Двадцать два несчастья – 7

Глава 19

Когда сработал задолбавший будильник на телефоне, я впервые за последние дни не испытал желания разбить его об стену, потому что выспался.

Тело, впрочем, было другого мнения. Оно тупо ныло от лопаток до поясницы, как будто я вчера весь день таскал мешки с цементом. Если кто думает, что при операции хирург испытывает нагрузку только на пальцы, он глубоко ошибается, ведь идет статическая нагрузка на весь корпус: наклон, фиксация, контроль мелкой моторики при неподвижном торсе. Спина хирурга после долгой операции выглядит примерно, как спина грузчика после смены, только грузчик хотя бы двигается или может передохнуть.

В общем, решив оценить ущерб, я провел самодиагностику, убедился, что ничего критического с моим организмом не происходит, но тенденции нехорошие, после чего сел на кровати и покрутил шеей.

Хрустнуло в двух местах. Хмыкнув, я нащупал ногами тапки. Валера, свернувшийся у кровати, поднял голову, зевнул, показав мелкие клыки, и снова уронил морду. Пивасик промолчал, но я видел, как коварно блестит его глаз в полутьме. Попугай явно не спал. Видимо, наблюдал и копил материал.

После стандартных утренних процедур я накинул куртку, обулся и вышел на крыльцо.

Термометр за окном показывал минус восемь. Небо было еще темное, но уже не черное, а с серой полосой на востоке, обещающей рассвет через полчаса. Иней лежал на перилах белым бисером, воздух был такой, что зубы заныли с первого вдоха. Из соседской трубы тянулся ровный чуть розоватый дымок. Было безветренно и не сыро, и это хорошо, потому что при ветре и повышенной влажности минус восемь превращаются в субъективных минус четырнадцать, а я не настолько камикадзе, чтобы устраивать криотерапию спозаранку.

Сейчас моей задачей было пробудить организм, разогнать кровь и все процессы, и для этого я наконец решил выполнить полноценный комплекс утренних упражнений. Зарядка по Епиходову, скажем так.

Начал я с шеи — плавные круговые движения, по пять в каждую сторону, стараясь не дергать. Межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают при резких движениях, а рано закостеневшая шея капризничала с особой изобретательностью.

Потом плечи — мягкое, без всякого фанатизма, разведение лопаток, ротация в грудном отделе.

Потом покрутил кистями, сжатыми кулак, по пятнадцать раз в каждую сторону, предплечьями, туловищем туда-сюда, тазом и коленями. Поднялся на носочки раз тридцать так быстро, что они загорелись.

Разогревшись, я перешел к приседаниям. Сделал двадцать с широкой стойкой, следя, чтобы колени были строго над стопами.

Где-то на десятом приседании Валера протиснулся через приоткрытую дверь, обнюхал ступеньку, попятился от мороза и сел на пороге, со снисходительным любопытством поглядывая на меня. Не иначе, проконтролировать, чтобы я не филонил.

Пивасик, очевидно, решив, что утро официально началось, разразился из кухни чем-то средним между петушиным криком и первыми тактами You're My Heart, You're My Soul.

— Ю ма хо! Ю ма со! — свирепо заверещал Пивасик, добавив в финале что-то неразборчивое, но интонационно угрожающее, причем с подвыванием.

Валера дернул ухом и отвернулся.

А я перешел к отжиманиям от перил — сделал аж пятнадцать, правда, на последних трех руки подрагивали.

Закончив зарядку, я развернулся и пошел в дом.

И только сейчас заметил, что на нижней ступеньке крыльца стояла банка. Как обычно, трехлитровая с молоком, которое было парным, судя по тому, что банка еще хранила тепло. Это означало, что ее поставили от силы минут десять назад. Я посмотрел направо, налево — никого. Тропинка от калитки была припорошена инеем, и если следы и были, то мороз уже сделал их неразличимыми.

Подняв банку, я покачал головой и зашел внутрь.

На кухне, пока чайник набирал температуру, я открыл холодильник и вздохнул, уставившись на его содержимое. Вроде недавно отвез все родителям и Танюхе, а у меня снова четыре банки. Итого двенадцать литров цельного деревенского молока, которое надо куда-то деть, потому что я, при всем уважении к коровам Моркинского района, физически не мог выпить столько за неделю.

Да и не собирался. Одно дело, растущий подросток, бодибилдер, строящий мышцы, или какой-нибудь лесоруб, и другое — я. Для меня столько белка, жира и кальция — лишняя нагрузка на сосуды, потому что цельное молоко — это насыщенные жиры, а насыщенные жиры повышают уровень атерогенных липопротеинов, как ни крути. Не у всех одинаково, но у меня, судя по показаниям Системы, повышают.

Проблема ведь не в самом холестерине. Организму он нужен. Проблема в количестве частиц, которые этот холестерин развозят. Чем их больше — тем выше шанс, что какая-нибудь из них застрянет в стенке сосуда и запустит воспаление, пенистые клетки, бляшку. Это не происходит от одного стакана, это развивается годами, по чуть-чуть, но!

Это происходит системно. И почти необратимо.

К тому же есть и другая сторона. При ожирении и инсулинорезистентности нарушается регуляция минералов. Витамин D, магний, витамин K2 — все это влияет на то, куда кальций «пойдет»: в кость или в мягкие ткани. Если метаболизм перекошен, риск вне костной кальцификации выше — не только сосудистой, но и, например, клапанной.

В общем, столько молока мне категорически не нужно. Да и надоело.

Значит, либо перерабатывать и раздавать, либо замораживать, либо просто честно признать: не все, что натуральное и деревенское, полезно человеку с бляшками в сосудах.

Валера, к слову, отнесся к молочному изобилию с куда большим энтузиазмом, чем я. Он уже стоял у холодильника и смотрел на меня снизу вверх с прозрачным и не допускающим двойного толкования намеком. Я налил ему в миску, и он, не выкобениваясь, начал алчно лакать.

За эти дни я уже убедился, что желудок Валеры спокойно переносит лактозу, поэтому угрызениями совести не страдал.

Но проблема никуда не исчезла. При всем желании Валера не в состоянии выпивать по три литра молока ежедневно. К сожалению. А ведь было бы хорошо, но увы. А до следующей поездки в Казань еще куча времени.

При комнатной температуре молоко прокиснет за сутки, в холодильнике протянет трое, и, если завтра появится еще одна банка — а она появится, — мне придется либо открывать молочную лавку, либо выливать, а выливать продукт, за которым кто-то ходил к корове в пять утра, совесть не позволит. Тем более в Африке дети голодают.

Так что я решил сделать панир и достал кастрюлю, параллельно заваривая себе ройбуш. Мурлыкая под нос «ю ма хо, ю ма со» (зараза Пивасик подсадил!), я вспомнил, как в длительной экспедиции по Индии научился готовить этот удивительный продукт.

Панир — это такой индийский прессованный сыр. На самом деле штука элементарная и, по правде говоря, одна из тех кулинарных технологий, которые стыдно не знать, потому что ей четыреста с лишним лет.

Началась история этого сыра с того, что в шестнадцатом веке португальские миссионеры привезли в Индию технику кислотного створаживания. Индийцы, не знавшие сычужных ферментов, обрадовались и за четыре столетия довели дело до совершенства. Принцип простой: нагреть молоко до девяноста градусов, влить что-то кислое — лимонный сок, уксус, можно кефир, — и белок, денатурируя, свернется в хлопья, отделяясь от сыворотки. Потом отжать через марлю, положить под пресс на сорок минут…

…и вуаля! Получится замечательный мягкий белый сыр. Чуть пресноватый, но вкусный и питательный. Такой, который можно чуть обжарить на сковороде с той же куркумой (которая, как я уже рассказывал, снижает воспаление, нейтрализует свободные радикалы и стимулирует желчеотделение) или покрошить в салат.

Начал я с того, что нагрел молоко, помешивая деревянной ложкой. Ложка была длинной, с обгрызенным краем — Анатолий, или его бабка, видимо, пользовался ею лет тридцать.

Потом, когда поверхность запарила, влил полстакана кефира, купленного в магазине, и выжал для верности пол-лимона.

Крупные белые хлопья пошли сразу, и я убавил огонь, глядя на то, как прозрачная желтоватая сыворотка отделяется от творожной массы.

Размешав, я снял кастрюлю с огня и вылил ее содержимое в дуршлаг, выстланный марлей. Сыворотка сразу ушла вниз, а белая зернистая масса осталась на ткани.

Вспомнилось, что в моем детстве мать варила творог вот так же. На кухне нашей коммуналки на Басманке, в алюминиевой кастрюле с черным пятном на дне. Я маленький стоял рядом, и она давала мне пробовать теплую, кисловатую сыворотку из кружки — с мягким привкусом, который я потом не встречал нигде и никогда.

Я уложил узелок с творожной массой в дуршлаг, поставленный на кастрюлю, сверху прижал его небольшой доской, а на доску водрузил принесенный с улицы кирпич, который обернул в чистую тряпку.

Все. Теперь просто выждать около часа.

Пивасик, наблюдавший за завтраком с карниза, произнес с укоризненной интонацией:

— Семки гони! Ю ма хо!

Я бросил ему горсть семечек из корма для попугайчиков, допил свой ароматный ройбуш и пошел одеваться.

Панир остался под прессом, Валера — на подоконнике, а на люстре засел Пивасик, яростно клокочущий:

— Матушка-земля!

Сегодня меня ждали Венера и Чукша, но я, пока было время и панир доходил, решил сходить в больницу проверить Настасью Прохоровну и вернуться.

Пошел пешком и в больнице, здороваясь с коллегами, направился сразу в палату Кужбаевой.

Лариса Степановна зашла вслед за мной и передала общий анализ крови пациентки.

Пока я его изучал, Полина Фролова, менявшая капельницу, проверила температуру и обеспокоенно посмотрела на нас.

— Тридцать семь и четыре, — сказала она.

Субфебрилитет. Первое послеоперационное повышение температуры — момент, когда все невольно напрягаются, потому что за безобидными тридцатью семью и четырьмя десятыми может скрываться что угодно: от нормальной послеоперационной реакции до начинающегося перитонита.

— Шов?.. — тихо спросила Лариса Степановна, и я понял, что она думает о том же, о чем и я.

— Послеоперационная реакция, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Норма для ее лет. Организм реагирует на травму тканей. Все в порядке.

Но сам я, конечно, был напряжен.

Подошел к Настасье Прохоровне, осмотрел повязку — она была сухая, чистая и без каких-либо признаков пропитывания. Живот при пальпации оказался мягким, без защитного напряжения, без симптомов раздражения брюшины. Дренаж — тоже чистый, без примеси кишечного содержимого и мутного выпота. Все, по существу, указывало на то, что температура — именно реакция, а не осложнение.

Впрочем, я не стал полагаться только на руки. Система подтвердила и результаты анализа крови, и то, что я надеялся увидеть:

Контрольная диагностика.

— Перитонеальные симптомы: отсутствуют.

— Лейкоцитоз: умеренный (11,2 × 10⁹/л).

— Дренажное отделяемое: серозное, без патологических примесей.

— Зона ушивания: без признаков несостоятельности.

Вот теперь можно было выдохнуть: ни перитонита, ни несостоятельности швов. Обычная лихорадка первых суток, которую пожилой организм выдает в ответ на хирургическую агрессию. Причем лихорадка предсказуемая, объяснимая и, скорее всего, кратковременная.

Настасья Прохоровна тихо лежала, глядя на меня, но вскоре не выдержала и спросила:

— Доктор, а правда, что, если температура, значит, организм борется?

— Правда, — сказал я. — Именно это и происходит. Температура — это ваша иммунная система, которая работает, Настастья Прохоровна. Тридцать семь и четыре не повод для тревоги.

Она кивнула и облегченно закрыла глаза.

— Лариса Степановна, — обернулся я, — температуру проверяйте, пожалуйста, каждые четыре часа. Общий анализ крови к вечеру. Если к завтрашнему утру не снизится — расширим обследование. Пока наблюдаем.

Лариса Степановна записала назначение. Фролова молча поправила капельницу, и я заметил, как она чуть расслабила плечи — видимо, тревога за пожилую пациентку ее отпустила.

Выходя из палаты, я столкнулся с Ачиковым. Он стоял в коридоре с историей болезни в руках — видимо, шел к Настасье Прохоровне — и, увидев меня, замер на полушаге.

— По Кужбаевой все в норме, — сказал я нейтральным тоном. — Субфебрилитет послеоперационный. Назначения в карте, контроль температуры каждые четыре часа.

Ачиков кивнул, не поднимая глаз. Открыл карту, полистал, закрыл.

— Лейкоциты? — спросил он сухо, и, к собственному удивлению, я не услышал в его голосе ни вызова, ни яда, а только профессиональный вопрос.

— Одиннадцать и два. Укладывается в норму первых суток.

Он молча принял информацию и прошел мимо в палату. Я посмотрел ему в спину и подумал, что это, пожалуй, первый наш разговор за полтора месяца, в котором не было подтекста, ни второго дна, ни третьего. Просто два врача — один передал другому информацию о пациенте. Как и положено.

Впрочем, обольщаться я не собирался. Ачиков оставался Ачиковым, к сожалению.

Вернувшись домой, я сделал завтрак.

Первым делом нарезал еще теплый панир толстыми ломтями и быстро обжарил на сухой сковороде до румяной корочки, чтобы внутри остался мягким. В конце бросил щепоть куркумы и черного перца, просто ради цвета и запаха.

Пока сыр доходил, крупно порубил огурец, помидор и пучок укропа, плеснул оливкового масла и чуть посолил. Получился самый стандартный и, пожалуй, популярный в нашей стране салат.

К паниру добавил ложку кефира и горсть подсушенных на сковороде овсяных хлопьев — это мои углеводы вместо хлеба.

Ну а чай у меня уже был, но я все равно заварил свежего ройбуша, добавив лист мяты.

Получилось мало того, что офигенно вкусно, так еще и очень полезно: белок, зелень с витаминами, кальцием, фосфором и калием, немного полезных жиров.

Потом я собрался, сел в машину и поехал в Чукшу. До амбулатории по утреннему морозу добрался минут за десять, ехал осторожно из-за тонкого ледка на дороге. По пути наслаждался шикарными пасторальными видами — березы в белых воротниках инея по обочинам, темный ельник по сторонам и дым из деревенских труб, поднимающийся ровными столбами в безветренное ослепительно-синее небо.

Я подъехал к амбулатории в Чукше и вошел. Венера сидела за компьютером, на моем месте, пила кофе и что-то старательно набивала на клавиатуре. При виде меня она ойкнула, извинилась и сказала:

— Я сейчас, только сохраню…

— Да нет, Венера Эдуардовна, занимайтесь своими делами. До начала рабочего дня еще времени целых пятнадцать минут, — сказал я. — Я просто чуть раньше приехал. Хотел со Стасом связаться, посоветоваться.

— А что случилось?

— Да вот решили Борьку еще на месяц оставить в больнице, — нашел я самую насущную и в то же время нейтральную тему для разговора. Все-таки после ночи с Анной почему-то чувствовал себя виноватым перед Венерой.

— В больнице? — удивилась она.

— Ну да. Потому что ну куда его отдавать?

— Очень правильно! Я, кстати, видела, как вы приезжали со Светланой Марковной, осматривали Райкино жилье, — со вздохом сказала Венера. — Жалко ее.

— Как она там, в КПЗ? — спросил я. — Не знаете?

— Ну почему не знаю? Я им пироги вчера вечером носила. С творогом.

— Пироги им? — Я аж вытаращился на нее.

— Ну да, там же Тимофей мой тоже сидит. Все-таки, как бы там ни было, он мой брат, — сказала Венера и печально вздохнула.

— Ох, Венера, Венера. — Я сокрушенно покачал головой. — Вам бы сейчас сепарироваться от брата и дать ему возможность самому как-то начать выправлять свою жизнь. Не надо за него все решать. Иначе будет то, что сейчас есть.

— Да, я знаю это, — сказала Венера и покраснела. — Просто пекла дома пироги и подумала, зачем мне их столько, вот и отнесла им. Стас жаловался, что кормить их надо. Ну, вот я и…

Она развела руками и молча сделала печальное лицо.

И что тут скажешь?

— Стас обещал их продержать пятнадцать суток, — начал рассуждать я. — Поэтому раньше времени не выйдут. И как с Борькой можно было поступить по-другому, я ума не приложу.

— Все правильно вы сделали, — горячо согласилась Венера. — Потому что в детский дом его забирать еще нет оснований. В какой-то детский центр распределить, так они там дерутся, это тоже не дело. Он все-таки хороший мальчик. А что, больше вариантов нет?

Я рассказал ей про бабку Пелагею, и Венера побледнела.

— Да, это проблема. Я слышала о ней и даже несколько раз видела, она на демонстрации в прошлом году выступала. Но как здесь быть, я не знаю.

— Понятно, — сказал я.

Еще оставалось время, и никто из пациентов не пришел, поэтому я спросил:

— Слушайте, вот по поводу санатория мне тут совет шепнули, ну, только между нами, что нужно пообщаться с неким Карасевым. Дед Элай посоветовал, кстати.

Девушка сделала большие глаза.

— Венера, вы знаете его? — спросил я.

Она отвела взгляд и, потупившись, тихо сказала:

— Нет.

— Точно не знаете? Или все-таки немного знаете?

Венера промолчала, только уши покраснели.

— Венера Эдуардовна, — сказал я, — я же вижу, что вы в курсе дела. Расскажите мне про этого Карасева. А то, кроме вас, мне больше и посоветоваться ведь не с кем. Идти вот так, не зная, что это и кто это, как-то глупо.

— Надо идти, — неожиданно выпалила Венера, резко нахмурившись. — Тут даже рассуждать нечего. Вам же дед Элай сказал два дня назад сходить, почему вы до сих пор не пошли?

Она это произнесла таким тоном, что я аж опешил.

— Ну ничего себе. — Я почувствовал раздражение. — Еще я к бандитам на поклон не ходил. У меня, между прочим, была сложная операция, потом я ездил в Казань. Так-то у меня много своих вопросов.

— Извините, Сергей Николаевич. — Венера вспыхнула и вдруг яростно выпалила: — Но Карасев не мелкий бандит!

— Да мне хоть крупный, хоть самый крупный, — упрямо возразил я. — Вы знаете, в моей предыдущей деятельности приходилось воевать и с большими бандитами типа Хусаинова, и с бандюками поменьше, типа Михалыча. И ничего, все они люди. У всех свои проблемы. И каждый может включить человечность, — сказал я. — Поэтому, какой бы бандит Карасев ни был, я все равно к нему сейчас бежать не буду. Банально, потому что мне некогда.

— Карасев не бандит, — проникновенно и упрямо повторила Венера. — Сергей Николаевич. Вам надо обязательно сходить к нему! Сегодня же. Давайте сделаем так: вы прямо сейчас, у вас же своя машина есть, езжайте к нему. А я, если что спросят, скажу, что вы пошли, да к тому же к Стасу, например. Или еще что-нибудь придумаю. Если прям что-то важное случится, я вам позвоню по телефону. Тем более вы на машине, это все быстро.

Я упрямо расселся на стуле и вставать не собирался.

— Вы знаете, Венера Эдуардовна, что-то меня настораживает такая ваша позиция. Вы не хотите объясниться? Если он не бандит и тем более не глава администрации, то с чего мне к нему бежать?

Венера замялась, но потом все-таки твердо сказала:

— Карасев не просто… Понимаете… Он главнее, чем даже глава администрации. И он не бандит. Он старейшина нашей общины. Но это не просто так… это выбирается лучший человек среди нас. А еще он хранитель священных мест.

— Шаман? — ошеломленно переспросил я.

— Нет, шаманы камлают, а он хранитель священных мест…

И Венера так плотно сжала губы и опустила голову, что я понял: больше от нее ничего не добьюсь. Но все же даже того, что она сказала, уже было достаточно, чтобы сделать выводы.

Итак, у них здесь своя община, марийская. И среди них есть негласный лидер. Теперь все сразу встало на свои места. Что ж, это была вполне убедительная информация. Надо идти.

— Спасибо, Венера Эдуардовна, за аргументацию, — сказал я, поднимаясь со стула. — Убедили. Как вы думаете, сейчас удобно будет к этому Карасеву подъехать?

— Да, конечно. Он всегда в пять утра встает, еще до рассвета.

— А как его зовут? — спросил я.

— Филипп Петрович.

— Ну хорошо. Где он живет?

Венера продиктовала мне адрес, и я поехал к Филиппу Карасеву.