Единые души

Глава семнадцатая

Большой Бал мероприятием был традиционным. Разодетые в красивые, по мнению окружающих, одежды, Ваня и Марья готовились выйти из кареты прямо в бальный зал, начинавшийся сейчас почти у входа. Хода в другие помещения во время Бала не было, потому что Яга жила очень долго и знала все уловки юных влюблённых, не вошедших в пору зрелости.

Зал представлял собой огромную комнату, сравнимую с обзорной галереей станции, где проходили общие построения в мире, которого уже нет. Зеркальная поверхность стен делала зал ещё больше визуально, отчего Ивану пришлось прикладывать усилия для оценки его реальных границ. Играла тихая музыка, успокаивая поднявшееся волнение, цеплялась за его руку Марья, а Милорада с Владиславом шли позади, давая возможность своим детям прийти в себя.

— Что сейчас будет? — обернувшись, поинтересовалась девочка.

— Прибудет царская семья, — ответила ей мама. — Царевна Милалика скажет своё слово, после чего начнутся танцы. Обычно происходит так.

— Ага-а-а… — протянула Марья, вернув затем голову в каноническое положение.

Намёк напарницы Иван понял, отводя её поближе к стене. Несмотря на всё прошедшее время, им обоим было в такой толпе несколько дискомфортно. Люди всё прибывали, и хоть никто близко не приближался, но было чуточку не по себе именно от обилия людей разных возрастов. Не от факта, а от разной одежды, переливающейся и бликующей в освещении зала.

Освещение, кстати, было необычным — будто прожектора смотрели на центр, при этом светилась вся поверхность потолка, что удивляло неимоверно. Дети разных возрастов двигались внутри, перемешиваясь, так что от сверкания одежд становилось больно глазам, поэтому Ваня и Марья почти одновременно применили чары фильтра зрения, неожиданно сработавшие. Оба называли колдовство привычно магией, хотя именно магия в Тридевятом не работала, и угадать, что сработает, а что нет, было невозможно. Но именно эти чары притушили яркие краски и отблески, отчего возникло ощущение, что зал погрузился в полумрак. Это дарило ощущение комфорта.

Прибывшая царская семья удивляла даже не богатством одежд, а тем, как они несли себя. В центр зала прошли абсолютно уверенные в себе взрослые, что вызывало у Марьи и Ивана желание держаться поближе к ним. Но эти свои мысли оба быстро подавили, понимая, откуда они появились — из прошлого.

— Мы приветствуем вас всех на традиционном балу в честь начала нового учебного цикла, — произнесла царевна Милалика.

Она была очень похожа на своё изображение в книге, а ещё Марья чувствовала, что уже видела эту женщину, но вот когда и где, не могла припомнить. Зато Алёну узнала моментально, радостно ей улыбнувшись и получив в ответ такую же лучистую улыбку. Царская семья была многочисленной и очень разной, будто демонстрируя, что здесь рады всем, а речь царевны дарила уверенность и ощущение тепла, даже учитывая, что Марья не вслушивалась в слова.

— Да начнётся бал! — эти слова завершили речь Милалики, и тут же заиграла какая-то очень нежная, ласковая музыка, под которую хотелось танцевать.

— Пойдём? — пригласил чувствующий настроение напарницы Иван.

— Пойдём, Ваня, — согласилась она.

И в следующий момент, казалось, всё исчезло для напарников, ещё не понявших суть своих чувств. Сначала тихая, медленная мелодия постепенно усиливалась, становясь пронзительнее и ярче. Вот она ускорилась и стала триумфальной. Под эту музыку в зале кружились пары, но особенно выделялась одна — мальчик и девочка лет двенадцати будто светились, затмевая освещение зала. Двое детей, сейчас совершенно не выглядевшие, как дети, кружились, вальсируя под торжествующую музыку. Их движения были мягкими, отчего казалось, что Ваня и Марья летят над поверхностью. Глядя на это кажущееся чудом единение двоих, царевна Алёна хлопнула в ладоши одновременно с торжеством мелодии.

Вот музыка стала ещё ярче, быстрее, и сверху, кружась, полетели лепестки цветов, очень напоминавших розы, хотя этого названия подростки и не знали. Лепестки летели, укрывая танцующую пару, отчего остальные замирали в движении, глядя на этот невозможный, будто светящийся ярким светом дуэт. Музыка всё не кончалась, а Иван и Марья просто говорили языком танца, показывая, как важны они друг для друга…

То тихая, то торжествующая, очень красивая мелодия на три такта то ускорялась, то замедлялась… Все замерли в бальном зале Школы Ведовства, наблюдая невозможное чудо. Никакие слова не нужны были в этот момент, лишь голос музыки и язык танца звучал в этом месте, где для них не было уже никого. Ни людей, ни стен, ни самого мира, только они — и кружащиеся лепестки цветов… Вот музыка начала медленно затухать, готовясь прерваться. И в тот самый момент, когда звучали последние ноты, и Ваня, и Марья одновременно поняли, что хотела им сказать мама, объясняя, что такое «любовь». Это бесконечное чувство единения объясняло всё. Медленно остановившись с последними тактами волшебной музыки, подростки замерли, вглядываясь друг другу в глаза. И будто завершающий штрих, прозвучало в тишине бального зала сказанное в унисон: «Я люблю тебя!»

Тишина, павшая на всё вокруг, разорвалась дружными аплодисментами. Марья в изумлении огляделась, возвращаясь в реальность, а им искренне аплодировали, радуясь… за них? Немного ошарашенные подростки сразу же попали в объятия родителей, к которым присоединилась и Алёна.

— Это просто невыразимо, — призналась царевна. — Глаз оторвать невозможно было от вашего сияния.

— Но что случилось? — удивилась Марья, ничего не помнившая с момента, когда Ваня её вывел под музыку почти в центр зала.

— Я не опишу, наверное, — покачала головой Милорада. — Это просто невозможно описать, дети.

— Чудо случилось, просто чудо, — погладила их Алёна.

— Вот, Кикимора, видишь их? — голос Яги раздался совсем рядом. — Если они у тебя берёзку на уроке обнимут, столицу сама отстраивать будешь, поняла али нет?

— Всёё поняла, матушка! — клятвенно заверила директора Кикимора Александровна, с опаской глядя на Марью и Ивана. — Надо же, силы какие…

— Единые души сильнее даже истинных, тебе ли не знать? — хмыкнула в ответ легендарная нечисть, напутствуя. — Ладно, веселитесь, дети…

И снова звучала музыка, чтобы подарить чувство полёта, и это яркое, просто невозможное единение двоих, доселе не представлявших, что подобное вообще возможно.

После танцев были и разговоры, правда, медленно приходящие в себя Иван и Марья в них участия не принимали, ловя отдельные фразы слева и справа. Смысл этих фраз, да и разговоров, от них ускользал, но мальчик на всякий случай запоминал. Здесь же, у длинного стола, можно было и перекусить, и попить чего-нибудь освежающего, чем подростки разных возрастов и пользовались, делясь сплетнями.

— Люди бают, конёк-горбунок белены объелся, — раздался девичий голос слева.

— Ой, да это и не тайна совсем, — вздохнул кто-то взрослый. — Он давеча кричал, что Горынычу морду набьёт, только не мог решить, какую.

— А ещё говорят… — вклинился в разговор юноша лет четырнадцати.

Было в этих разговорах что-то тёплое, хоть и абсолютно непонятное. Чувства одиночества от непонимания при этом почему-то совсем не возникало, и это надо было обдумать.

После подобного бала идти в школу страшно уже не было. Ощущение, подаренное танцем им обоим, оставалось с Марьей и Иваном. Даже дома они чувствовали это единение, будто возникшее на балу. Поэтому притихшие подростки напряжённо думали.

— Мама, — обратилась к Милораде Марья, — я на балу сказала Ване, что люблю его. Но вдруг это неправда? Можно это как-то проверить?

— Как ты хочешь это проверить? — не понял Владислав.

— Ну, может, к лекарям сходить, они же должны признаки знать… — не очень уверенно сообщила любимая дочь.

— Это правда, малышка, — вздохнула мама. — Любому видно, что это правда, мои хорошие. Так что у тебя есть любимый, а у него — любимая.

— Так, — деловито произнёс Иван, — надо терминологию подучить!

Они были в чём-то очень забавными, иногда ведя себя, как только познающие мир вокруг себя дети, а иногда очень по-взрослому глядя на вещи, поэтому угадать, какой ответ будет воспринят правильно, возможности не было. Но, тем не менее, этот бал стал, пожалуй, переломной точкой в отношении подростков друг к другу, и это очень хорошо видела Милорада. Более явно проявились нежность, ласка… Забота была и раньше, но теперь оба е ребенка отлично чувствовали друг друга, поэтому всё чаще в речи появлялось «мы». И это не могло не радовать.

Привыкая к тому, что они теперь не «напарники», а «любимые», хотя слово означало для обоих лишь смену терминологии, Марья и Ваня готовились к школе. В основном нужно было подавить подсознательные реакции, о которых оба знали, видимо, ассоциация со школой и у реципиентов по какой-то причине была не очень. Однако прошло немного времени, и пора было решать — идут они в школу или же подождут ещё с полгода.

— Незачем тянуть, — решил Ваня, Марья же просто кивнула.

— В первые дни, — наставляла их Милорада, — сумки вам не нужны, всё, что нужно, выдадут в школе.

— Ну это понятно, — подростки другого и не знали.

— Так было не всегда, — покачал головой Владислав. — Одно время надо было покупать всё самим, но Милалика распорядилась по-иному.

Эта информация удивила Ивана и Марью. Не тот факт, что всё выдавалось в школе, — для обоих подобное было нормой — а то, что царевна об учениках подумала. Это воспринималось на уровне: «Киан говорят о подгузниках агров», хотя и киан, и агры стали историей, что радовало просто до невозможности. Каждое утро и каждый вечер подростки не уставали благодарить судьбу за то, что никаких киан здесь не может быть даже теоретически.

— Тогда поехали, — предложил Ваня утром после завтрака.

— Ага, — кивнула Марья, отправляясь к ожидавшей их карете, а Милорада по традиции осталась дома.

Она, конечно, беспокоилась о детях, решив подъехать к школе чуть позже. Одно дело говорить, совсем другое — ощущать. Первые уроки как раз посвящались царству, да и всему миру, что для Милорады было естественным, но вот как её дети это воспримут — ещё тот вопрос.

Карета двигалась в общем потоке, время от времени обгоняемая идущими по правой стороне дороги самоходными печами. Сам вид печей, свободно и с довольно большой, по сравнению с каретой, скоростью двигавшимися вдоль дороги, как из книги с картинками, убеждал, что вокруг просто волшебная сказка, а всё страшное давно закончилось. Поэтому Марья о плохом не думала, постепенно успокаиваясь.

— Вот и школа, — задумчиво заметил Иван, разглядывая довольно высокое по сравнению с городскими постройками здание. — Что нас ждёт там?

— Главное, что кураторов нет, — ответила ему Марья и добавила, как только карета затормозила. — Пошли?

— Пошли, — кивнул Ваня. — У нас сначала устройство мира, насколько я помню.

— Вот и узнаем, — хихикнула его любимая.

Взявшись за руки, подростки двинулись в холл школы. Широкая лестница, насколько Иван помнил из прочитанного в книге, вела на самый верх, кто знает, как это было организовано, но туда им было не надо. Поднявшись по белой каменной лестнице на второй этаж, за руки подростки повернули налево. Им нужен был третий кабинет от входа, выдававший себя открытой дверью, у которой никого не было.

Едва войдя, Иван осмотрелся, безотчётно страхуя Марью. Опасности на первый взгляд не было, поэтому он чуть расслабился. В классе сидели и стояли человек десять учеников, но вот возраст у них был даже визуально разный. Что это значит, он знал — классы делились по уровню знаний, а не по количеству прожитых лет, поэтому возраст у ничего ещё не знающих детей мог быть всяким.

— Привет, — хором поздоровались двое близнецов, выглядящих, как «медведь», которого Ваня видел на картинке. — Мы — Муромцы, а вы?

— Марья, — представилась девочка, — И Ваня, — показала она рукой на своего «любимого».

— Иван да Марья, — протянул девичий голос.

Обернувшись, Марья увидела одногодку, одетую в красивый сарафан. Глаза её, сиявшие синевой, внимательно сейчас смотрели на них с Ваней, а по лицу блуждала улыбка. Ещё пока не представившаяся девочка что-то хотела сказать, но порог кабинета переступил учитель, что Иван увидел моментально, прикрывая собой Марью.

— М-да, — произнёс вошедший взрослый. — Что же, присаживайтесь. Зовут меня Мефодий Игоревич, вас всех я знаю, так что рассаживайтесь и поговорим мы с вами о мироустройстве.

Скорость, с которой ученики расселись, Ивана не удивила, но вот то, что они это делали с улыбкой, успевая перекинуться парой слов, а учитель ждал, было чем-то опять же сказочным. Вообще ждущий учитель — это… В голове не укладывалось, конечно.

— Итак, — заговорил Мефодий Игоревич, когда все расселись. — Мы поговорим о мире Русь и царстве нашем Тридевятом, несмотря на то что оно единственное. Кто знает, почему царство и мир зовутся по-разному?

— Так всегда было! — возмущённо, но также хором, заявили Муромцы.

— Было, — согласно кивнул учитель. — Но почему? Никто не знает?

Марья от этих ноток в голосе Мефодий Игоревича против воли сжалась, поэтому Ваня прижал её к себе, а учитель подошёл к их парте, присаживаясь на корточки, чтобы сравнять взгляды, и негромко заговорил с ней.

— Марья, — обратился он к девочке, — не надо пугаться. Здесь никто никогда не сделает тебе больно или плохо.

— Оно само… — всхлипнула не удержавшая себя в руках Марья.

Мефодий Игоревич принялся мягко объяснять, почему его бояться совсем не надо, при этом придумывал какие-то очень смешные причины, отчего девочка совсем скоро заулыбалась, отпустив свой страх. Но и учителю, и Ване было понятно — ничего не закончилось.