Двадцать два несчастья – 7

Глава 11

Ночь я провел у Ани, а утром мы продолжили то, чем занимались половину ночи, так что позавтракать у нее я не успел, хотя она настаивала. Даже от кофе пришлось отказаться, потому что я опаздывал.

Но настроение все равно было прекраснейшим! Во многом, благодаря Ане и проведенной с ней ночи — ничто так не поднимает самооценку мужчины, как ночь, проведенная с прекрасной женщиной, — но еще и из-за показаний Системы, которая, похоже, тоже осталась очень довольна моими успехами на этом фронте.

Внимание! Положительная динамика!

Зафиксировано: умеренная кардионагрузка (суммарно 3 ч 12 мин), улучшение сосудистого тонуса, снижение базального кортизола на 34 %.

Уровень социальной изоляции понижен.

Гормональный статус: выброс окситоцина и эндорфинов, пролактин повышен (фаза восстановления), уровень свободного тестостерона стабилен в пределах верхней границы нормы.

Иммунный статус: повышение иммуноглобулина А.

Предстательная железа: застойные явления устранены, риск конгестивных осложнений снижен.

Сосудистая функция малого таза: кровенаполнение восстановлено, эндотелиальный тонус в норме.

Вариабельность сердечного ритма в фазе глубокого сна улучшена.

Психоэмоциональный статус: тревожность снижена на 41 %, раздражительность устранена, депрессивная симптоматика не выявлена, качество сна повышено, самооценка повышена.

Рекомендуется поддерживать регулярность текущего режима.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 4 года 7 месяцев 11 дней (+9 дней).

Так не хотелось расставаться с Анной, что добрался до дома впритык.

Успел только заварить полный чайник имбирно-мятно-ромашкового чая, как ровно в одиннадцать, как по часам, позвонил Наиль.

— Мы внизу, — коротко сказал он. — Она нервничает. Попросила, чтобы без записи. Ни телефона на столе, ни диктофона.

— Понял, Наиль. Поднимайтесь, второй этаж, квартира шестьдесят девять.

Пока они поднимались, я прошелся по квартире критическим взглядом. Учитывая, что на этой неделе Танюха по своей инициативе снова приходила сделать уборку, а я дома не ночевал, был полный порядок.

Впрочем, порядок внешний. За несколько лет, пока Серега убивал хату, квартира впитала тоску и вселенскую скорбь, как штукатурка впитывает сырость, и никакой клининг этого не выведет. Не говоря уже о впитавшемся во все поверхности сигаретном дыме. Обои в коридоре отходили по швам, на кухонном потолке желтело пятно от давнишней протечки, а батарея под окном чуть слышно потрескивала, будто жаловалась на ревматизм.

В общем, тут либо ремонт капитальный делать, о чем я уже давно серьезно подумывал — все равно же пока в Морках, — либо продавать квартиру и искать что-то получше. Впрочем, деньги у меня хоть и были, но пока требовались на совсем другое.

В дверь как-то нерешительно позвонили — один раз, без повтора, но я ждал, а потому сразу открыл.

Наиль вошел первым. Маленький, щуплый, в черном пальто, обмотанный шарфом, из-под которого торчал острый крючковатый нос, — он выглядел как промокший воробей, которого пустили обсохнуть. Этакая чуть облагороженная версия Пивасика. За его спиной стояла женщина.

Я отчего-то ожидал увидеть кого-то постарше — сам не знаю почему. Ларисе было, пожалуй, чуть за тридцать, но выглядела она на все сорок: русые волосы, стянутые в небрежный хвостик, темные круги под глазами, серая синтепоновая куртка, которая давно вышла из моды. Ни косметики, ни украшений, если не считать тонкой серебряной цепочки, уходившей за ворот свитера — наверное, с крестиком. Красные обветренные руки с коротко остриженными ногтями она держала перед собой, сцепив пальцы. Руки медсестры, привыкшие к антисептику и латексу.

— Проходите. — Я посторонился, пропуская обоих.

Лариса переступила порог и сразу остановилась, окинув прихожую быстрым настороженным взглядом, и наконец сняла куртку.

Наиль представил нас друг другу, и мы прошли на кухню.

Лариса села на край табуретки — прямая спина, сумка через плечо, будто собиралась встать и уйти в любую секунду. Наиль устроился на подоконнике, а я полез в шкафчик за кружками, после чего сел напротив Ларисы и, дождавшись, когда она поднимет глаза, активировал эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Лариса, 32 года.

Доминирующие состояния:

— Вина подавленная (78 %).

— Тревожность (71 %).

— Решимость (64 %).

Дополнительные маркеры:

— Тремор пальцев, темные круги, замедленная реакция зрачков.

— Паттерн самоуспокоения (тактильный контакт с предметами).

— Микромимика соответствует воспроизведению реального воспоминания, а не конструкции.

Я свернул данные. Мне не нужна была Система, чтобы видеть, что эта женщина давно перестала нормально спать. Достаточно было посмотреть на ее руки — они мелко подрагивали, как поверхность стакана с водой, когда за стеной работает бешенная стиральная машина. Но из-за чего?

Налив свежего чаю, я поставил перед ней дымящуюся кружку. Вторую молча дал Наилю.

— Чайку, Лариса?

— Спасибо. — Она зябко обхватила кружку обеими ладонями, но пить не стала.

Молчание длилось, наверное, с полминуты, хотя казалось, куда дольше, Наиль, с удовольствием потягивая чай, смотрел в окно, а я никого не торопил. Во дворе кто-то завел машину, звук мотора ворвался в тишину кухни, растормошив Ларису, и она наконец встрепенулась:

— Я не знаю, с чего начать, Сергей.

— С того, что помните, — ответил я. — И не волнуйтесь.

Пальцы Ларисы потянулись к цепочке на шее, покрутили и отпустили. Наиль тоже сел за стол и, подперев щеку кулаком, изучал столешницу с таким вниманием, будто нашел в узоре что-то невероятно важное. Наверное, свежие поправки к административному кодексу.

Лариса посмотрела на меня, потом опустила глаза к чаю и тихо, монотонно заговорила:

— Я дежурила в ту ночь. Приемное отделение, обычная смена. Где-то около трех привезли женщину… — Она запнулась, шумно отпила чаю и продолжила, глядя в окно: — Беременная, третий триместр. Кровотечение. Сильное. Я сразу поняла, что плохо — по лицу, по цвету кожи. Она была серая.

В голове я тут сделал расчеты: третий триместр, кровотечение, серая кожа — наверняка отслойка плаценты. Если объяснять по-простому, плацента — это единственный шланг, по которому ребенок получает кислород. При отслойке этот шланг отрывается от стенки матки. Как если бы прямо во время операции кто-то пережал подачу воздуха, только здесь на одном шланге двое — и для ребенка счет идет даже не на минуты, а на секунды.

Причем самое поганое при массивной отслойке — что крови может и не быть. Она уходит внутрь, а снаружи видно только, как падает давление и сереет лицо. Мать уходит в шок, ребенок — в гипоксию, и чем дольше тянут, тем меньше шансов у обоих. Пятнадцать минут до операционной, от силы двадцать, потому что дальше организм начинает сдавать.

— Паша дежурил ординатором в приемном, — сказала Лариса.

— Мельник? — уточнил я.

— Ну да, он, — подтвердил Наиль, но Лариса будто нас не услышала.

— Он ее узнал, — сказала она. — Я видела, как у него лицо поменялось. Не злость, нет. Скорее… — она подыскивала слово, — пустота. Как стекло. Знаете, бывают такие глаза? И вот с такими вот глазами он начал оформлять бумаги. Карту завел, анамнез стал собирать. Она ему отвечает, а у нее голос все тише и тише, потому что кровит. Я ему говорю: «Паша, давай быстрее, она же кровью истекает!» А он мне спокойно так, лениво даже: «Не учи меня работать».

Она снова надолго замолчала, и я уловил небольшие изменения в показаниях эмпатического модуля: Лариса подбирала слова, чтобы обелить себя. Возможно, будучи любовницей Павла Мельника уже тогда, она — если знала, конечно, — интуитивно отнеслась к Наташе как к врагу. Как к той, кто может Пашу у нее отобрать.

— Лариса… — напомнил я о себе.

— Рассказывай дальше, — потребовал Наиль. — Мы же договорились, деньги ты взяла.

Лариса кивнула и продолжила:

— Потом Пашка два раза выходил. Говорил — звонить. Первый раз минуты на три, второй — минут на пять. Может, больше. Я не засекала, но помню, что стояла над ней и считала пульс. И пульс падал.

— Сколько от поступления до операционной? — спросил я, чувствуя, как самопроизвольно сжимаются кулаки, и надеясь, что она этого не видит.

— Минут сорок. — Лариса задумалась. — Может, пятьдесят. Точно не скажу.

— При отслойке плаценты критическое время доставки в операционную — пятнадцать — двадцать минут, — сказал я тихо. — Двадцать максимум.

Она кивнула — знала, конечно. Все эти годы знала, что Наташу убил Паша Мельник.

— Когда ее довезли наконец до операционной, было поздно. Ребенок… — Голос Ларисы дрогнул. — Ребенок погиб от кислородного голодания. А у нее началось… свертывание, знаете?

— ДВС-синдром, — подсказал я.

Организм, который уже захлебывается кровопотерей, иногда сходит с ума. Сначала кровь начинает сворачиваться там, где не нужно, забивая микроскопическими тромбами мелкие сосуды. А потом ресурсы заканчиваются, и она перестает сворачиваться вообще. Любой разрез — и течет. Из швов, из катетеров — остановить почти невозможно.

По сути, это лавина. Отслойка запускает гипоксию, гипоксия — шок, шок — развал свертывания. И каждый этап кормит следующий.

— Да. Кровь перестала останавливаться. Везде. Хирург пытался, но… Она умерла там, на столе.

Лариса замолчала и закрыла глаза. Кружка в ее руках качнулась, чай плеснул на стол. Наиль потянулся за тряпкой, но я покачал головой — не надо.

— А потом, — Лариса заговорила глуше, сжав кружку еще крепче, — Паша вышел. Сел на лавку у входа и закурил. Я подошла к нему, чтобы успокоить, понять, что с ним. Любила его… сильно. Подумала, может, ему плохо. Мало ли. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. — Руки у него не дрожали. Вообще. Он сидел и курил, как после обычной смены.

Я ждал, и она продолжила:

— Я спросила: «Паш, ты в порядке?» А он затянулся, выпустил дым и сказал…

Лариса сделала паузу, словно ей было тяжело произнести эти слова вслух, как будто они за эти годы вросли ей в горло и теперь их приходилось выдирать.

— Он сказал: «Она сама виновата. Не надо было его выбирать».

В углу зрения мигнуло уведомление — Система среагировала мгновенно:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано: ЧСС 118, кортизол — пиковое значение.

Рекомендуется: дыхательная техника 4−7–8, снижение эмоциональной нагрузки.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: −4 часа.

Функциональность Системы: 8 %.

Я смахнул уведомление не глядя, осознавая — вот оно.

Чтобы успокоиться, встал, отошел к окну и повернулся спиной к гостям. За окном ставший почти родным двор, солнечный воскресный день, детская площадка с облезлыми качелями, мамаша, прогуливающаяся с коляской, заехавшая на бордюр грязная «газель»… Нормальная, обычная жизнь. А у меня перед глазами стояла серая от кровопотери женщина, беременная, умирающая в приемном отделении, пока обиженный мальчишка «оформлял бумаги».

Серега, где же ты был? Почему Наташа вдруг не захотела тебя беспокоить и пошла за помощью к Брыжжаку? Если бы ты лично повез Наташу в больницу, ничего этого бы не случилось! Ты бы сразу все понял и сам успел ее спасти!

Мои пальцы впились в подоконник, и я усилием воли заставил себя разжать их: нельзя терять контроль. Не сейчас.

— Продолжайте, Лариса, — глухо сказал я не оборачиваясь.

За спиной повисла тишина, а потом негромкий голос Наиля:

— Давай, Лариса, расскажи, что было дальше.

Скрипнула табуретка, и Лариса снова отпила чаю. Когда заговорила, в голосе появилась сухая твердость — видимо, самое страшное осталось позади, и теперь она могла говорить отрывистее.

— Через час приехал Пашкин отец. Мельник. Забрал сына, причем ни слова мне не сказал, даже не посмотрел. Зато журнал приемного покоя исчез. Просто не стало. И записи о дежурствах за ту ночь — тоже. Меня тогда вызвал заведующий и сказал: «Тебя в ту ночь на смене не было. Поняла, Ахметшина?»

— Поняла? — переспросил Наиль и пояснил для меня: — Ахметшина — ее фамилия.

— Поняла, — ответила Лариса без выражения. — Куда бы я делась? Да и Пашку я любила. Сильно.

Я обернулся и сел обратно на табуретку. Судя по показаниям модуля, ей полегчало, но пока совсем немного. Вроде как на четверть оборота вентиля, который наконец чуть стронулся, после того как несколько лет ржавел.

Честно говоря, мне было плевать на ее чувства. Она соучастница убийства, она покрывала убийцу. И очень жаль, что подонок Мельник сдох сам. Впрочем, кто я такой, чтобы принимать чужую исповедь? Не нужно ей знать, что я на самом деле думаю.

— Лариса, — сказал я. — Это ведь было не все. Верно?

Она вздрогнула. Видимо, не ожидала, что я знаю про продолжение. Посмотрела на Наиля — тот еле заметно кивнул.

— Не все, — повторила она тихо и вздохнула.

Я не торопил. За стеной у соседей бубнил воскресный телевизор. Во дворе смеялись дети.

Поставив чайник во второй раз, я дождался, пока он вскипит, прежде чем Лариса решилась продолжить. Она встала, попросила воды из-под крана, выпила залпом полстакана и снова села. Сумку наконец сняла с плеча и поставила на пол у ног.

— Помните, как Паша потом к вам ходил? — осторожно спросила она. — После похорон.

Я, разумеется, не помнил. Я вообще ни черта не знал про этот период — чужая жизнь, чужие провалы, чужое дно. Но признаться в этом означало вызвать вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Мне важно услышать вашу версию, Лариса, — сказал я. — Целиком. Что вы видели, что слышали. Не то, что я помню или не помню. У меня тогда такой период в жизни был, что все как в тумане.

— Он к вам ходил, — кивнув, констатировала она. — Считай, каждый день забегал. Приносил водку, садился рядом, выпивал с вами. Утешал. Потом стал водить в компанию — «Пирамида», кафешка на Декабристов, там собирались всякие картежники. Я думала, он просто виноватит себя, хочет поддержать вас.

— Картежники? — насторожился я.

— Вы там вместе проигрывали, а когда у вас деньги кончались, он одалживал. Вы проигрывали опять, он опять одалживал. И по кругу. Пашка всегда при деньгах был.

— От папаши деньги?

— Не-е-е, — замотала она головой. — Он же крутился по-всякому…

Она замолчала, подбирая слова. Потом заговорила тише, и вот этого я, признаться, услышать не ожидал.

— Думаю, торговал… всяким. Пашка же был странный последнее время. Худой такой, глаза ввалились. Руки дрожали, хотя раньше такого не было никогда. А зрачки… То узкие как иголки, то во всю радужку. И взгляд стеклянный, как не отсюда. Я его как-то раз встретила в магазине возле дома, а он не узнал. Смотрит сквозь меня, я для него как стенка. Мне аж страшно стало. А потом моргнул и вроде вернулся.

Знакомая, в общем-то, клиническая картина. Любой врач с наркологическим стажем поставил бы диагноз за тридцать секунд. Но я промолчал, потому что она описывала то, что видела, и этого было достаточно.

— Мне мой сосед Эдик рассказывал, что, когда привез Наташу в больницу, у входа стоял худой парень с пустыми глазами, — сказал я. — Сказал, что как у торчка.

Лариса потупилась и ответила:

— Он и был таким, последний год — точно. А может, и раньше начал, просто лучше скрывал. — Она подняла взгляд на меня, и в нем злость мешалась с жалостью. — А потом я поняла. Или решила, что поняла… Короче, ни черта он вам не сочувствовал, Сергей. Просто добивал. Целенаправленно. Все не мог простить, что вы у него Наташу увели.

Вот оно! Вот чего ни я, ни казанский Серега знать не могли: тонущий не видит, кто бросил ему камень вместо веревки.

— Через полгода Паша бросился под машину, — пробормотала Лариса. — На Ершова, возле перекрестка, днем. Говорят, даже не побежал — быстро вышел на дорогу и встал прям перед фурой.

Тишина затопила кухню.

Совесть, что ли, загнала Пашу под грузовик? Или он просто посмотрел на то, что натворил, и не вынес? Впрочем, какая теперь разница? Паша мертв. Наташа мертва. И нерожденный сын Сереги тоже.

Я выдержал паузу, чтобы голос не подвел, потом тихо сказал:

— Спасибо, что поделились, Лариса.

Она покачала головой, нахмурилась, но ничего не сказала.

Я достал заранее подготовленные деньги и положил на стол. Наиль посмотрел на меня, прищурился, и я кивнул.

— Забирайте, Лариса, — сказал Наиль ровным деловым тоном. — Двадцать тысяч, как договаривались.

Женщина посмотрела на конверт, потом на меня. Взяла без колебаний, открыла, не пересчитывая и сунула в сумку. Застегнула молнию. Уверен, что для нее это были большие деньги. Ну и правильно, что никакого театра, никакого «ой, не надо, я не за деньги». Она, в конце концов, пришла, рассказала правду и получила за это деньги, потому что попала под сокращение и ей нечем платить за квартиру. Одно другому не мешает.

Я проводил ее до прихожей. Лариса надела куртку, застегнулась до подбородка, ощупала карманы машинальным женским жестом. В дверях уже стояла, когда обернулась.

— Сергей, у Наташи сестра была. Так вот, она ко мне приходила. Полгода назад, может, чуть раньше. Спрашивала то же самое — про ту ночь.

— Напомните, как ее зовут? — спросил я и пояснил: — Мы не общались.

Лариса наморщила лоб.

— Не помню точно. То ли Лера, то ли… нет, не Лера. Может, Рита? У меня где-то телефон записан, я Наилю скину.

Она кивнула на прощание и вышла. Наиль шагнул за ней, бросив мне через плечо:

— Я ее до остановки провожу и вернусь, Сергей Николаевич. Десять минут.

— Да, возвращайся. По санаторию много что нужно обсудить.

Оставшись один, я постоял в прихожей. Тихо гудел холодильник на кухне, по-стариковски, с подвыванием. Пора уже купить новый. Из крана в ванной, который я так и не починил, мерно капала вода.

Я уставился на стену, чуть правее зеркала, на уровне плеча. Там был светлый прямоугольник на обоях, на глаз сантиметров двадцать на пятнадцать. След от фоторамки, которая висела здесь несколько лет, а потом кто-то снял и не повесил обратно. Может, казанский Серега, в пьяном угаре. Может, Танюха при уборке. Интересно, кто был на фото? Может, Серега и Наташа с круглым животом, щурящаяся на солнце. Или, может, другая фотография — просто вдвоем. Или еще какая-нибудь из тех, что хранят у двери, чтобы видеть каждый раз, уходя из дома.

Черт… Пятнадцать — двадцать минут, по сути, вот и все. Если бы Паша вызвал дежурного хирурга сразу, если бы не выходил «звонить», не переспрашивал анамнез, не тянул резину, Наташа была бы жива. И мальчик тоже. И казанский Серега не спился бы, не проиграл квартиру, не превратился в развалину, после которой мне досталось тело с циррозом и прогнозом жизни в три месяца.

Двадцать минут — и три жизни. Четыре, если считать самого Пашу.

Мельник-старший, само собой, знал. Не приказывал — нет, я в это не верил. Но приехал через час, забрал сына, а потом аккуратно, методично вычистил следы: журнал, записи, свидетелей. И, скорее всего, не Сергея защищал, когда давал ему деньги и требовал уехать из Казани, а память о Паше. О сыне, которого вытащил бы из любой ямы, — но не успел.

Что, собственно, делать с этим знанием? Мстить мертвецу? Ломать живого старика, который и без того потерял единственного сына? Или — и вот от этого варианта тянуло холодом, как из мартовской проруби — простить и жить дальше?

Нет. Не сейчас.

Я отлепился от стены, вернулся на кухню и вылил остывший чай из кружки Ларисы в раковину. Вымыл все три кружки, вытер стол. Руки заняты, голова может помолчать.

Так-так… Значит, у Наташи точно была сестра, которая полгода назад начала задавать те же вопросы? Надо будет пообщаться и с ней тоже. Особенно с ней.