Фронт и тыл Великой войны

Братские могилы и кладбища

Кого из русских первыми на Великой войне забрала смерть?

История сохранила фамилии двоих военнослужащих — штаб-ротмистра С. П. Рамбиди и вахмистра Пристыжнюка, имя коего до сих пор неизвестно. Считается, что они пали в ходе штурма немецкими войсками Эйдкунена, состоявшегося 22 июля (4 августа) 1914 года. Правда, эта версия, считающаяся официальной, на деле бесспорной не является. Рамбиди служил в 7-й Вержболовской пограничной бригаде, тогда как А. А. Керсновский «зачислил» обоих в 6-ю Таурогенскую[645]. Начальные дни войны до боя за Эйдкунен не обошлись без кровавых стычек с человеческими жертвами. С другой стороны, никто из них не стремился уйти первым…

Из генералов же Русской императорской армии этот скорбный список открыл начальник 3-й отдельной кавалерийской бригады генерал-майор С. П. Ванновский. В составе сводной кавалерийской дивизии бригада со 2 (15) по 9 (24) августа участвовала в крупном набеге в глубь австрийской территории, уничтожив крупный железнодорожный узел Рава Русская и мост через реку Буг у Каменки Струмиловой, но и потери соединения оказались немалыми — порядка 200 павших[646].

Имена произнесены. Однако прежде чем переходить от них к статистике потерь, необходимо коснуться темы погребения павших в бою военнослужащих Русской императорской армии. Оно было подробно описано в «Наставлении о порядке погребения убитых на полях сражений и оздоровления этих полей», обнародованном приказом армиям Юго-Западного фронта № 89 от 10 (23) сентября 1914 года.

Первый же пункт этого наставления гласил: «После боя убитые немедленно предаются земле». Работами по погребению занимались организуемые в частях команды, в которые входили и офицерские чины. Тела павших подбирались и укладывались группами рядом с намеченным местом погребения: офицеры — отдельно от нижних чинов, а неприятельские солдаты — от тех и других. Военнослужащих из одного полка по возможности хоронили вместе, как и убитых в бою со скончавшимися от ран на перевязочных пунктах.

Канун погребения умерших в перевязочном отряде 63-й пехотной дивизии 8-й армии. Галиция, 1914–1915 годы

После того как все тела были собраны, наступал черед их осмотра и опознания начальниками похоронных команд. Те заносили имя, отчество и фамилию каждого убитого в ведомость, что после погребения представлялась корпусному коменданту. Опознание погибших русских фронтовиков было теоретически возможным благодаря личным опознавательным знакам. Они были впервые введены в обиход после утверждения Николаем II еще в 1902 году проекта Устава внутренней службы. Согласно его положениям нижним чинам присваивались личные номера, сменившие недолговечные, часто неразборчивые рукописные и клейменые фамилии на имуществе солдат. Ныне личный номер, наряду с номерами и сокращенными названиями подразделения (роты или эскадрона) и части были выбиты на металлической пластине круглой или восьмиугольной формы размером от одного до полутора вершков (4,4–6,6 сантиметра) — «увольнительном знаке». Название жетонов было обусловлено возлагаемой на них задачей — помогать учету увольнения нижних чинов. В июне 1909 года с утверждением нового Устава внутренней службы их переименовали в личные знаки[647].

Увы, с началом Великой войны на деле даже эти медальоны не гарантировали идентификации павших и не всегда оказывались у солдат при себе в момент гибели. Если установить личность воина было невозможно, то запись ограничивалась названием и номером полка. В ходе осмотра также отбирались оружие, снаряжение и личные вещи — деньги, документы или ценности. Затем их передавали корпусному коменданту, препровождавшему имущество в части, где нес службу погибший. На нем оставляли только мундир или шинель, шаровары с рубахой, исподнее и сапоги. Впрочем, еще в 1914 году на исходе Лодзинской операции очевидец погребения павших воинов обеих армий отмечал: «Все трупы немцев с расстегнутыми на груди мундирами и рубахами, с вырванными карманами, следами грабежа. Кроме того, почти со всех сняты ботинки…»[648]. В начале 1916 года, когда нехватка сапог в действующей армии стала ощущаться много острее, пункт наставления на сей счет был изменен.

Погребение должно было производиться на большом расстоянии от жилищ, колодцев и берегов рек, в идеале на ровной поверхности с сухим песчаным грунтом. Глубина могил предполагала покрытие тел не менее 1½ аршинами (1,07 метра) утрамбованной земли, над которой делалась насыпь высотой ¾ аршина (0,53 метра). В дальнейшем эти нормы были изменены.

На насыпи устанавливались кресты с нанесенным числом похороненных и данными о частях, в которых они служили. Это делалось еще и для того, чтобы впоследствии на могилах можно было воздвигнуть памятники. Генерал Краснов впоследствии вспоминал «низкий, почти равноплечный косой крест, сделанный из двух тонких дубовых жердей. На их скрещении кора снята и плоско застругана. Там химическим карандашем написано… Дожди и снега смыли почти все написанное и видно только: “Казак 10-го Донского казачьего, генерала Луковкина полка… 4-ой сотни… за Веру, Царя и Отечество живот свой положивший… марта 1915 года…”. Я его знал. Это мой казак… В первые бои под Залещиками он был убит у Жезавы. Потом были еще и еще бои под Залещиками. Я проезжал мимо этой могилы в мае 1915 года. Крест покосился и уже мало походил на крест… Надпись выцвела и стерлась…»[649]. Погребения войск противника обозначались столбами с аналогичными надписями.

В каждой из братских могил не могло покоиться больше ста тел, в январе 1915 года это число сократилось до 20. Если захоронения приходились на уклон местности, то могилы окапывались ровиками для отведения дождевой воды. Одновременно с погребением на поле недавнего сражения разводились костры, в которых сгорал собранный мусор и прочие ненужные вещи. Зола служила для засыпки тел в могилах, а кроме того, их предписывалось пересыпать негашеной известью. За соблюдением этих мер вплоть до тщательности засыпки могил следил врач вместе с начальниками похоронных команд. Наконец, для скорейшего оздоровления полей после похорон местному населению рекомендовалось засевать их злаками и травами[650].

Погребение павших в братской могиле близ Сохачева Варшавской губернии. Рисунок с натуры художника И. А. Владимирова, 1916 год

Погребение сопровождалось отпеванием убитых, для чего из дивизионных лазаретов или воинских частей приглашались священники с причтом. Вот как один из полковых батюшек сам рассказывал об этом: «Хоронить убитых большею частью приходится ночью. Всегда совершается отпевание, хотя и сокращенное несколько против обычного, но отпевание. Не лишаем мы христианского погребения и австрийцев. Только над ними поем одно лишь “Святый Боже”, не исполняя всего обряда погребения.

…Мы стараемся по совести и долгу христианскому отдать последнюю дань любви воинам-мученикам возможно благолепнее. Благолепие заключается в том, что отпевание совершается в облачении, а не в одной епитрахили, с кадилом и свечами; усопших покрываем белым полотном, на мученическое чело возлагается венчик, а в руки вкладывается разрешительная молитва. На могилке ставится крестик с соответствующей надписью.

…Погребаем вблизи позиции, примерно в районе штаба (это в 800-1000 шагах от окопов) в сфере самого артиллерийского и даже ружейного огня. Все повозки отведены далеко, остается всего лишь несколько верховых лошадей, а потому все, что необходимо для совершения погребения, панихиды или молебна, как-то: риза, кадило, крест, требник, венчики и грамоты, полотно — все это в особых скатках приторочено к седлу или разложено по кобурам верховой лошади священника. Дароносица, конечно, всегда на груди»[651].

Если в полку насчитывалось более 500 воинов иного вероисповедания, то командир мог пригласить для их окормления духовное лицо соответствующей конфессии. Как сообщал дежурному генералу штаба 8-й армии военный мулла при том же штабе Ашимов, «вследствие неимения в госпиталях штатных мулл погребение умерших нижних чинов магометанского вероисповедания производится не согласно требованию Шариата, что вызывает нравственное угнетение больных и раненых воинов-мусульман». В ответ муллам было разрешено избирать себе помощников из числа нижних чинов[652]. 2 (15) января 1915 года нижним чинам магометанского вероисповедания были Высочайше разрешены отпуск холста для погребения и денег на омовение умерших от ран в военно-лечебных заведениях[653]. Одновременно с этим приобрело резонанс сообщение о бессовестном могильщике в Баку, на станцию Навтлуг близ которого прибывали составы с военнопленными турками. Не всем из них доводилось пережить дорогу из-за ранений и болезней. Умерших неприятелей-мусульман полагалось хоронить по шариату, в братских или индивидуальных могилах, если в казне города имелись средства для этого. Однако ответственные за транспортировку и погребение трупов демонстрировали их прохожим по пути на кладбище, а могильщик не только прикарманивал деньги на омовение и одеяние, но и хоронил по несколько тел в одной могиле. Это возмутило мусульман в Баку, и по их требованию аферист был уволен[654].

Весной 1915-го в столице было создано Всероссийское общество памяти воинов Русской армии, павших в войну 1914–1915 гг., с целью: «Всеми законными способами и средствами охранять и содействовать охранению на полях брани могил Русских воинов, павших в войну 1914–1915 гг. с Германией., Австрией и Турцией, без различия вероисповеданий и национальностей, и сохранить в дальнейшем память погибших жертв долга Родине»[655]. Исследователь Н. В. Родин отмечает, что в архиве этого общества сохранились достаточно полярные оценки состояния прифронтовых захоронений современниками. Согласно одному свидетельству от октября 1916 года могилы благоустроены и имеются данные практически о каждой из них. Другой очевидец, заведующий делопроизводством по сбору военно-исторических документов в 11-й армии капитан М. М. Эфенбах, тогда же высказывался иначе: «При осмотре полей сражений непосредственно вслед за окончанием боевых действий пришлось лично убедиться, что вопрос об уборке с полей сражений тел убитых воинов, погребение их, а также устройство, охранение и регистрация могил в большинстве случаев находится не на должной высоте и заставляет желать много лучшего… Большей частью могилы, даже братские, представляют из себя небольшие холмики, в лучшем случае с крестом и прибитой или просто приставленной дощечкой, с надписью на ней химическим или простым карандашом, кто погребен; а то и малозаметные даже теперь холмики без всякого даже креста, которые, если не принять мер к их охране теперь, будут совершенно сравнены с землей»[656].

Погребение убитых в боях под Якобштадтом Курляндской губернии, 1916 год

Однако павших воинов хоронили не только на фронте, но и в мирном тылу — речь прежде всего об умерших от ран. Не случайно еще на заре войны Александровский комитет о раненых выступил с инициативой устройства братских кладбищ в тыловых губерниях, «дабы такие особые братские кладбища, обсаженные впоследствии деревьями и обнесенные решеткой, служили напоминанием последующим поколениям о жертвах Великой Европейской войны». Император Николай II одобрил ее, а воплощение в жизнь было возложено на земские и городские органы самоуправления. Решение ряда проблем, от выделения площадей под кладбище до учета погребенных, неизбежно тормозило все дело. В Петрограде Городская дума утвердила выбранный для братского кладбища участок в декабре 1914 года, а хоронить на нем тела умерших воинов начали только весной 1915-го. В конце года городская управа отпустила для содержания кладбища 16 125 рублей из 500 тысяч, выделенных городскому голове на военные нужды[657]. В Минске городская управа в декабре 1914 (январе 1915-го) года приобрела у причта Минского кафедрального собора участок земли между Виленским и Долгиновским трактами общей площадью 5 десятин 460 квадратных саженей по стоимости 1 рубль 50 копеек за квадратную сажень, в общей сложности 18 690 рублей (половина суммы выплачивалась сразу же, другая половина — через год после утверждения купчей крепости). Кроме того, город обязался выплатить по 500 рублей за десятину тем арендаторам, чьи договоры оказались ничтожными. Из этой площади под устройство братского кладбища отводилась 1 десятина. По разрешению от губернского правления территорию надлежало немедленно обнести хотя бы временной оградой и нанять необходимое число могильщиков «для рытья могил, подноса к могилам доставляемых на кладбище гробов с покойниками и для содержания братских кладбищ в должной исправности и чистоте». Им же передавался ключ от кладбищенских ворот[658]. Ну а в глубинке умерших воинов хоронили и на братских, и на обычных приходских кладбищах.

Покой в родной земле обретали и погибшие на фронте, если их останки перевозились в тыл. Например, тело погибшего в начале 1915 года капитана 85-го пехотного Выборгского полка И. В. Мамонтова, погребенное на фронте, его супруга решила найти во что бы то ни стало и перезахоронить в Новгороде. Утром 8 (21) марта проститься с земляком-героем пришло множество горожан. Ректор духовной семинарии архимандрит Тихон отслужил первую литию у городского вокзала, и траурная процессия направилась к Антониеву монастырю. Катафалк с гробом сопровождали войска. Лития служилась у каждой из восьми церквей по пути, а также у дома павшего. В Сретенском храме прошло отпевание офицера. Когда гроб опускался в могилу, караул из 107 нижних чинов трижды произвел залп из винтовок. Капитан Мамонтов был посмертно произведен в чин подполковника. К сожалению, его могилы не сохранилось[659].

Из донесения от 3 (16) августа 1916 года командира 6-го эскадрона командиру полка, номер и наименование кавалерийской части неизвестны: «В бою 24 июня под ф[ольварком] Павлиновым Пинского у[езда] Минской губ[ернии] убитые гусары: Шабан и Петухов преданы земле на месте, указанном на кроках»

Подобные инициативы исходили от родных или однополчан павшего, а их рассмотрением занимался отдел военных сообщений ГУГШ. Конечно, непременным условием репатриации являлось нахождение могилы на территории, подконтрольной Русской армии, — в ином случае прошение ожидал отказ. Принятие решения могло быть быстрым, не дольше недели, или растянуться на целые месяцы. В случае, если оно оказывалось положительным, государство оплачивало транспортировку тела по железной дороге — от станции отправления до станции назначения. Прочие расходы (на эксгумацию, приобретение гроба, доставку на станцию и от нее по прибытии) просители должны были покрывать из своего кармана[660]. За выдачей удостоверения для поездки в действующую армию за телом мужа, сына, племянника им надлежало обращаться в канцелярию губернатора, прилагая извещение о смерти родного[661].

Да, в Первую мировую войну существовали и свои «похоронки». Как правило, скорбные извещения наносились на бланки за подписью командиров полков, но со временем в ход пошли и почтовые открытки, заполненные священниками. На малой родине погибшего сельский староста под расписку доводил до сведения его родных трагическую новость, а сама «похоронка» передавалась в волостное правление[662]. Нередким явлением были и письма к родным погибших, составлявшиеся однополчанами. Паче того, без них родственники в мирном тылу могли подолгу оставаться в неведении о судьбе «родных силачей». Ранее я приводил примеры таких печальных посланий, а вот еще одно — письмо вдове уроженца деревни Першинской Вомынско-Благовещенской волости Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, нижнего чина 13-го стрелкового Генерала-Фельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича полка М. И. Каракчиева: «Хиония Алексеевна Михаил Иванович Ваш муж умер 4го Октября [в] Воскресенье утром позовч[ера]. Мы пошли Наступление и добрались до проволочного ограждения там начали мы окапывадса и окурат попали под пулеметы где и попала пуля ему в сердце Но так как близких уже нет никого то никто и не хочет уведомить Вас. Но теперь получили письмо я узнал как зовут Вас и пишу письмо. Схоронены они 30 человек вместе. Теперь Вы не пишите больше письма потому что уже его нету»[663].

Если раненый военнослужащий умирал в лазарете, то извещение об этом делалось медиками на официальном бланке: «Сообщаю что муж ваш Артемий Степанович Орлов скончался 5-го Апреля от рожи левой ноги и зарожения крови. Скончался тихо и спокойно был без памяти всего один день перед смертью. Похоронен через Николаевский Военный Госпитальтак что бумаги о похоронах лазарет выслать не может, — писал смотритель городского лазарета № 7 в Петрограде вдове умершего Лукерии Гавриловне в Ирбитский уезд. — Вещи оставшиеся после смерти какие были отправлены Начальнику 134 Петроградского Тылового Распределительного и Эвакуационного пункта… 60 же коп[еек] присланные вами для ответного письма посылаю обратно»[664].

Иногда случалась обратная связь, вдобавок предающаяся огласке из соображений пропаганды. Например, 31 июля (13 августа) 1916 года главнокомандующему армиями Юго-Западного фронта по команде была передана телеграмма: «Счастлива, что сын мой прапорщик Кронид Великотный пал на поле брани за ЦАРЯ и Отечество. Прошу сделать распоряжение о присылке тела для погребения [в] Великих Луках. Сама я бедна, стара, не могу что-либо предпринять. Служил [в] 282 Александрийском пехотном полку. Да пошлет вам Бог окончательную победу. Великотная»[665]. Генерал Брусилов в отдельном приказе тем же днем распорядился отправить тело погибшего домой с сопровождением гроба нижним чином, выслать матери прапорщика оставшиеся у него деньги, личные вещи и награды.

Воинов, скончавшихся в неприятельском плену, хоронили всем миром без различия национальностей и вероисповедания. Капитан Успенский так описывал прощание с британским офицером в октябре 1916 года: «Как только узнали в лагере о его смерти, первую панихиду по умершем, по нашей просьбе, отслужил священник в церкви-чердаке, причем на панихиду, кроме всех англичан, явилось очень много пленных офицеров прочих наций и немцы.

Прекрасно пел наш хор под управлением Ген[ерального] Штаба кап[итана] Добрынина. До слез печально и трогательно звучали скорбные мотивы: “Со Святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная!”. <…> На другой день, по исполнении всех формальностей, тело покойного лейт[енанта] Вилькинзона положено было в красивый металлический гроб, поставленный в манеже. Много венков и цветов от пленных офицеров каждой нации украшали гроб. Для похорон прибыли в лагерь пастор и ксендз.

После отпевания офицеры вынесли из манежа гроб на руках. Впереди несли венки от англичан, русских, французов и бельгийцев. Выстроившийся у манежа почетный караул от местного немецкого гарнизона отдал честь, и печальный кортеж направился вдоль проволочных заграждений лагеря, через наружные ворота в местечко и далее к кладбищу. Всем желающим офицерам разрешено было комендантом сопровождать процессию.

По просьбе англичан наш церковный хор пел: “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, — помилуй нас!”. Непосредственно за гробом покойного (вместо его родных) шли: нем[ецкий] гауптман, заменявший коменданта, и два английских майора.

Когда процессия вышла из ворот лагеря, нас встретило и провожало до кладбища много народа — почти все население мест[ечка] Гнаденфрей[666]. Очевидно, трагедия пленного офицера уже была известна в местечке всем, и граждане, — одни из сочувствия, другие из любопытства, — пришли на эти похороны.

Печальный звон маленького колокола местной кирхи аккомпанировал стройному хору пленных и, казалось, своей простой мелодией тоже умолял Всевышнего “помиловать!”. Под развесистым старым кленом тихого сельского кладбища и похоронили мы лейтенанта Вилькинзона»[667].

В начале 1917 года в Русской армии наряду с личными знаками был введен первый отечественный прообраз смертных медальонов. «.Государь Император, в 16 день января 1917 года, Высочайше повелеть соизволил установить особый шейный знак для опознания нижних чинов… Знак должен носиться под мундирной одеждой на снурке или тесемке, надетой на шею, а вложенная в него записка должна быть отпечатана на пергаментной бумаге», — гласил приказ по военному ведомству № 47 от 24 января (6 февраля) 1917 года за подписью военного министра генерала от инфантерии М. А. Беляева[668]. Речь шла о небольшом плоском прямоугольной формы футляре, выполненном из жести и раскрывающемся на крошечных петлях. На крышке знака отчеканивались номер и наименование полка, а внутрь помещался бланк с графами «Полк, отдел[ьный] батал[ьон], артил[лерийская] бриг[ада], дивизион и т. п. №; рота, эскадрон, сотня и т. п. №; звание, имя и фамилия; год призыва; губерния; уезд; город; волость; селение; год рождения» для заполнения вручную. Правда, в действующую армию успело поступить лишь небольшое количество этих знаков.

До последней капли крови русского солдата?

Жюль Андре Пежо и Альберт Майер — так звали первых французского и немецкого военнослужащих, погибших на Западном фронте Великой войны. Они сошлись в бою еще до объявления Вторым рейхом войны Третьей республике, официально начавшейся на следующий день. Это произошло в коммуне Жоншери департамента Бельфор у самой франко-германской границы. Утром 2 августа 1914 года Пежо, до 1913 года — учитель в школе, а теперь 21-летний капрал во главе группы из еще четверых пуалю 6-й роты 2-го батальона 44-го пехотного полка «Пиковый туз» 27-й пехотной бригады 14-й пехотной дивизии… Одним словом, они направлялись к границе ввиду объявления мобилизации и сделали остановку на ферме Докур, чтобы подкрепиться. Улучив минуту, Пежо дописал письмо невесте, но отправить его не успел — дочка хозяина фермы Николь, ушедшая за водой, вбежала в дом с криком: «Пруссаки здесь!». Через пшеничное поле скакали семеро кавалеристов: это был патруль 5-го конно-егерского полка под началом лейтенанта Альберта Майера. Тем же утром они выдвинулись из Мюлуза и пересекли границу. Конечно, Пежо не мог знать этого, да и война еще не была объявлена… Вопрос о том, кто выстрелил первым, остается открытым. Согласно французской версии событий капрал потребовал от егерей остановиться и направился им навстречу, чтобы произвести арест нарушителей границы. В ответ Майер трижды выстрелил в Пежо. Первая и третья пули прошли мимо цели, но вторая попала французу в правое плечо и ранила навылет, пробуравив тело. Пежо выстрелил в ответ и, если верить прессе военной поры, сразил Майера наповал[669]. Так или иначе прусский офицер был смертельно ранен и скончался, кто бы ни оборвал его жизнь — капрал или его однополчане. В 10 часов 7 минут умер и Жюль Андре Пежо.

Во время войны в России организовывался сбор денежных средств для создания памятника первому погибшему пуалю. Например, Харьковская городская дума 3 (16) октября 1916 года утвердила предложение городской управы о пожертвовании в размере ста рублей. Памятник капралу Пежо находится в Жоншери, а уроженец этого города Рене Регуар посвятил его памяти стихотворение.

И хотя память каждого из павших так же не увековечишь, сберечь хотя бы их имена было необходимо. Западные страны в развитии личных опознавательных знаков не сказать чтобы опережали Россию, и не отставали от нее, а скорее шли своим путем. Еще в период работы Гаагских и Женевской конференций в 1899, 1906 и 1907 годах соответственно звучали рекомендации сторонам в будущих войнах делиться информацией о скончавшихся военнопленных и погибших солдатах неприятеля на подконтрольной территории. К тому времени в армиях вероятных держав-соперниц уже были введены опознавательные медальоны. Металлические пластинки с гравировкой сведений о военнослужащем, кусочки картона или кожи с нанесением данных чернилами… Их могло насчитываться до десятка вариантов в отдельно взятой армии, как, например, в британской. Во Франции в 1915 году был предложен двойной опознавательный медальон: нашейный жетон и наручный браслет. Летом того же года палата депутатов Третьей республики поддержала законопроект о кремации тел погибших солдат противника, союзников и неопознанных пуалю. В январе закон передали в Сенат, хотя не без сопротивления со стороны депутатского корпуса, — ведь после сожжения павших их имена уже никогда не удалось бы установить. Следствием огненных погребений ли это стало, роста армии пропавших без вести ли, но в Германии в 1917 году возник новый тип медальона. Пластинка со сведениями о солдате делилась надвое: половина носилась солдатом на запястье, другая хранилась отдельно — на случай составления свидетельства о смерти[671].

Непогребенный германский солдат, Франция, 1916 год

В германской армии до начала Великой войны порядок военных захоронений регламентирован, как ни странно, не был. До 1914 года погребения и уход за ними находились в ведении отдельных структур — «Центрального консультативного бюро» и «Земельных консультативных центров» на местах. Непростой задачей в маневренный период военных действий оказалась для немцев даже элементарная регистрация могил. Они «возникали стихийно… В самые первые августовские дни 1914 г., если не находилось время для захоронения павших, их оставляли лежать там, где они умерли»[672]. Разницы между погребением однополчан и воинов противника в пользу первых не делалось: пускай некоего минимума последних почестей, но удостаивались все. Нередко погребение располагалось под деревом, в роще или перелеске — те укрывали спящих в земле от метелей. Над погребением наскоро молились, помечали крестом или табличкой, оставляли на свежем холмике каску или оружие погибшего, что зависело от наличия подручных средств и материалов. Со временем земля на могилах неизбежно проседала, кресты из древесины тоже были недолговечны. Если захоронение не наносилось на карту, то могло исчезнуть навсегда, эксгумация и перенос же их не приветствовались. В дальнейшем более распространенными стали братские могилы и воинские кладбища, как на передовой, так и в тылу, с почвенническим упором на воплощение в них «немецкого духа» — под сенью дубов, с надгробиями из песчаника, а не бетона[673].

Немецкое фронтовое кладбище периода Великой войны

О том, как немцы обходились с телами неприятельских солдат на Западном фронте, можно судить по захоронениям близ деревни Фромель во Фландрии. Там 19–20 июля 1916 года на небольшом участке фронта разыгрался кровопролитный бой между австралийскими и британскими войсками и баварской пехотой. В том сражении довелось поучаствовать и ефрейтору 16-го Баварского резервного пехотного полка Адольфу Гитлеру. Австралия понесла за эти сутки большие потери, нежели во время Корейской и Вьетнамской войн. Когда бой отгремел, для «английских мертвецов» (немцы не делали различий между британцами и австралийцами) были выкопаны братские могилы. Ожидалась доставка четырех сотен тел поездом на открытой площадке. Кража имущества даже убитых солдат противника строго наказывалась. Их личные вещи и опознавательные медальоны изымались и крепились к мешочкам с песком с места погребения. На бирке из картона или прочной бумаги указывался номер роты погибшего. Эти мешки были отправлены в Женеву, в Красный Крест. Родственники павших при Фромеле получили скорбную весть, но остались в неведении, где упокоились их братья и сыновья. «Три года прошли, точно вчерашний день. Я все еще жду, — писала безутешная мать Элис Гулдинг уже после окончания Великой войны. — … Он был хорошим сыном, но не знаю, хорошим ли солдатом. Он заплатил цену, как и многие другие. Война еще только началась для матерей, что любили своих мальчиков, по всему миру. Да поможет им Бог вынести это»[674].

И здесь же, именно после этой цитаты, хотелось бы обратиться к расхожему ныне тезису о том, что Россия и Русская армия в годы Великой войны обслуживали интересы союзников, не считаясь с ценой потерь, и что тех это вполне устраивало. В виде крылатой фразы он звучит приблизительно так: «Англичане готовы вести войну до последней капли крови русского солдата». Это выражение действительно бытовало и на фронте, и в тылу Первой мировой[675]. Более того, ровно так же в самом начале войны рассуждал и С. Ю. Витте, беседуя с министром финансов П. Л. Барком: «Сергей Юльевич добавил с иронией: “Великобритания, конечно, не против биться до последней капли крови русского солдата”, но России не стоит идти у нее на поводу»[676]. Л. Д. Троцкий и генерал Головин подарили вторую жизнь этому печальному каламбуру, упомянув его в своих трудах. Сегодня претензия в адрес британских союзников России трактуется публицистами шире, оказываясь упреком союзникам вообще[677].

Конечно, нет никаких оснований подозревать Лондон в недостатке политического цинизма. Нет и явных причин полагать, что британские и французские генералы пеклись о жизни и здоровье каждого русского окопника. Однако в таком виде довод подразумевает, что ни капли крови подданных Британской империи или Третьей республики в Великую войну будто бы не пролилось, что Россия была предана ими — не меньше. Насколько эта точка зрения оправдана? Ответ заключается в данных о потерях союзных армий. Довольно будет рассмотреть их за период 1915 года, когда Центральные державы перенесли основную тяжесть удара именно на Русский фронт, рассчитывая разгромить и выбить Россию из войны.

Для Русской императорской армии кампания 1915 года началась с тяжелых боев в Августовских лесах на Северо-Западном фронте и Карпатской операции — на Юго-Западном. Тем временем французские войска 17 декабря — 4 января вели кровопролитное наступление в Артуа: «Незначительные успехи к северу от Нотр-дам-де-Лорет и южнее Каренси — вот и все, что Фош и де Модюи могли получить ценой 7771 французской потери». Куда более масштабное наступление в Шампани продолжалось до 17 марта. Оценки французских потерь убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести в этой битве разнятся в литературе от 195 до 240 тысяч человек[678].

7-13 марта 1915 года Британские экспедиционные силы сражались под Нев-Шапелем, где потеряли в общей сложности 11 200 человек: 7000 английских и 4200 индийских военнослужащих. Согласно данным американского военного историка Майкла Клодфелтера число убитых, раненых и пропавших без вести томми составило 8692 человека[679].

22 апреля 1915 года началась Вторая битва при Ипре: на сей раз германская армия предприняла массированное наступление на позиции англо-французских войск, начавшееся с мощной газобаллонной атаки. Сражение длилось целый месяц, успех немцев оказался территориально невелик в отличие от понесенных союзниками потерь. По Клодфелтеру британские войска лишились 10 519 павших, 49 456 раненых и пропавших без вести, всего 59 975; имеются и иные данные — 501 убитый офицер, 1212 раненых и 237 пропавших без вести; 10 018 погибших, 30 992 раненых и 16 185 пропавших без вести рядовых, всего 59 275 британцев. Потери французов на исходе кровавой весны 1915-го составили 10 000, бельгийцев — 1530 человек[680].

2 мая мучительным прободением для Русского фронта становится Горлицкий прорыв — и неделю спустя союзники начинают новое наступление в Артуа. Оно окажется неудачным и не прорвет позиционного тупика даже ценой огромных потерь. Число убитых, раненых и пропавших без вести в той битве пуалю составило от 100 до 121 тысячи человек; расчеты Клодфелтера уточняют это число до 102 533 жизней. Британские потери в однодневном, 9-10 мая, бою у хребта Оберс Ридж и затянувшейся до 25 мая борьбе под Фестюбером равняются 28 267 именам, из них 11 619 пришлись на первый же день[681]. На исходе сражения, всего за два дня — 16–18 июня французские войска потеряли 29 000 человек[682].

Этим в 1915 году дело не ограничится: осенью кровь вновь польется реками при Артуа и Шампани. Общие потери французской армии в сражении при Шампани известны достаточно точно: 143 567 человек[683], из них от 30 тысяч до 43,5 % от общей цифры потерь, то есть 62 505 человек, были убиты или пропали без вести[684]. Под Артуа 10-я французская армия между 25 сентября и 15 октября потеряла 48 230 военнослужащих, из них около 38 % (18 567 человек) погибли и остались без вести пропавшими[685].

И конечно же, здесь нельзя не сказать об осеннем наступлении союзников у Лооса в Северной Франции, уже упомянутом ранее. Генерал Дуглас Хейг очень мрачно оценивал перспективы операции: «Местность по большей части голая и открытая, она будет простреливаться огнем пулеметов и винтовок как с фронта германских окопов, так и из многочисленных укрепленных деревень, непосредственно расположенных за линией фронта. Быстрое наступление окажется совершенно невозможным»[686]. Французское командование рассудило иначе. Результат? Военный историк Робин Нилланс пишет о британских потерях, превысивших 59 тысяч человек[687]. В литературе встречаются и более точные оценки: от приблизительно 60 000[688] до 61 713 человек[689].

Эта краткая сводка потерь армий союзников Российской империи в 1915 году неполна. Если обратиться к общим данным, то только Англия и Уэльс лишились 77 132 павших сыновей[690]. По подсчетам британских военных медиков, произведенным в период Интербеллума, количество раненых томми, попадавших в спасительные руки санитаров и врачей, неуклонно росло с 9256 человек после Нев-Шапеля и 7433 у Оберс Ридж до 12 419 под Фестюбером, 32 334 — на Ипре и 33 500 фронтовиков у Лооса[691]. Потери армии Третьей республики только убитыми составили 349 тысяч человек. Зарубежные историки сегодня вправе именовать 1915-й «худшим годом» для Франции[692]. В истории Британии в Первую мировую таковым 1916 год сделает Сомма, забравшая примерно 420 000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести[693].

Несложно заметить, что летом на Западном фронте воцарилось своеобразное затишье. На сей счет К. Гайворонский, первым в отечественной историографии предпринявший подобный разбор потерь союзников в 1915 году, отмечает: «Во-первых, тайм-аут взят для подготовки решительного удара немцам… Во-вторых, сентябрьское наступление было предпринято англо-французами несмотря на откровенный скепсис и военного, и политического истеблишмента союзников после провала майской операции»[694]. И это действительно так. 9 (22) июля 1915 года британский посол Джордж Бьюкенен в беседе с начальником канцелярии Министерства иностранных дел России бароном М. Ф. Шиллингом поделился тревогой Китченера: «На западном фронте противники до такой степени укрепились, что мало надежды на возможность для которого бы из них прорвать линию укреплений и достигнуть решительного успеха»[695]. Тем не менее, когда 14 (1) августа президент Третьей республики Раймон Пуанкаре, премьер-министр Рене Вивиани и военный министр Александр Мильеран прибыли в главную квартиру французского командования с целью отговорить генерала Жозефа Жоффра от наступления, тот ответил: «Но мы должны выступить из-за русских, это наш долг союзника»[696]. И этот долг был сполна выплачен жизнями пуалю и томми.

В свете вышесказанного утверждение о «вампиризме» союзников России в Первую мировую войну выглядит попросту несправедливым. Рассуждения о «предательстве» Русской армии в самый тяжелый для нее момент английскими и французскими политиками и военачальниками свидетельствуют о непонимании коалиционной природы Великой войны, о незнании ее истории либо намеренном искажении фактов. И если уж говорить о том, для кого кровь русских солдат была не гуще водицы, то впору вспомнить начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Янушкевича и члена правления Торгово-промышленного банка князя С. В. Кудашева. Последний, транслируя идеи первого, в разгар Великого Отступления писал министру иностранных дел С. А. Сазонову о необходимости пойти на чрезвычайные меры и призвать под ружье сразу полтора миллионов человек: «…Чтобы одна часть людей, призываемая в первую очередь, для пополнения выбывших, обречена была вследствие своей необученности верной погибели. Но дала бы время остальным… Сперва вольются в строй 300 000 человек, которые и лягут костьми в первый же месяц. Через месяц появятся 300 000 человек слабо обученных, получивших месячное образование… Так что материал солдатский будет все время улучшаться»[697]. Не уймется он и после падения самодержавия. 29 апреля 1917 года на имя военного и морского министра Гучкова будет представлена записка Кудашева: «Необходимо демонстрировать в армии доблесть и организованность частей, которые увлекали бы на подвиг остальную массу… Этот принцип… широко применяется во Франции в так называемых штурмовых колоннах, которые особо подбираются, чтобы идти на верную смерть… Этот принцип, видоизмененный применительно к русским условиям, может возродить русскую армию. Поэтому… представляется необходимым во всех армиях фронта создать особые “ударные” единицы, большею частью обреченные на истребление, которые должны быть составлены исключительно из добровольцев, так как подвиг может быть таковым, только если он является результатом свободной воли»[698].

И даже после того, как Россия выбыла из войны, ее продолжили вести до победного для Антанты итога те же самые союзники вкупе с присоединившимися к альянсу США — вести ценой десятков тысяч жизней своих солдат и офицеров вплоть до последних не дней даже, а минут. Имена последних погибших на Западном фронте Великой войны известны, как и имена первых.

Огюстен-Жозеф Викторин Требюшон, рядовой первого класса 415-го пехотного полка 163-й пехотной дивизии, отправился на войну добровольцем, вступив в армию 4 августа 1914 года. Он служил посыльным, узнавал о многих новостях раньше других и о перемирии — тоже. Правда, французское командование не было уверено в серьезности намерений немецкого. С вечера 10 ноября 1918-го 163-я пехотная дивизия согласно приказам генералов Анри Гуро, Анри Филиппа Петена и по решению маршала Фердинанда Фоша готовилась к атаке германских позиций у Вринь-Мез на неприятельском берегу Мааса. В темноте, под проливным дождем французы налаживали понтон через реку. Утром примерно семь сотен солдат пересекли ее и шагнули в рассеивающийся туман. Немецкие войска на преобладающей высоте открыли по наступавшим пуалю пулеметный огонь. Требюшон стал последним из 91 павшего в тот день француза. Время его смерти — 10 часов 45 минут, за четверть часа до вступления в силу Компьенского перемирия. На кресте над могилой Требюшона и других погибших в последний день войны значится иная дата — 10 ноября[699]. Точная причина такой датировки неизвестна, вероятной же является попытка французов сокрыть факт наступления под Вринь-Мез.

Джордж Эдвин Эллисон, рядовой 5-го Королевского Ирландского уланского полка, прошел всю войну. Он пережил ряд кровопролитных сражений, начиная с упомянутой ранее битвы при Монсе, где вместе с томми в атаку шли ангелы. По жестокой иронии судьбы, Эллисон был сражен пулей в ходе патрулирования именно окрестностей Монса в 9 часов 30 минут 11 ноября 1918 года— за полтора часа до перемирия[700].

Канадец Джордж Лоуренс Прайс, рядовой 28-го Северо-Западного батальона Канадских экспедиционных сил, был призван в армию в октябре 1917 года. Утром 11 ноября 1918-го он в составе патруля должен был обезвредить немецкого пулеметчика, засевшего в одном из домов в бельгийской деревне Авре близ Монса. Они не застали неприятеля на месте, проверили пару домов, а когда Прайс вместо перебежки покинул строение, то его грудь пробила пуля. Это произошло в 10 часов 58 минут, то есть за 2 минуты до перемирия[701]. Последний канадский солдат, погибший в Великую войну, упокоился на кладбище в Авре. Там же были погребены и Джордж Эллисон и Джон Парр — первый павший на той войне британец.

Генри Николас Джон Гюнтер, внук немецких мигрантов в США, был призван в армию в сентябре 1917 года. Он успел дослужиться до сержантского шеврона и лишиться его из-за совета приятелю избегать призыва, изложенного в письме, попавшемся цензору. Гюнтер служил в 313-м пехотном Собственном Балтимора полку 157-й пехотной бригады 79-й пехотной дивизии; его рота прибыла на Европейский театр военных действий в середине сентября 1918-го, успев к началу Мез-Аргоннского наступления. Генри Гюнтер погиб в 10 часов 59 минут 11 ноября 1918 года в деревне Шомондеван-Дамвилье в Мезе. Он со штыком наперевес побежал к немецкому блокпосту и произвел по нему выстрел из винтовки. Немцы пытались увещевать американского солдата, а затем на его груди скрестились пулеметные очереди[702]. С первых дней службы Гюнтер не избежал проявлений антинемецких предрассудков в свой адрес, переживал из-за разжалования в рядовые, рассчитывал вернуть чин и добился своего — правда, уже посмертно. Он стал последним погибшим военнослужащим армии США в Первой мировой и считается последним убитым в истории войны.

О последнем павшем немецком военном доселе встречаются только косвенные данные. Возможно, им стал молодой офицер по имени Томас, пытавшийся утром 11 ноября 1918-го втолковать тем же американцам, что война окончена и они могут возвращаться домой. Увы, те не знали о перемирии и не говорили по-немецки[703]. Томас был застрелен, причем уже после официального окончания войны, не успев застать ее последних выстрелов — 101 залпа в ознаменование Компьенского перемирия. Но это только версия, не более того.

Сегодня в Интернете любому пользователю доступны подробнейшие данные как о кладбищах и могилах вообще, так и о захоронениях британских воинов Первой мировой в частности. Здесь я привел примеры того и должен лишь добавить, что сохранение памяти о павших подданных британской короны и их могилах еще в годы войны сделал делом своей жизни один человек — сэр Фабиан Уэйр. Он учредил бюро, в 1917 году разросшееся в «Имперскую комиссию по военным захоронениям» (Commonwealth War Graves Commission, CWGC — ныне без «I is for Imperial» в названии и аббревиатуре). Он же продолжил работу после войны, следуя четырем основным принципам: «Каждого погибшего нужно упомянуть или на надгробии, или на мемориале. Не должно быть никакого различия по званию, расе или вероисповеданию. Надгробия и памятники должны быть постоянными. Все надгробия должны быть одинаковыми». Правда, эпитафия на памятниках оставшимся неизвестными солдатам принадлежала не Уэйру, а Редьярду Киплингу: «Здесь лежит солдат Великой войны, известный Богу»[704]. То, что началось как частная инициатива, является крупнейшей международной организацией, заботящейся о захоронениях британских воинов по всему миру.

«Воскрешение солдат». Полотно британского художника Стэнли Спенсера, расписавшего мемориальную капеллу Сэндхем в городе Беклер, 1928–1929 годы

Потери Русской армии: вопрос открыт

Конечно, нельзя пройти мимо вопроса о количестве потерь, понесенных Русской армией в Первой мировой. Он неспроста считается одним из сложнейших в истории той войны.

Учет потерь велся в частях действующей армии с начала боев. 28 июля (10 августа) 1914 года при Главном штабе было образовано «Особое делопроизводство по сбору и регистрации сведений о выбывших за смертью или за ранами, а также без вести пропавших воинских чинах, действующих против неприятельских армий». Туда поступали данные из штабов дивизий на передовой, визированные командованием полков, секретные и не предназначавшиеся для печати. Особое делопроизводство подсчитывало потери и в отдельной графе этих списков указывало, сколько нижних чинов в полку было убито, ранено либо скончалось от ран и пропало без вести. Например, из рядов 97-го пехотного Лифляндского полка 25-й пехотной дивизии 1-й армии в августе-сентябре 1914 года выбыло убитыми — 108, ранеными — 678, пропавшими без вести — 651, военнопленными — 8, а еще один воин умер от ран. Большое количество пропавших объясняется страшным примечанием «Остались на поле сражения» напротив их фамилий[705]. Большинство эвакуированных раненых были направлены в дивизионный лазарет. Впрочем, исследователь А. В. Олейников замечает на сей счет: «Во-первых, учитывались не все потери (отсутствуют, например, данные об офицерских потерях) и не всех подразделений полка; во-вторых, из отчетности “выпали” важнейшие боевые периоды… Вышеприведенная информация в целом свидетельствует как о низком качестве боевой отчетности, так и о неполноте сохранившихся документов. Такая ситуация не исключение, а правило»[706]. Тем не менее именно документальные источники по потерям являются наиболее информативными даже с учетом их неполноты.

19 августа (1 сентября) 1914 года Управление главного врачебного инспектора при МВД разослало губернаторам циркуляр, предписывающий передавать в Особое делопроизводство списки раненых нижних чинов и офицеров, поступивших на лечение в госпитали, лазареты и иные медицинские учреждения вверенных им губерний. В списках требовалось указывать личные данные военнослужащих, включая сведения о месте их рождения. Отныне уездные по воинским делам присутствия дважды в неделю предоставляли информацию уполномоченным, в начале и середине каждого месяца уведомлявшим губернское присутствие. Правда, с декабря 1914 года согласно новому циркуляру МВД велся учет только умерших. Ну а итогом первоначального учета стали 77 «Именных списков раненых и больных офицерских и нижних чинов, помещенных в лечебных заведениях», изданных в Петрограде в 1914–1915 годах.

Параллельно из столичной «Военной типографии императрицы Екатерины Великой» выходили в свет номерные «Именные списки убитым, раненым и без вести пропавшим нижним чинам». Сегодня электронные копии их 2835 выпусков представлены в Интернете, но для неспециалистов пользоваться этим ценнейшим источником, как он есть, на поверку довольно сложно. Фамилии в списках распределялись по губерниям, и только, — составители не придерживались даже алфавитной последовательности. Убитые, раненые и пропавшие без вести тоже не разделены между собой. Упоминания о том, в какой части нес службу солдат, отсутствуют. Однако при всей своей хаотичности «Именные списки…» стали первым капитальным сводом данных о потерях Русской императорской армии в 1914–1916 годах, суммарно включающим в себя около 1,8 миллиона персоналий.

В то же время следует отметить, что даже сведения «из первых рук», передававшиеся в войсковых донесениях, не были безукоризненно точными. Неспроста генерал Алексеев, еще будучи главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта, в приказе № 1505 от 27 июня (10 июля) 1915 года требовал, «…чтобы в будущем от меня не были скрываемы потери. Неудачи всегда возможны, и если часть честно выполнила свой долг, потери в людях и утрата материальной части не могут лечь на нее пятном. Зная истинное состояние части, можно составить своевременно соображения о пополнении»[707]. Хотя дело было не только и не столько в намеренном сокрытии потерь. Как отмечал генерал Свечин, писари физически могли уведомлять штаб полка о списочном составе рот и убыли в них до определенного момента, «когда потери начинают принимать катастрофические размеры, роты исчезают целиком со своими командирами, фельдфебелями и писарями». Пополнение прибывало, но полковая канцелярия попросту не успевала узнать о нем, особенно если полк находился на марше. Писари добросовестно пытались составить точную сводку данных, но были вынуждены опираться чуть ли не на слухи о том, куда подевался тот или иной воин. В списках на сотни фамилий они одинаково часто и повторялись, и исчезали, либо становились пропавшими без вести[708]. Эта ситуация кардинально не изменилась к лучшему до окончания Первой мировой для России.

Послевоенная литература о боевых и санитарных потерях в 1914–1917 годах весьма обильна. Я перечислю здесь данные лишь из наиболее знаковых публикаций. Одной из первых таких стало издание советского Отдела военной статистики Центрального статистического управления (ЦСУ). В нем боевые потери исчислялись 626 440 убитыми: «Монументы, которые можно воздвигнуть из тел и черепов погибших, оставляют далеко за собой времена печальной памяти Аттил и Тамерланов»[709].

В 1939 году в Париже вышел из печати фундаментальный труд генерала Головина, посвятившего одну из глав теме потерь Русской армии в Великой войне. Головину в эмиграции были недоступны документальные первоисточники, отложившиеся в советских архивах, однако он обобщил данные из всех доступных публикаций, раскритиковав практически каждое из них в отдельности. Вышеупомянутый сборник ЦСУ был упрекнут в слепом доверии материалам Ставки, в которых великое множество павших числилось пропавшими без вести. Еще одной советской работе досталось за игнорирование потерь в частях, воевавших на Кавказском фронте, зарубежных театрах военных действий (во Франции и Македонии) и понесенных Русской армией после сентября 1917-го включительно: вкупе это дало 10 % погрешности данных Народного комиссариата здравоохранения[710]. Сам Головин прибег к сравнительному анализу имеющихся данных о потерях в армии Третьей республики, выводя своего рода верхний и нижний статистические пределы потерь в Русской армии: «Во французской армии 1 убитый приходился на 3,33 раненых. Следовательно, исходя из предположенного нами общего числа раненых в Русской Армии в 4 200 000, число убитых не может быть меньшим, чем 1 261 261, или, закругляя, 1 300 000»[711]. Эту методику нельзя не признать оригинальной, однако полученные с ее помощью цифры безукоризненно точными — отнюдь.

Следующим этапом в установлении количества потерь Русской армии в 1914–1917 годах стала монография советского демографа Б. Ц. Урланиса. Он не преминул попенять Головину на недобросовестность его расчетов, и не то чтобы небезосновательно — ведь для выведения знака «=» между соотношением убитых и раненых в Русской и французской армиях учет раненых должен был вестись одинаково[712]. Но вместе с тем Б. Ц. Урланис достаточно произвольно оценил недоучет убитых в 1914 году в 100 тысяч человек, а затем включил это число в сумму убитых за 4 года войны (908 000). Сравнение с данными о потерях в других армиях на Русском фронте Первой мировой дало пропорцию практически 1:1 между ними, что озадачило автора. Число убитых выросло до 1,2 миллиона. Обратившись к данным о 97 939 умерших от ран, Б. Ц. Урланис увеличил их количество «приблизительно на 60 %», ссылаясь на недоучет раненых начиная с 1916 года. Полученные 160 тысяч умерших дорастают до 240 тысяч после применения к ним выведенной автором величины процента летальности — 6,6 %. Доверие к более крупной цифре Б. Ц. Урланис объясняет просто: «Гораздо легче допустить факт существования недоучета в материалах военно-санитарного инспектора, чем предположить, что процент летальности составлял всего 4,5»[713]. (В скобках замечу, что на Западном фронте военным медикам к 1918 году не удавалось спасти всего 1 % раненых[714], но это так, a propos). 1 миллион 451 тысяча человек убитых в бою, умерших от ран и отравления газами были дополнены минимум 155 тысячами умерших от болезней, 190 тысячами скончавшихся в неприятельском плену и 15 тысячами жертв несчастного случая. Результатом проведенного Б. Ц. Урланисом масштабного исследования стало число общих безвозвратных потерь Русской армии в Первой мировой войне — 1811 тысяч, или 1,811 миллиона человек[715].

Именно выкладки Б. Ц. Урланиса применительно к 1914–1917 годам послужили основой для подсчетов коллектива историков под руководством генерал-полковника Г. Б. Кривошеева, результатом труда которых стала книга «Россия и СССР в войнах XX века». Однако авторы обошлись с полученными еще в конце 1950-х годов расчетными данными весьма нетривиально. Они сравнили цифры в издании ЦСУ с выводами Урланиса и нашли первые заниженными в 1,92 раза. Так был получен «коэффициент кратности», призванный дать точное количество погибших и умерших русских воинов. Вот только применен он был к цифрам самого Урланиса, взятым за основу при выведении коэффициента. Мало того, процент убитых среди пропавших без вести советский демограф и так учел. В результате полученное авторами число общих безвозвратных потерь Русской армии в Первой мировой войне равнялось 2254 тысячам, или 2,254 миллионам человек[716]. Следует отметить, что архивные источники информации о потерях в 1914-1917-х (да, при всей их неполноте, каковую, впрочем, тоже можно было попытаться учесть в расчетах) ими не задействовались вовсе.

Выход этой коллективной монографии в свет явился своеобразной вехой, шагнувшие за которую исследователи подчас возвращались назад. Например, историк С. Д. Морозов в 2008 году обобщил сведения о потерях Русской армии в Первую мировую войну из ряда открытых источников и сделал следующий вывод: «Действующая армия потеряла до 3,5 миллиона убитых в бою, умерших от ран и болезней, пропавших без вести, отравленных газами, расстрелянных в плену и т. д.»[717]. Однако несколько лет спустя он представил уточненную версию, увы, не ставшую оригинальной: «В итоге суммируем все безвозвратные демографические потери российской армии — 2254,4 тыс. человек, в том числе офицеров и военных чиновников — 51,4 тыс., нижних чинов — 2203 тыс.»[718]. С другой стороны, доктор исторических наук А. И. Степанов остается верен своей оценке численности потерь — 3,374 миллиона человек — на протяжении более чем полутора десятков лет[719]. Жаль, что подобная стабильность никак не способствует прогрессу в исследовании этой сложнейшей исторической проблемы.

Изучение потерь Русской армии в Великой войне продолжается и сегодня, но остается скорее уделом энтузиастов-одиночек. В частности, эту работу поступательно ведет доктор исторических наук А. В. Олейников. Он опирается главным образом на открытые источники: «При определении цифр потерь нами за основу брались наиболее авторитетные и заслуживающие доверия источники, в некоторых случаях осуществлялись собственные подсчеты на основе архивных материалов»[720]. Выводы исследователя, например, о потерях противоборствующих армий в кампании 1914 года гласят: «Наиболее авторитетные источники определяли общие германские потери на Русском фронте в 223 тыс. чел., австрийские в 723 тыс. и турецкие в 90 тыс… Русская армия к концу 1914 года потеряла 1 млн бойцов. Архивные данные, пусть и фрагментарные, в целом подтверждают это»[721]. И здесь, да и в изучении потерь на Русском фронте в 1914–1917 годах в целом не может не удивлять игнорирование А. В. Олейниковым научных публикаций и открытий кандидата исторических наук С. Г. Нелиповича.

Этот ученый является крупнейшим специалистом по истории потерь Русской армии в Первой мировой войне. В своей новейшей монографии С. Г. Нелипович подытожил результаты многолетнего кропотливого труда, установив наиболее точное на сегодняшний день количество потерь, понесенных армиями на Русском фронте Великой войны в 1914 году. Источниковой базой этого исследования послужили не обрывочные воспоминания подчас безвестных очевидцев, а архивные данные, причем отнюдь не «фрагментарные»: документы из 363 — нет, даже не архивных дел, а фондов (!) архивных хранилищ России, Австрии, Венгрии и Германии.

Итак, цифра потерь Русской армии превышает 1,5 миллиона человек, и это — без учета Кавказского фронта. Потери австро-венгров и немцев на поверку тоже оказываются выше оценок А. В. Олейникова. Эту разбежку в данных можно было бы счесть незначительной, если бы речь не шла о подсчете человеческих жизней и смертей. Устанавливая точное, до солдата, количество потерь, пренебрегать десятками тысяч солдат не годится. Ну а анализ потерь в других битвах на Русском фронте с той же степенью детализации пока что ожидает своего часа и не менее прилежных исследователей.

В 2014 году состоялось знаменательное событие: энтузиастом Б. Алексеевым в рамках амбициозного сетевого проекта «Персональная история русскоязычного мира» была обнародована составленная им база данных «Именной список потерь нижних чинов 1914–1918»[723].

Основными источниками для автора-составителя послужили «Губернские ведомости» ряда губерний и упомянутые ранее «Именные списки убитым, раненым и без вести пропавшим нижним чинам». На момент последнего обновления Алексеевым своей базы данных в ней было представлено свыше миллиона записей.

Подвижнический труд еще одного исследователя, А. И. Григорова, увенчался выходом в свет первых в России «Книг Памяти Великой войны 1914–1918 годов». На момент окончания моей работы над текстом этой главы издано 4 книги в 5 томах с приложениями[724]. От Александра Игоревича в ходе одной из бесед в РГВИА я узнал и о главной сокровищнице сведений о потерях Русской армии в Первой мировой войне — так называемом «Ялуторовском архиве».

Уникальная картотека Бюро учета потерь на фронтах мировой войны, образованного в 1918 году при Народном комиссариате по военным и морским делам, хранилась в филиале ЦГВИА в Ленинграде. Когда в 1960-х филиал упразднялся, столь крупный массив документов оказалось попросту негде разместить в Москве. Картотека с данными порядка 7,7 млн воинов, выбывших из строя в годы Великой войны, была перевезена в Ялуторовск Тюменской области, где приблизительно в то же самое время открылся Центр хранения страхового фонда СССР. Архив уцелел, но доступ к его документам усложнился даже по меркам советского времени. И дело не только в специфике учреждения, куда доселе может попасть отнюдь не всякий, и не в логистике — при необходимости можно добраться и до Ялуторовска. Хранилище там не оборудовано читальным залом для работы с архивными материалами. Многие годы знающие о существовании «Ялуторовского архива» исследователи могли рассчитывать лишь на крупицы информации из него, предоставляемой по официальному запросу. Обращения с просьбой помочь сколь-либо изменить положение дел к лучшему направлялись по инстанциям вплоть до российского руководства. Но они не давали результатов до начала 2014 года. В преддверии 100-летия начала Первой мировой о картотеке в Ялуторовске заговорили во всеуслышание. Правда, судя по репортажу телеканала «Россия», ее спустя много десятилетий «обнаружили», причем в Тобольске (?!), куда прибыл с визитом спикер Государственной думы, председатель Российского исторического общества С. Е. Нарышкин[725]. Как бы то ни было, вопрос об оцифровке картотеки был решен положительно. В Ялуторовске закипела работа, а в начале марта 2017 года в Интернете были представлены ее плоды — более двух миллионов карточек, включая все офицерские до единой. Интерес пользователей к базе данных оказался настолько массовым и сильным, что буквально в тот же день доступ к ней по Сети был ограничен. Однако 1 августа 2017 года торжественно открылся портал «Памяти героев Великой войны 1914–1918», став крупнейшим отечественным виртуальным памятником истории Первой мировой[726].

…В самом ее начале погребение павших воинов оказывалось поводом для перемирий на отдельных участках Русского (и не только) фронта. Так было положено начало братаниям — необычному явлению Первой мировой, которое одни историки считают маркером падения армейской дисциплины, а другие — воплощением многовековых народных устоев. Об истории братаний в 1914–1917 годах и пойдет речь в следующей главе.