Двадцать два несчастья – 7

Глава 7

Мы не опоздали, но дело было плохо.

Бледный Григорий лежал на спине, со лба его стекали крупные капли пота, а рубаха на груди потемнела от влаги. Частый напряженный пульс при пальпации, около ста десяти. Давление, которое Лида успела измерить, упало до ста на шестьдесят, а живот в правом подреберье был так напряжен, что при малейшем надавливании Григорий застонал и, перехватив мою руку, пытался отодвинуть.

Внимание! Угроза жизни!

Объект: Григорий Яндемиров, 52 года.

Основные показатели: температура 37,8 °C, ЧСС 111, АД 99/60, ЧДД 25.

Обнаружены аномалии:

— Микроперфорация стенки кисты с ограниченным подтеканием содержимого.

— Локальная реакция брюшины.

— Объем вышедшего антигена мал. Системная анафилаксия не развилась.

Прогноз без вмешательства: полный разрыв кисты, анафилактический шок, летальный исход в течение нескольких часов.

Ждать было нечего.

— Лида, операционную готовьте, — сказал я, выпрямляясь. — Григорий Сергеевич, мы начинаем сейчас, откладывать нельзя.

Подняв трубку коридорного телефона, я набрал анестезиологическую:

— Николай Борисович, мы начинаем.

Через десять минут Григория уже везли по коридору. Олеся шла рядом, стиснув пальцами боковину каталки, и отпустила только у двери операционного блока. Я вымыл руки по хирургическому протоколу, тщательно обработал антисептиком, и Лида помогла мне надеть перчатки.

Николай Борисович занял свое привычное место за изголовьем старого наркозного аппарата, неторопливо разложив на столике ампулы адреналина, преднизолона и два пакета с растворами на уже подсоединенных капельных системах. Лида встала справа от меня, выстроив инструменты на накрытом стерильной простыней лотке.

Ачиков не пришел и не предложил ассистировать, решив, по всей вероятности, полностью самоустраниться. Понятно, подстелил соломки — потом, если что-то пойдет не так, просто скажет: «А что я? Меня не уведомили». Ну да бог ему судья.

Тем временем Николай Борисович ввел Григория в наркоз, интубировал, проверил показатели и посмотрел на меня поверх маски:

— Давай, Сергей Николаевич.

Я сделал продольный разрез по средней линии живота — от мечевидного отростка вниз. Послойно прошел кожу, подкожную клетчатку и мышечный апоневроз, вскрыв плотную блестящую брюшину. Первое, что увидел, войдя в брюшную полость, — скопление жидкости в подпеченочном пространстве, граммов пятьдесят. Так, подтекает, ага. Значит, трещина в стенке кисты уже есть, и она работает как сифон: по капле, по капле.

В правой доле печени выпирала напряженная, тугая киста с перламутровой поверхностью и нездоровым, влажным блеском. Истонченный участок на верхнем полюсе просвечивал, как весенний лед на реке. Смотреть на это было неприятно — казалось, стенка лопнет от одного неосторожного выдоха.

Я тщательно обложил все вокруг кисты марлевыми салфетками, обильно пропитанными крепким солевым раствором. Каждый сантиметр, каждую складку, каждую щель, каждый карман между петлями кишечника. Теперь, если содержимое протечет, соль убьет личинки паразита до того, как они доберутся до незащищенной брюшины. А если не убьет — Григорий получит анафилаксию прямо на столе, и все, ради чего мы здесь собрались, пойдет прахом.

— Пункция, — сказал я, по привычке комментируя больше для Лиды, чтобы она была готова с отсосом.

Поехали. Толстая пункционная игла, подсоединенная к шприцу, медленно, перпендикулярно к блестящей поверхности капсулы, проколола стенку. Я потянул на себя поршень. Мутноватая, слегка опалесцирующая жидкость пошла в шприц, и среди нее мелькнули крошечные округлые структуры — дочерние пузыри. Каждый такой пузырек размером с тугую булавочную головку — по сути, готовая личинка паразита, ждущая своего часа.

Лида приняла наполненный шприц и подала пустой. Пока все штатно. Пока.

— Давление семьдесят на сорок, бронхоспазм, — произнес Николай Борисович за моей спиной. Прозвучало спокойно, как прогноз погоды, но я слышал, как коротко звякнула ампула в его руках.

Вот оно.

Я поднял глаза на монитор. Пульс сто тридцать, кислород в крови рухнул до девяноста одного процента, а на выдохе слышался натужный свист сжавшихся бронхов. Содержимое кисты просочилось в тонкие сосуды брюшины через старую микротрещину, и организм мгновенно и яростно отреагировал: распознал чужеродный белок и бросил в бой все, что имел. Только в этом бою он убивал сам себя: сосуды расширились до предела, давление обрушилось, а бронхи сжались в спазме, перекрывая воздух.

У нас было тридцать секунд. Может, чуть больше, а может — и нет. На краю сознания расцвела неприятная мысль: вот так уснул Григорий, и, может, лицо анестезиолога было последним, что он видел в своей жизни…

— Адреналин, двадцать микрограмм, — скомандовал я, выкидывая мусор из головы.

— Уже, — ответил Николай Борисович, вводя препарат из заранее разведенного шприца.

Следующие десять секунд ощущались как самые длинные десять секунд в моей практике за обе жизни. Монитор пикал все быстрее и чаще, отсчитывая удары измученного сердца, которое уже не справлялось с перекачкой крови по расширенным, потерявшим тонус сосудам. Если адреналин не подействует, следующим шагом будет непрямой массаж, а шансы при интраоперационной анафилаксии — ну, скажем так, лучше о них не думать.

Давление поднялось до восьмидесяти. Поползло выше. Сработало?

Сработало!

— Еще двадцать. Растворы струйно.

Через минуту пульс Григория начал нехотя замедляться, свист на выдохе стих, а кислород вернулся к девяноста шести процентам. Я перевел дыхание и посмотрел на Лиду: она намертво сжимала рукоятку отсоса, и суставы пальцев проступали сквозь перчатку, как горошины.

Мы вытянули его, но операция, по сути, только началась.

А ведь Ачиков отправлял его на чрескожную пункцию. В процедурный кабинет, к узисту с иглой, без интубации, без наркоза, без анестезиолога. Плановая амбулаторная процедура — лег, прокололи, встал, пошел домой. И вот эта самая жидкость, от которой Григорий только что чуть не умер на операционном столе при полной хирургической готовности, хлынула бы ему в брюшную полость где-нибудь на кушетке в Йошкар-Оле, под местной анестезией, пока перепуганная медсестра бежала бы за врачом по коридору. Впрочем, бежать было бы уже некуда — при таком выбросе антигена без немедленного внутривенного адреналина счет шел бы на секунды, а не на минуты. Григорий Сергеевич Яндемиров, пятьдесят два года, овцевод из Кужнура, умер бы, не успев понять, отчего перестал дышать.

А сколько вообще людей в мире умирают от глупых врачебных ошибок? Вот бы каждому доктору такую Систему, как у меня! Сколько жизней и судеб было бы спасено!

Все эти мысли пронеслись в моей голове мгновенно, а в следующее мгновение я аспирировал остатки жидкости из кисты досуха.

Когда полость схлопнулась, я внимательно осмотрел ее на свет, проверяя, не осталось ли фрагментов оболочки или подозрительных включений. Нужно было убедиться, что внутри нет желчи: если киста, разрастаясь, проела стенку одного из желчных протоков, заливать туда крепкий солевой раствор нельзя — соль выжжет нежный эпителий протока изнутри. Жидкость была, к моему облегчению, прозрачной, без малейшего желтого оттенка, и, полностью убедившись в этом, я ввел раствор внутрь кисты через иглу.

Оставалось выждать десять минут, это была минимальная экспозиция. После гемодинамического срыва, по-хорошему, надо бы заканчивать побыстрее — каждая лишняя минута на столе увеличивала риск повторного эпизода. Но меньше десяти нельзя: раствор должен проникнуть в каждый дочерний пузырь, пропитать каждую складку, добраться до самых дальних карманов капсулы. Недодержишь — оставишь живых личинок, и через полгода все вернется.

Я стоял, положив руки на край раны, и считал про себя. Николай Борисович контролировал показатели каждые две минуты, негромко диктуя цифры, а Лида пересчитывала использованные салфетки — добросовестно, загибая пальцы, как учили. Старая операционная лампа гудела ровно и монотонно, и в этом гудении, по правде говоря, было что-то почти успокаивающее, как в работающем холодильнике на ночной кухне. Монитор мерно попикивал. Пульс семьдесят четыре. Держимся.

Пока держимся.

На восьмой минуте я поймал себя на том, что непроизвольно сжимаю и разжимаю пальцы левой руки — адреналин еще гулял по крови, свой собственный, не из ампулы, как у Григория Яндемирова.

Наконец десять минут истекли, и тогда я рассек фиброзную капсулу — жесткую защитную оболочку, которую организм выстроил вокруг паразита, пытаясь его изолировать, — и принялся вычищать ее изнутри. Первой вышла хитиновая оболочка, белесая и полупрозрачная собственная внутренняя стенка паразита. Она была неприятно похожа на мокрую папиросную бумагу. А вслед за ней полезли дочерние пузыри — десятки мелких, полупрозрачных шариков от горошины до вишни, слипшихся на общей слизистой пленке.

— Что это? — отшатнулась Лида.

— Личинки, — ответил я, не отрываясь от раны. — Каждый пузырек — будущий червь. Если бы киста лопнула сама, каждая такая личинка могла бы прижиться в любом органе: в легких, в мозге, в селезенке. Десятки новых кист по всему телу.

Лида заметно побледнела, но инструмент из дрогнувших рук не выпустила.

Промыв полость, я начал методично осматривать стенки, сантиметр за сантиметром проходя пальцами по внутренней поверхности фиброзной капсулы, и в задней стенке нащупал то, чего боялся больше всего: дефект не больше спичечной головки, из которого подтекала тонкая желтая струйка. Свищ. Значит, киста за годы роста все-таки подъела стенку мелкого желчного протока — не насквозь, но ровно настолько, чтобы образовалось сообщение. Хорошо, что я проверил жидкость перед введением раствора. А если бы не проверил? Если бы залил соль вслепую, она попала бы в проток и выжгла его изнутри. Григорий остался бы жив, но с разрушенным желчным деревом, и это была бы уже совсем другая, куда более тяжелая история.

— Николай Борисович, продли наркоз, — сказал я. — Тут свищ.

— Препараты есть, — откликнулся тот. — Работай, Сергей Николаевич.

Ушить дефект нужно было в глубине раны, на задней стенке капсулы, фактически вслепую. Пальцами я нащупал крохотную дырку, с крупицу соли размером, а вот увидеть ее было невозможно, как ни поворачивал зеркало и как ни просил Лиду подсветить.

Внимание! Критическая ситуация!

Активация резервного протокола…

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Расчетное время работы: 1–2 минуты.

В поле зрения вспыхнула объемная трехмерная картина: задняя стенка полости, анатомические структуры, выделенные мягким голубоватым светом, и дефект — ярким красным пятном. Рядом, буквально в миллиметрах, проходила небольшая ветвь печеночной вены, которую ни в коем случае нельзя было задеть. Безопасная линия прошивания мерцала зеленым.

Аккуратно, сверяясь с голограммой, я сделал два стежка рассасывающейся нитью, точно по зеленой линии. Первый затянул, убедившись, что ткань не прорезается. Второй…

Картинка погасла резко, как выключенный телевизор. Меня качнуло, ноги сделались ватными, перед глазами стремительно потемнело, и холодный, липкий пот выступил на лбу. Руки на секунду зависли над раной.

— Сергей Николаевич?.. — Голос Лиды доносился будто из-за стены.

— Нормально, — сказал я, часто моргая, чтобы прогнать наплывающую темноту. — Давление пациента?

— Сто пятнадцать на семьдесят, — ответил Николай Борисович. — Стабильно.

Я перевел дыхание. Побочка от топовизуализации была привычной, хоть и отвратительной: сахар в крови падал, накатывала свинцовая слабость, а руки начинали мелко подрагивать. А этого никак нельзя.

— Николай Борисович, у вас конфета осталась?

Он молча, не задавая вопросов, протянул Лиде мятную карамель со своего столика, а та аккуратно просунула ее мне под маску в рот.

Начав рассасывать карамельку, я прислушался к себе… и через полминуты руки перестали дрожать. Сахар сработал. А свищ был закрыт.

Оставалось проверить. Я уложил сухую белую салфетку на линию шва и подождал: если желчь продолжает подтекать, ткань пожелтеет. Салфетка осталась белой, и я наконец выдохнул.

Промыв полость повторно, я установил дренажную трубку, вывел ее через отдельный маленький разрез на боку и послойно, не торопясь, зашил брюшную стенку. К последнему, завершающему шву пульс Григория ровно держался на семидесяти восьми, а давление — на ста двадцати на семьдесят пять.

Вся операция заняла два часа сорок минут.

Когда Лида увезла Григория в палату, я стянул перчатки, маску и промокший одноразовый халат, после чего побрел в ординаторскую на негнущихся, ватных ногах. Побочка от топовизуализации еще давала о себе знать: в висках стучало глухо и настойчиво, а перед глазами плавали мутные темные пятна и мелкие точки.

В ординаторской я долго мыл руки едва теплой водой с желтым хозяйственным мылом, и пальцы все еще заметно подрагивали.

Николай Борисович зашел, тихо прикрыв за собой дверь. Постоял, привалившись к дверному косяку, и сказал негромко:

— Я вот что подумал, Сергей Николаевич. Ачиков послал его на биопсию, и если бы они его прокололи в Йошкар-Оле…

— Он бы умер.

Николай Борисович молча наклонил голову, а помолчав, добавил:

— Свищ ты красиво закрыл. Мастерски. Два стежка, точно в дефект, ни миллиметра лишнего. Откуда знал, где он?

— Пальпаторно определил.

Николай Борисович посмотрел на меня и хмыкнул. Ну да, он-то стоял за изголовьем и прекрасно видел, как я, не глядя, вслепую, положил два идеальных шва в крошечную щель, которую и пальцем-то нащупать трудно. «Пальпаторно» было слабым объяснением, и оба мы это знали. Но он не стал спрашивать. Кивнул и вышел.

Ачикова я нашел в ординаторской. Он сидел за столом, делая вид, что заполняет какую-то документацию.

— По Яндемирову все в карте, ведение за вами, — сказал я ровно.

Ачиков кивнул, не поднимая глаз.

До вечера я проверил Григория дважды. В первый раз он еще спал, а Олеся сидела рядом, сцепив руки на коленях, и при виде меня вскочила так стремительно, что табуретка отъехала к стене.

— Сидите, сидите, — сказал я. — Дренаж работает, показатели Григория в норме. Живот мягкий. Все идет как надо, Олеся Андреевна.

Она кивнула и вдруг, часто заморгав, отвернулась к окну. Я подождал, проверяя повязку, и ничего не стал говорить — есть вещи, после которых человеку нужно просто помолчать.

Во второй раз Григорий уже приоткрыл глаза. Они были мутные, осоловелые, но осмысленные, что я счел хорошим признаком.

— Ну что, Григорий Сергеевич, — сказал я, прощупывая живот, — червяка мы достали. Теперь дело за вами: лежать, не геройствовать и, когда вернетесь домой, руки мыть после каждой поглаженной собаки. Каждый раз! С мылом. Без исключений!

— А Леська говорила… — прохрипел он.

— Олеся правильно говорила. Если бы не она, эта штука сегодня лопнула бы сама, пока вы были дома. Или на работе. И все, Григорий. Вы бы так и не узнали, чем закончится ваш любимый сериал.

Он закрыл глаза и, наверное, впервые за долгое время по-настоящему задумался. Впрочем, возможно, просто уснул — после наркоза это нормально.

Олеся, стоя у изголовья, тихо, одними губами, произнесла «спасибо» — и снова опустилась на свою табуретку.

За протокол операции я сел уже в густых сумерках, когда за окном ординаторской зажглись тусклые фонари вдоль центральной улицы, и дописывал последнюю страницу, когда в дверь негромко постучали.

Заглянула Лида.

— Сергей Николаевич, Яндемиров стабилен, показатели в норме, дренаж работает.

Она помялась на пороге, явно собираясь сказать что-то еще.

— И еще. Олеся соседа привела. Ефим Кудряшов, пятьдесят шесть лет. Говорит, у него тоже бок болит. Давно. И собаки тоже есть.

Я отложил ручку и задумался. Один инцидент можно, конечно, списать на неудачу, однако два случая из одной деревни — это уже не совпадение, а закономерность. Если в Кужнуре забивают скот и кормят собак сырыми потрохами, зараженных может быть не двое и не трое, а десятки.

Внезапно что-то в моей голове щелкнуло, я услышал треньканье, и перед глазами всплыло сообщение Системы:

Эпидемиологическое моделирование: общий источник инфицирования (контактные собаки, совместный забой скота).

Вероятность эхинококкоза у лиц из того же подворья: 35–40 %.

Рекомендуется скрининговое обследование контактных (УЗИ органов брюшной полости).

Целая деревня, где мужики не моют руки после общения с собаками? Черт.

— Запиши его на понедельник, — сказал я. — А завтра пусть сделают УЗИ, кровь, осмотр. И узнай у Олеси, жены Яндемирова, сколько еще дворов в Кужнуре держат овец и собак.

Лида молча записала и вышла.

А я откинулся на стуле и устало потер лицо ладонями. Не успел одного червя вынуть, а на подходе, похоже, целая серия.

Но это все в понедельник. А мне пора собираться в Казань.