Если бы ты любил

Эпилог

Эка

— О чем думаешь? — раздается интимный шепоток на ушко, и тут же горячая ладонь ложится на мой немного выступающий уже живот. Задержав взгляд на нашей с Алишером малышке, восседающей на руках у деда — моего деда, который уже не в первый раз прилетел в Дубай, оставив ненадолго свою станицу, — оборачиваюсь к мужу:

— Вспоминаю, как ты пять лет назад сделал мне тут предложение.

— Я так и думал. А что означает твой тон? — улыбается. За последние пять лет в Алишере многое изменилось. Он возмужал, успокоился, заматерел. Но его улыбка осталась прежней.

— Меня до сих пор смешит то, как это было, — хихикаю я и в ответ на недоуменный взгляд с охотой поясняю: — Ты не помнишь, да, как сформулировал? «Эка, выходи за меня!» — не очень хорошо парадирую его голос.

— Ну да. А что не так?

— Обычно это вопрос, Алишер. Ты же мне просто велел. Да-да, именно так это и прозвучало, — смеюсь. В этот момент жираф забирает ветку из маленькой ручки Сури. Она с визгом оборачивается к нам:

— Мама! Папа! Вы видели?!

— Да. Ты умничка.

— И я! И я! — начинают галдеть племянники и племянницы, и черт его знает, какими еще кровными узами связанные с нашей семьей дети. За нами увязался целый детский сад, а родители мелюзги были только рады сбагрить своих чад хоть кому-нибудь. Невестки Алишера вместе с его замечательной матерью решили отправиться на шопинг перед торжеством, на которое мы все здесь и собрались — пятидесятилетие моего отца. А у их мужей были назначены какие-то деловые встречи. Хорошо хоть дело происходит зимой, и на улице комфортные двадцать три, а не те памятные сорок семь! Впрочем, кому я вру? Я дико кайфую от того, что стала частью огромной дружной семьи. И все равно мне, какая температура…

— Хочешь сказать, что я излишне самонадеянный? — возвращается к нашему разговору Байсаров.

— Я? — хмыкаю. — Да ни капли. Ты же знаешь, я всегда мечтала, чтобы мне сделали предложение в стиле «не вздумай отказаться».

— Вот видишь, — удовлетворённо тянет он, кладёт ладонь мне на талию и притягивает ближе. — Я сразу понял, как с тобой надо обращаться. Подобрал, так сказать, ключик.

Пока до нас никому нет дела, Алишер ведет бедрами. А там не ключик, там, блин, что-то серьезнее.

— Пошляк! — хохочу я.

— И что? Именно такого ты меня и любишь.

— Да. Очень тебя люблю...

Он прижимает меня еще сильнее, будто это всё, что ему нужно услышать. А Сури уже зовёт нас снова:

— Мама! Папа! Он опять съел всю мою веточку!

Алишер смеётся:

— Пойдём, жена. Спасём ребёнка от жирафа-обжоры.

Я накрываю его руку своей, ощущая движение нашего второго малыша. Какими бы молодыми мы не женились, как бы не планировали, уподобившись среднему брату Алишера с женой пожить сначала для себя, нас хватило ровно на год. А потом как-то синхронно в нас возникло ощущение, что будет еще лучше, если нас все же станет немного больше. Три месяца активных усилий, за время которых, вы не поверите, я даже успела поймать некоторую панику, и вот тест показал заветные две полоски.

Шок! Неверие. Страх. Восторг. Меня посетили все чувства сразу. И хотя мы вполне осознавали, что делаем, и к чему это ведет — на какой-то миг вернулось сомнение — может, не стоило с этим спешить? Мы такие еще молодые! Но и оно долго не продлилось. Растворилось в любви мужа, заботе близких, радости и поддержке всех вокруг. Даже из моей матери, на удивление, получилась вполне сносная бабушка. Скрепя сердце она позволила называть себя так. Думаю, матери просто нравилось, когда на детской площадке, куда она иногда ходила с Сури погулять, ей делали комплименты и говорили, что она вполне могла быть ее мамой, а не бабушкой. Ей это льстило.

С отчимом они, кстати, помирились, чему я страшно рада. Это вполне искреннее, хоть и эгоистичное чувство, ведь если бы этого не произошло, мать стала бы нашей с дедом проблемой. А так… Пусть ее муж в узде держит. У него это хорошо получается.

К счастью, в семью отца матери хода не было. А вот на праздники, устраиваемые Байсаровыми, ее звали. И я все время была настороже, боясь, как бы она чего не отчебучила. Впрочем, зря. Как-то обходилось. То ли мать с возрастом поумнела, то ли побаивалась Георгия Сергеевича, в любом случае, краснеть мне не приходилось.

Кстати, рождение Сури подтолкнуло к активному действию и Адиля с Миланой. Те нашли в своем плотном рабочем графике время на ребенка. Из-за этого Адиль весьма скрупулёзно подходил к выбору картин, которые брал в работу. А учитывая, насколько талантливым парнем был средний брат Алишера, неудивительно, что его фильмы отметились кучей призов на самых разных кинематографических фестивалях. И не только его. Милана тоже получила свою статуэтку как художник по костюмам.

Адам с Лейлой остановились на четверых и, как и мы с Алишером, совмещали родительство с работой в порту на радость моему свекру. Тот, конечно, продолжал руководить бизнесом и на пенсию не собирался, будучи, в общем-то, еще совсем молодым мужчиной. Но, прикрыв тылы за счет таких помощников, он все же в значительной мере себя разгрузил и жил свою лучшую жизнь с любимой женой, дочкой… и всеми нами.

Сначала я его немного побаивалась. Вахид производил впечатление жесткого, непримиримого человека. Его аура подавляла… Но со временем он стал открываться с других сторон. Должно было пройти какое-то время, чтобы он подпустил меня ближе. Сейчас у нас отличные отношения. Он ценит меня как специалиста и любит как дочь. Я смеюсь до колик в животе над его грубоватыми шуточками, на пару с Лейлой сглаживаю, когда он благим матом орет на производственных совещаниях, и с умилением наблюдаю за тем, с какой любовью он относится к свекрови. Я была в полном шоке, когда однажды Алишер мне рассказал, что они разводились!

— А можно мы еще козочек покормим? Мам, можно?! — возвращает меня в настоящее голос Сури. С сомнением кошусь на часы.

— Дети, нам еще приводить себя в порядок. Потому как, что?

— У дедули день рождения!

— Точно. Ты не потеряла свой подарок?

Вчера вместе с няней Сури делала деду подарок — открытку, которую она подписала на трех языках. В том числе и на арабском! Взрослея в мультикультурной среде, Сури с малых лет проявила недюжинные способности.

— Нет. Я спрятала его в коробочку с бабочкой.

— Вот это да!

— Так можно мы покормим козочек?

— Если только очень быстро, — смеется Алишер, который никогда ни в чем не может отказать дочери. Я хмурюсь — мы с ним договаривались, что мои решения им не будут оспариваться. Он покаянно вытягивает руки по швам и глядит на меня глазами кота Шрека.

— Убью! — комментирую я. — Дедуль, ребят, еще кружок, и выходим!

В итоге кое-как удается собрать нашу братву в три любезно предоставленных нам минивэна и доставить их к месту проживания. Впрочем, к нашей компании присоединились два парня, которые живут совсем в другом доме… Пару лет назад двоюродному деду Алишера — Хасану — предложили должность посла в Арабских Эмиратах. Они с женой подумали недолго и согласились. Алла — жена Хасана и одновременно с тем мать Миланы и вверенных нам близнецов, назначила управляющего в свои магазины, а сама сосредоточилась на закупках. Дубай был для этого идеальным местом — здесь заключались все более или менее важные сделки. Она осталась при своем интересе, сохранила бизнес, и получила возможность исполнить свою мечту — пожить где-то за границей. Все были счастливы. И семейные связи, поскольку мы все здесь бывали по сто раз в год, ни капельки не прервались.

Только мы останавливаемся у отцовского дома, как замечаем припаркованный чуть дальше мерседес на дипломатических номерах.

— Эй, ребята, смотрите. Это за вами, наверное, машину прислали? — окликаю близнецов.

— Папа! — визжат мелкие. Я перевожу взгляд в окно и реально вижу господина посла собственной персоной. Хасан неисправим. Он может строить какую угодно карьеру, но для него жена, дети — на первом месте.

Высыпаем из машин во двор. Хасан окидывает нашу ораву смеющимся взглядом, машет нам, здоровается за руку с мужчинами и торопит сыновей.

— У меня еще пара встреч до вечера, — объясняет свою поспешность. Алишер понимающе кивает.

— И ты говоришь, что это я сумасшедший папа. Посмотри на Хасана.

— Ты тоже сумасшедший, — улыбаюсь я. В этот момент пространство разрывает павлиний крик. Я вздрагиваю. Алишер тихонечко матерится.

— Кажется, я знаю, какой подарок понравится твоему отцу на сто процентов. Сверну шею этой тупой курице — вот он будет рад!

— Может, павлин скоро помрет своей смертью, — ухохатываюсь я, распределяя по старшим девочкам их младших братиков и сестричек. Взрослые еще не вернулись. Хотя уже вроде пора.

— Да?! Знаешь, сколько павлин живет в неволе?

— Понятия не имею!

— А я посмотрел. Двадцать лет. И это в среднем.

— Я слышала, что на прошлой неделе к нему приезжал ветеринар. Думаю, этот протянет дольше.

Так, смеясь, идем в отведенные нам покои. Сури в своей среде — ей нравится наряжаться, тыкать в маленький носик пуховкой от пудры и чихать. Настроение у меня прекрасное. Малыш — это сын, мы уже знаем, толкается. Алишер в повязанном на бедрах полотенце занят укладкой волос — я над ним посмеиваюсь. Он корчит рожи… Сури капризничает, что ей нужно поспать перед праздником. Ни в какую не хочет угомониться. Срабатывает только хитрость — я прошу ее уложить хотя бы зайку с мишкой. Она ложится рядом, принимается напевать им колыбельную, которую она выдумывает на ходу по типу, что вижу, то и пою. Но буквально через пару минут, естественно, вырубается.

Алишер посмеивается. Сейчас, когда он такой, фиг скажешь, что на работе он неумолимый и жесткий руководитель.

— Как тебе мое платье?

— Ты прекрасна.

Платье действительно прикрывает все, что нужно прикрыть, но красиво подчеркивает фигуру, а драпировка на животе почти полностью скрывает живот. Я привыкла одеваться скромно. Мне это даже нравится. Потому что все нескромное происходит между нами с мужем за закрытыми дверями. И если я и хочу ощутить на себе чей-то оценивающий взгляд, то лишь его. И лишь в таких обстоятельствах.

— Как малыш после перелета? — интимно шепчет мой муженек, поглаживая живот.

— Активен, как всегда, и даже не думай…

— Что? — смеется.

— Ты знаешь, что.

— Ну, хочется ведь, — шепчет.

— После праздника! Если останутся силы… А сейчас ко мне вот-вот придет визажистка… — Стук в дверь прерывает наши нежности. — Я же говорила!

Празднование пятидесятилетия отца начинается ближе к закату — в тот самый час, когда дубайское небо становится персиковым, а золотые тени ложатся на сад, превращая всё вокруг в сказку. Музыканты настраивают инструменты, официанты разносят напитки, и дворцовый двор постепенно заполняется семьями… Всей нашей невозможной, огромной, разноязычной, шумной родней.

Фонтан подсвечен мягким светом, столы накрыты белыми скатертями с тонкой золотой вышивкой, на подносах — всевозможные закуски и любимые блюда отца.

Он выходит к гостям — в строгом национальном костюме, спокойный, собранный, красивый. Его улыбка едва заметна, но глаза… Вот они выдают его настроение. Он доволен. И немного тронут.

Я подхожу, чтобы поздравить отца, когда очередь к нему немого рассасывается. Он — большой ценитель искусства, так что, думаю, ему понравится купленный на аукционе пейзаж одного из отцов-основателей импрессионизма. Отец осторожно проводит пальцами по краю рамки, будто боится испортить. Поднимает взгляд на меня. И я впервые вижу в его глазах то чувство, которое всю жизнь сама искала.

— Мой самый лучший подарок, Эка, — произносит он тихо, — это ты.

Я моргаю. Несколько раз. Киваю. Обнимаю его неловко. Отец замечает и, как много лет назад в ресторане, мягко косится в сторону, будто давая мне время собраться.

Алишер подходит сзади, кладёт ладонь мне на плечо. Сури, выспавшаяся и радостная, бежит к нам с визгом: «Мама! Папа! Смотрите, сейчас будет салют!». Музыка становится громче. Темное небо вспыхивает огнями. Гости хлопают в ладоши. Я незаметно прижимаюсь к мужу, испытывая абсолютное счастье и гармонию с миром.