погиб в первые дни, замёрз в первые зимы. Ядерная зима, понимаешь? Света белого не было года два. Ночь круглосуточно, температура в Сибири опускалась до минус шестидесяти, летом снег, ничего не растет.

— Как вы выжили?

— Кто успел — ушёл в убежища. Метро, бункеры, старые шахты. Кто не успел — замёрз или умер от голода, когда всё сгнило. Мы в Омске держались. Там заводы, там запасы. Потом, когда чуть потеплело, начали восстанавливать. Теплицы под землёй, синтетическая еда, грибы на облучённых почвах. Крыс разводили — их мясо съедобно, если правильно обработать.

— А власть? Кто теперь главный?

— Президента нет. Погиб в первые дни, в Москве. Власть перешла к военным. Сейчас управляет Совет командующих округами. Сибирь, Урал, часть Дальнего Востока, что не забрали китайцы. В Омске — ставка, там же основные заводы. Мы производим оружие, боеприпасы, танки, даже новые вертолёты собираем.

— А с кем воюете сейчас? Без ядерного оружия?

— Ядерного уже нет. Или почти нет. Все боеголовки израсходовали в первые недели. Теперь — обычная война. Стрелковка, артиллерия, авиация. Китайцы лезут с востока, у них там армия, техника. Американцы с Аляски шастают, но реже — у них своих проблем хватает. Европа пытается закрепиться за Уралом, но мы их отбрасываем.

— И много вас осталось?

— В Сибири? Миллионов десять, может, двенадцать. Точнее никто не знает.

Она замолчала, уставившись на огонь. Потом снова перевела взгляд на меня, и в глазах появилось то же выражение — недоверие, смешанное с недоумением.

— Послушай, — сказала она тихо. — Я тут сижу, рассказываю тебе то, что знает любой ребёнок, даже в самых глухих убежищах. Это как не знать, что солнце встаёт на востоке. Как не знать, что снег холодный.

Она прищурилась, вглядываясь в моё лицо.

— Ты серьёзно не в курсе? — спросила она совсем тихо.

— Серьёзно.

— Но почему?

— Я из другого мира, — ответил я почти честно. — Так что для меня это всё внове.

Она уставилась на меня, и в глазах её мелькнуло что-то странное.

— Из другого мира? — переспросила она медленно. — Ты хочешь сказать… из другой реальности? Не из этой?

— Именно.

Она помолчала, обдумывая. Потом неожиданно усмехнулась.

— Знаешь, я слышала про такие штуки. Про людей, которые проваливаются в другие миры, про разломы, про то, что где-то есть другие земли, другие люди. Я думала, это сказки.

— Это не сказки.

— Вижу, — она кивнула. — Потому что нормальный человек таких вопросов задавать не будет.

— Нормальный человек таких вопросов задавать не будет, — согласился я.

Она кивнула, и мы замолчали, слушая, как потрескивают дрова в печке. За окном всё так же валил снег, и тишина в бане была какой-то особенной — тёплой, уютной, но с привкусом безысходности.

Минута. Другая. Третья.

— Что дальше? — спросила она наконец.

Я поднял голову, посмотрел на неё. Девушка сидела на лавке, подобрав под себя ноги, закутавшись в куртку. Лицо осунувшееся, но взгляд уже не пустой — осмысленный, цепкий.

— Дальше? — я задумался. — Дальше ты сама по себе, я сам по себе. Мне идти надо. Тебе тоже. Наверняка тебя будут искать. Может, уже ищут.

Она слушала внимательно, потом кивнула. Медленно, будто соглашаясь с неизбежным.

— А ты куда идёшь? — спросила она.

— В Орск.

Она удивлённо подняла брови.

— В Орск? Зачем?

— Так надо, — ответил я коротко.

Она помолчала, потом спросила с сомнением в голосе:

— А радиация?

Я не стал отвечать словами. Просто сунул руку в карман фуфайки, нащупал блистер с таблетками, вытащил и протянул ей.

Она взяла, поднесла к глазам, вглядываясь в упаковку. Я видел, как меняется её лицо — удивление, потом недоверие.

— Радиопротектор, — прочитала она вслух. — Тридцать третьего года… Это же военная разработка. Откуда?

— Подобрал с трупа, — сказал я.

Она подняла на меня глаза. В них читалось сомнение.

— С трупа, — повторила она медленно. — А чьего?

— Не знаю. — соврал я.

Она кивнула, но я видел — не до конца поверила. Вернула мне таблетки. Я спрятал их обратно в карман.

— Ладно, — сказала она. — Допустим.

Мы снова замолчали. Печка гудела, снег валил, время текло куда-то в никуда.

— Дойти до Орска у тебя не выйдет, — сказала она после долгой паузы. — Если не потеряешься по дороге, обязательно нарвёшься на кого-нибудь. Тут сейчас неспокойно.

Я посмотрел на неё. Вроде бы просто констатирует факт, но в голосе что-то такое… участливое, что ли?

— И что ты предлагаешь?

— Давай дождёмся наших, — сказала она, покосившись на маяк, который мигал красным светодиодом, значит уже включила. — Они вернутся, они будут искать. И найдут. А там что-нибудь придумаем.

Я пожал плечами. Для себя уже всё решил. Её «наши» — это военные. Военные в этом мире воюют пятнадцать лет, у них законы военного времени. Им плевать, что я спас их пилота. Для них я — неизвестный, который появился из ниоткуда и говорит странные вещи. Допросят, и будут копать глубже. Долго и больно.

Я посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на огонь. Что-то в её лице было такое… неискреннее? Нет, скорее недосказанное. Она явно знала больше, чем говорила. Про таблетки спросила, но не настаивала. Про Орск удивилась, но не расспрашивала. Может, просто устала. А может, ждала момента, чтобы…

Я прислушался.

Сквозь вой ветра донёсся звук. Низкий, ритмичный, пульсирующий. Я напрягся, приподнялся.

— Ты слышишь? — спросил я тихо.

Она подняла голову, прислушалась. Покачала головой.

— Нет. А что?

— Показалось, — сказал я. Встал, натянул фуфайку, сунул ноги в унты. — Пойду за дровами. А то замёрзнем.

Она кивнула, не проявляя беспокойства.

Я вышел в предбанник, прикрыл за собой дверь. Замер, прислушиваясь.

Звук был отчётливым. Вертолёты. Не один — несколько. Гул нарастал, приближался. Отойдя подальше от бани, я поднял голову вверх.

Сквозь снежную пелену, низко, почти над самой землёй, шла пара Ка-52, и чуть сзади, тяжёлый Ми-24. Они шли к тому месту, где упал вертолёт Кати. Метрах в трёхстах от посёлка прошли, даже не сбавив скорость.

Проводив их взглядом, пока силуэты не растворились в снежной мгле, я оглянулся на баню.

Возвращаться нельзя. Они придут за ней, а мне с ними не по пути.

Я развернулся и пошёл в степь. Снег валил густо, крупными хлопьями. Метров через десять я оглянулся — поселка уже не было видно. Только белая пелена. Меня не найдут, мои следы заметало мгновенно, через минуту ничего не останется.