Фронт и тыл Великой войны

Как возводился «тройной ряд стен»

Утром 7 (20) августа 1915 года начальник станции искрового телеграфа в Брест-Литовске капитан Ф. А. Кастнер получил радиограмму из осажденной крепости Новогеоргиевск. «Не будучи в состоянии от волнения и слез произнести ни одного слова, молча подошел к карте и на Новогеоргиевске поставил крест», — вспоминал очевидец, военный инженер В. М. Догадин[1189]. Текст полученной Кастнером радиограммы гласил: «Все время под огнем, а сегодня особенно под непрерывным тяжелым, исправляя повреждения, работали до конца. Считаю, что свой долг выполнили. Просим не забыть нас».

Просьба защитников не была услышана. Начертанный Кастнером крест оказался в известном смысле поставлен на целые десятилетия. Советские военные историки вспоминали о Новогеоргиевске нечасто и как будто неохотно. Наиболее подробные публикации об этой крепости и ее судьбе в Великую войну выходили за границей, на иностранных языках. В итоге моя выпускная квалификационная работа, изданная в 2009 году крохотным тиражом, стала первым монографическим исследованием истории Новогеоргиевска на русском[1190]. Ну а теперь наступил подходящий момент для возвращения к ней и нового рассказа с самого начала.

План крепости Новогеоргиевск, 1830-е годы

Удачное расположение будущей крепости было отмечено еще Наполеоном Бонапартом. В 1805 году он направил в польские земли военного инженера Франуса де Шасслу-Лоба, составившего план модлинских укреплений. Интуиция великого полководца оправдала себя: в 1813 году Модлин оборонялся от русских войск много дольше прочих польских форпостов. Защитники крепости серьезно уступали русским войскам по численности. Если в начале февраля гарнизон насчитывал 1000 саксонских, 1000 французских и около 6000 польских солдат и офицеров[1191], то всего лишь 5230 солдат и 261 офицер продолжали удерживать Модлин к лету[1192]. Позже русские офицеры — участники осады и их противники сходились во мнении о высоком качестве укреплений Модлина[1193].

Работы на его крепостных верках начались в 1831 году, а поводом послужило восстание в Царстве Польском. Модлин был окружен поясом фортов общей протяженностью порядка 29 и диаметром 9 километров. У цитадели на правом берегу Вислы возвели ограду. 25 февраля (9 марта) 1834 года крепость была переименована в крепость Святого Георгия, а 14 (26) марта того же года — в Новогеоргиевск. Разумеется, первоклассная крепость должна была быть полностью обеспечена провизией для войск гарнизона, амуницией и боеприпасами. Еще Наполеон I Бонапарт указывал Шасслу-Лоба на необходимость устройства в Модлине магазинов, способных снабдить провизией до полусотни стоящих в крепости пехотных частей, да еще и вместить не менее двух миллионов зарядных картузов[1194]. Настояние императора французов было выполнено, и во многом благодаря этому у осажденных в Модлине в 1813 году поляков не было недостатка в провианте. Выстроенный в крепости в 1835-м[1195] новый магазин заодно служил крупнейшим складом зерна в Царстве Польском[1196]. Около двадцати лет спустя, по авторитетному мнению выдающегося русского военного инженера Э. И. Тотлебена, в империи не было ни одной вполне отстроенной и соответствующей своему назначению крепости, за исключением Новогеоргиевска.

Разумеется, столь высококачественное состояние укреплений влекло колоссальные казенные затраты. Известен показательный случай, когда на вопрос прусского принца Вильгельма о стоимости строительства Новогеоргиевска император Николай I ответил, что она известна лишь Богу и начальнику инженеров Варшавского округа И. И. Дену, однако оба они хранят молчание[1197].

Крепость сыграла важную тактическую роль в усмирении восстания 1863 года в Царстве Польском. Указом от 26 марта (7 апреля) 1863 года в Новогеоргиевске был сформирован крепостной батальон внутренней стражи[1198]. Десятилетие спустя на западном порубежье России начались обширные военно-строительные работы, не миновавшие Новогеоргиевск. Их ведение на завершающем этапе инспектировал лично император Александр III. В двух-трех километрах от ограды крепостного ядра были построены форты I–VIII, бетонированные в конце 1880-х. На укреплениях IV–VIII затем были достроены и полностью бетонные казематы[1199].

Наряду с расположенными на юге, у впадения Вепржа в Вислу, Ивангородом и Варшавой, крепостью Новогеоргиевск обеспечивалась оборона западной границы Российской империи. Образуемый «маневренный плацдарм», или Варшавский укрепленный район, прикрывал сосредоточение армий в Варшавском округе. Подобная конфигурация при угрозе с запада способствовала как наступлению и глубокому прорыву на неприятельскую территорию, так и ведению войны от обороны. Не случайно еще поэт В. А. Жуковский образно писал о крепости Новогеоргиевск, «которая как будто летит на Польшу, впивается в нее когтями и жрет ее»[1200]. А теоретик военноморского искусства генерал-майор по Адмиралтейству Н. Л. Кладо много лет спустя сравнивал весь Варшавский укрепленный район в целом с устоем моста, режущим лед и разбивающим струю неприятельского нашествия[1201].

Правда, коммуникации между форпостами укрепленного района были развиты посредственно. К 1868 году, времени составления Н. Н. Обручевым записки для Комитета министров «О железных дорогах, необходимых в военном отношении», от Новогеоргиевска шла всего одна рокадная дорога вдоль Вислы до Ивангорода с веткой до Лукова[1202].

28 июня (10 июля) 1893 года в крепость были переведены команды от 1-й и 2-й рот 4-го батальона Барановичской железнодорожной бригады в общем составе 4 офицера и 226 нижних чинов. Менее чем за месяц они уложили 4 версты (4,27 километра) широкой колеи, 4,5 версты (4,8 километра) метрового и 6,5 верст (6,93 километра) семидесятисантиметрового пути, выполнив для этого 3700 кубических саженей земляных работ и построив 11 искусственных сооружений, а также 3 временные станции с постройками и платформами[1203]. В 1890-е годы внутри крепости была сооружена железная дорога протяженностью 26 верст (27,74 километра), с узкой колеей шириной 0,7 метра и подвижным составом. Общий объем земляных работ составил в среднем около 777 м³ выемки и примерно 3885 м³ планировки на версту[1204]. В 1897 году Николай II оценил связывающие Новогеоргиевск с Зегржем пути. Однако десятью годами позднее генерал Алексеев, прибыв в последний с инспекционной поездкой верхом, писал супруге: «Зегрж. Несмотря на 27 только верст, отделяющих нас от Новогеоргиевска, до сих пор не установлено никакого сообщения… Вообще мы здесь как бы отрезаны от всего мира»[1205]. Не пройдет и десяти лет, как это «как бы» станет ужасающей реальностью для обороняющихся.

Состояние укреплений Новогеоргиевска незадолго до Великой войны тоже оставляло желать лучшего. Военный министр Сухомлинов сперва предлагал охватить крепость поясом новых укреплений. Однако, видимо, его впечатлили слова генерала от инфантерии Г. И. Бобрикова о том, что крепости составляют страшное оружие, но не для неприятеля, а для собственного бюджета. Нельзя сказать, что это было явным преувеличением: модернизация одного лишь Новогеоргиевска требовала затрат в размере 100 миллионов рублей, при этом в начале XX века на все крепости Российской империи выделялось в среднем по 8 миллионов рублей на «оборонительные и необоронительные работы»[1206]. В итоге по новому плану стратегического развертывания войск Варшавский укрепленный район упразднялся, а составлявшие его крепости подлежали уничтожению[1207]. К выполнению данного решения было приказано приступить в условиях строжайшей секретности, а мотивировалось оно слабостью перечисленных крепостей и необходимостью собрать находящиеся в них войска в кулак[1208].

В военном ведомстве разразился скандал. Намерение Сухомлинова незамедлительно вызвало протест участвовавшего в выработке проекта усиления крепостей передового театра военных действий полковника А. П. Шошина, поддержанного другим членом Главного крепостного комитета, полковником А. В. фон Шварцем[1209]. Против уничтожения цитаделей на западной границе России горячо выступал даже товарищ военного министра, постоянный член и управляющий делами Главного крепостного комитета генерал-майор А. А. Поливанов. Это возымело определенное действие. Новый начальник ГУГШ генерал-лейтенант Е. А. Гернгросс отменил решение Сухомлинова. Теперь Новогеоргиевск в числе ряда других крепостей надлежало не уничтожить, а, напротив, усилить, дабы он мог в изолированном состоянии держать оборону до подхода войск с арьергардной линии развертывания.

Наряду с этим планировалось начать фортификационные работы на новой оборонной линии Ковно — Гродно — Осовец — Брест-Литовск, отодвинутой вглубь страны на 200 километров. Причиной такого шага, очевидно, стала назревавшая с 1907 года необходимость усиливать гродненские укрепления, флангово расположенные относительно возможного направления удара германских войск на Брест-Литовск. Новогеоргиевск оказался единственной крепостью, оставшейся на передовом западном театре, хотя еще в 1880-х годах Главному штабу было ясно, что одной ею обойтись невозможно[1210]. Одной из важнейших функций крепости ныне стало обеспечение войскам свободного перехода через Вислу и Нарев[1211]. По сути, это явилось откатом на целое столетие, к эпохе Наполеоновских войн: именно император французов считал главной задачей будущих укреплений Модлина охрану мостов через Вислу[1212]. Причем состояние переправ там оставляло желать лучшего, а их возведение тормозилось за счет развития речных коммуникаций в Средней Азии: мостостроительный материал уходил на наведение мостов через Амударью[1213]. Как бы то ни было, в этих условиях Новогеоргиевск уподоблялся Порт-Артуру, и на фоне событий недавней Русско-японской войны это сравнение было не слишком выгодным.

Согласно проекту усиления крепости на расстоянии 8–9 километров от крепостного ядра должно было быть возведено внешнее кольцо обороны из десяти фортов, доводящее их общее число до 18. Часть из них предполагалось объединить в фортовые группы. Работа началась только летом 1913 года и финансировалась довольно скудно. Не все укрепления на новой крепостной линии были закончены к началу Великой войны — например, фортовая группа XVa-b, на которую и придется главный удар неприятеля[1214]. Но даже в таком состоянии Новогеоргиевск являлся одной из самых мощных, если не мощнейшей твердыней в мире.

К моменту начала Первой мировой войны Новогеоргиевск находился в зоне ответственности 2-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта И. Ф. Мингина в составе 23-го армейского корпуса генерала от инфантерии К. А. Кондратовича. В состав дивизии входили 5-й Калужский императора Вильгельма I, 6-й Либавский принца Фридриха-Леопольда Прусского, 7-й Ревельский генерала Тучкова, 4-й и 8-й Эстляндский пехотные полки[1215]. Это были одни из самых прославленных негвардейских полков Русской императорской армии, имевшие более чем столетнюю историю. Они принимали участие во всех крупных войнах XIX века за редким исключением, и почти в каждой овеяли себя славой.

Также начало войны в Новогеоргиевске встретили следующие бригады 3-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС):

Артиллерийский парк крепости включал в себя 6 батальонов и тяжелый дивизион крепостной артиллерии, всего 1099 орудий разного калибра и 208 пулеметов. По плану они могли быть снаряжены для нужд полевых войск уже на 12-й день мобилизации — с 1902 года подразделения новогеоргиевской крепостной артиллерии содержались в усиленно-мирном составе. Накануне Русско-японской войны 2 роты, 3-я и 24-я, Высочайшим повелением от 16 (29) ноября 1903 года, были выделены для формирования 3-го батальона Квантунской крепостной артиллерии[1217]. В ходе той войны заимствование артиллерии из крепостей на западном рубеже империи для обеспечения ею войск на Дальнем Востоке было обычным явлением. Нечто подобное повторится и в 1914–1915 годах.

Кроме того, в Новогеоргиевске незадолго до Великой войны несли гарнизонную службу 4 крепостных пехотных батальона, образованные 3 (15) октября 1889 года, 2-я вылазочная батарея[1218], крепостная саперная рота большого состава[1219], военно-голубиная станция 3-го и военный телеграф 2-го разрядов[1220]. С 5 (17) мая 1893 года в крепости существовало воздухоплавательное отделение, при котором 21 сентября (4 октября) 1913-го ГИУ предложило военному министру создать авиационный отряд. Вернее, план на сей счет был утвержден двумя годами ранее, однако его реализации помешала нехватка авиаторов. Кроме того, в соответствии с «Большой военной программой по усилению состава армии» планировалось создание в крепости минной роты.

В Новогеоргиевске был развернут постоянный военный госпиталь, традиционно отличавшийся высоким уровнем подготовки персонала. Например, об учреждении Императорской Академией Наук еще в 1857 году премии имени младшего помощника главного госпитального врача, члена-корреспондента Общества Русских врачей в Петербурге Л. Л. Рклицкого в размере 3000 рублей серебром, завещанной им из своих же скромных сбережений за сочинения по части анатомо-микроскопических исследований центральной нервной системы, сообщалось в ведущих научных изданиях Европы[1221]. А заведующий хирургическим и венерологическим отделениями госпиталя теоретик (и практик) военно-полевой хирургии Н. М. Филончиков известен как пионер в применении йодной тинктуры при подготовке операционного поля[1222].

Поручик крепостной артиллерии Новогеоргиевска А. Б. Цаликов. В годы Великой войны он будет нести службу на Кавказском фронте и дослужится до чина подполковника

В мирное время одной из важнейших задач для гарнизона крепости являлось обеспечение сохранности имущества, амуниции и боеприпасов на складах, угрозу для которых мог составить нелокализованный огонь. Противопожарная безопасность построек внутри крепости, жизней военнослужащих и гражданского населения Новогеоргиевска обеспечивалась командой пожарной охраны, насчитывавшей 14 экипажей на конной тяге — для сравнения, в Варшаве в это же время дежурство несли лишь 2 конно-бочечных обоза. Наконец, к 1914 году крепость содержала четыре военных храма, вкупе с церквями передовых фортов Зегржа и Пултуска — семь[1223].

Комендантом Новогеоргиевской крепости на момент начала войны являлся генерал от кавалерии Бобырь. Он был хорошо знаком с вверенным ему укрепленным районом и обязанностями, так как за свою карьеру успел послужить в том числе и на командных должностях в крепостях Ковно и Осовец, но так же приобрести репутацию мздоимца[1224]. Во время Русско-японской войны генерал-майор Бобырь занимал должность начальника штаба Сибирского военного округа, и в ноябре 1904 года встречался в Омске с тогда генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии генерал-майором Алексеевым.

Генерал Деникин называл коменданта Новогеоргиевска «неудачным последователем драгомировской показной науки», иллюстрируя этот тезис примером: когда Бобырь проверял исполнительность солдат приказаниями колоть штыками начальствующих лиц, подчас едва удавалось избежать трагедии[1225]. К тому же Бобырь вступил в войну на столь ответственном посту, не имея за плечами боевого опыта.

Ненамного более браво характеризуются современниками и другие высшие командные чины Новогеоргиевска. К примеру, будущий начальник штаба крепости, занявший этот пост уже в мае 1915 года, а в 1914-м — командир 6-го пехотного Либавского принца Фридриха-Леопольда Прусского полка полковник Н. И. Глобачев еще в годы Русско-японской войны «прославился» тем, что, будучи начальником штаба 54-й пехотной дивизии, не сумел организовать войска, рассыпавшие свои порядки в гаоляне, и даже справиться со своим конем, который унес седока в войсковой тыл. По воспоминаниям Б. М. Шапошникова, скандал дошел до верхов Генерального штаба[1226]. Один из ключевых постов в Новогеоргиевске — должность начальника крепостной артиллерии — долгое время занимал генерал-майор И. Ф. Карпов, по мнению профессора Свечина «незадачливый бюрократ… равнодушный к солдату и к войне, незнакомый с пехотным делом», ушедший впоследствии в отставку из-за некоего щекотливого «хозяйственного» недоразумения[1227].

Справедливости ради необходимо отметить положительную для всего укрепленного района роль, которую сыграл начальник инженеров Новогеоргиевска генерал-майор В. А. Гиршфельд, находившийся на этом посту с 17 (30) января 1913 года. Некогда замещая должность начальника инженеров крепости Зегрж, он лучше многих представлял себе ее обороноспособность и тактическую роль в ряду прочих близлежащих крепостей. По получении высочайшего указания уничтожить верки Зегржа и Пултуска, полностью сознавая ответственность за свои действия, Гиршфельд сохранил их к началу войны, за что великий князь Николай Николаевич, раздосадованный неисполнением приказа, саркастически предлагал расстрелять его.

«Тройной ряд стен крепости, широкие и глубокие рвы, высокие валы, уставленные огромными орудиями, дают впечатление неприступности; для осады Новогеоргиевска неприятелю потребовалось бы не менее 200 т[ысяч] войска, тогда как для обороны ее достаточно 12 тыс[яч]», — уверял читателей еще на пороге XX столетия брокгаузовский словарь[1228]. Маститые военные специалисты тоже сходились во мнениях насчет неприступности крупнейшей крепости мира. Мобилизация Русской императорской армии в 1914 году совпала для Новогеоргиевска с началом экзамена, ожидаемого десятилетиями.

Крепость в первый год войны

Уже с первых дней войны Новогеоргиевск стал играть весьма важную роль в боевых действиях на Русском фронте как стратегически важный пункт базирования, отправки войск и снабжения передовой амуницией и боеприпасами.

По развертывании 2-й армии генерала Самсонова к 4 (17) августа в Новогеоргиевске стояли 2-я пехотная дивизия 23-го армейского корпуса и 1-й корпус с 1-й стрелковой бригадой. С того же дня в Новогеоргиевск маршировали лейб-гвардии Московский, а с 7 (20) августа — лейб-гвардии Гренадерский полки. В районе крепости сосредотачивался цвет русской гвардии — лейб-гвардии 1-я артиллерийская бригада и Преображенский полк[1229].

Вскоре район левого берега Вислы к северу от реки Пилицы вместе с Варшавой и крепостью Новогеоргиевск был придан Северо-Западному фронту. Ставка уже в первой директиве командующему фронтом генералу от кавалерии Я. Г. Жилинскому сообщала: «2-ю пехотную дивизию, быть может, придется оставить в Новогеоргиевске… Обеспечение операции с ее левого фланга достигается… крепостью Новогеоргиевск»[1230].

Затем Самсонову разрешили использовать эту дивизию в наступлении, но с включением в гарнизон крепости 1-й стрелковой бригады и 10-й Рыпинской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи. Однако 14 (27) августа в докладе начальника штаба 2-й армии генерал-майора П. И. Постовского в гарнизон Новогеоргиевска предполагалось направить второочередную 79-ю пехотную дивизию. 1-я стрелковая бригада же должна была следовать за 23-м армейским корпусом, вошедшим в состав 2-й армии.

Ротация войск в Новогеоргиевске между тем продолжалась. 25 августа (7 сентября) штаб армии просил штаб фронта предоставить в его распоряжение второочередные части для занятия тыловых пунктов и охраны дорог. Крепость вновь оказалась временно лишена живой силы, способной оборонять ее в случае наступления противника. Эта угроза стала ощутимой после поражения 2-й армии в Восточной Пруссии. Не желая усугублять ситуацию, Ставка в предписании Жилинскому от 31 августа (13 сентября) 1914 года указывает «обеспечить крепость Новогеоргиевск необходимым гарнизоном».

За месяц пехотные подразделения, несущие гарнизонную службу в Новогеоргиевске, сменились по меньшей мере трижды. Будучи важным центром Привисленского района, Новогеоргиевск почти еженедельно принимал новые полки, по плану следовавшие затем на запад.

В Варшавско-Ивангородской операции Новогеоргиевску отводилась важная роль базы для наступления в обход 9-й германской армии на фронте австро-венгерских войск. По замыслу командующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова крепость стала основой Принаревской группы войск. В нее вошли гарнизон Новогеоргиевска, к 20 сентября (3 октября) — общей численностью до двух дивизий, и 27-й армейский корпус генерал-лейтенанта Д. В. Баланина. Подчиненной генералу Бобырю группе войск предписывалось удерживать район Зегрж — Новогеоргиевск — Яблонна, наблюдать на правом берегу Вислы к стороне Млава — Торна и обеспечивать правый фланг от покушений противника по обоим берегам Вислы.

5 (18) сентября 1914 года начальником штаба Новогеоргиевской крепости был назначен признанный специалист по вопросам крепостной войны генерал-майор А. Г. Елчанинов, а занимавший эту должность с 26 февраля (11 марта) 1914 года генерал-майор А. И. Нестеровский отчислен с назначением в резерв чинов при штабе Минского военного округа.

Исключительное значение Варшавскому укрепленному району придавалось при подготовке осенью и зимой 1914 года вторжения 10-й армии в Восточную Пруссию. Создаваемая на его базе группировка войск должна была поддерживать операцию. После нанесения германскими войсками удара по 10-й армии ее отступление планировалось генералом Рузским именно на позиции Новогеоргиевска.

Тогда же повторилась ситуация периода Русско-японской войны с выводом крепостной артиллерии в поле. «Русские были убийственно привязаны к своим гигантским крепостям, таким как Новогеоргиевск, — настоящим артиллерийским музеям…» — писал профессор А. И. Уткин[1231], упрекая командование Северо-Западного фронта в игнорировании парка крепостных орудий при невыгодном для Русской императорской армии соотношении стволов полевой артиллерии. Однако в данном вопросе с ним сложно согласиться. По выражению генерала Снесарева, «война. пустила в ход все то старое, что уже считалось непригодным: сняла с крепостных платформ застарелые орудия»[1232]. Не стал исключением в этом смысле и Новогеоргиевск.

По свидетельству генерала Ромейко-Гурко, в боях в районе Воли Шидловской в январе 1915 года ему была оказана поддержка четырьмя 6-дюймовыми крепостными орудиями для разрушения каменных строений, в которых укрывались германские войска. Прибывший тогда же на позиции великий князь Андрей Владимирович отметил в дневнике: очень расторопный командир артиллерийского взвода давал отличные ответы на задаваемые вопросы, обнаружил высокий уровень подготовки расчета, а затем отрапортовался с гордостью: «Я — крепостник, Ваше Императорское Высочество!»[1233].

Этот русский офицер, прапорщик 4-й батареи 63-й артиллерийской бригады Е. Н. Белолипецкий, останется в составе гарнизона крепости Новогеоргиевск и летом 1915 года будет защищать ее

Руководитель боевой подготовки личного состава расчетов тяжелой артиллерии Северо-Западного фронта генерал-майор А. А. Шихлинский вспоминал: «Генерал Рузский командировал меня в Новогеоргиевскую крепость с приказанием отобрать там орудия, которые можно было бы вывезти в поле в виде тяжелой артиллерии. Я там нашел уже 2 дивизиона, организованные из 6-дюймовых гаубиц современного типа, и оба дивизиона вывел оттуда со всем личным составом. Они были отправлены на фронт. Кроме того, из Новогеоргиевской крепостной артиллерии я взял несколько орудий калибра 4,2 дюйма (они у нас называются 42-линейными) образца 1877 года, к ним приспособил угломеры и вывез их на левый фланг той же 2-й армии…»[1234].

Март 1915 года открыл армиям фронта простор для маневра по обоим берегам Вислы, реализация которого могла быть обеспечена действиями нескольких армейских корпусов только с новогеоргиевских позиций[1235]. Однако Ставкой в качестве первостепенной задачи было предпочтено преодоление Карпат. Предугадать Горлицкий прорыв не удалось. Не выдержав удара, русские войска стали откатываться на восток. Началось Великое Отступление. В этих условиях крепости на западной границе оказывались этакими гигантскими волноломами. Дабы сохранить гарнизонные войска и материальную часть, Ставкой было принято решение эвакуировать большинство крепостей, за исключением Ковно, Брест-Литовска и Новогеоргиевска. Им надлежало стоять до конца.

В отечественной военно-исторической науке сложилось мнение, приписывающее преимущественно генералу Алексееву принятие решения об обороне Новогеоргиевска, оказавшееся фатальным для крепости и ее гарнизона. Единодушны в осуждении тактического просчета главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта были как советские, так и эмигрантские авторы. «К сожалению, у генерала Алексеева не хватило силы духа…» — писал А. А. Керсновский, по выражению же профессора Величко, «главкозап решал этот вопрос так себе»[1236]. Сегодня существует и версия о потакании Алексеева мнению «общественности» в принятии решения о защите крепости[1237].

Почву для этой точки зрения во многом дали воспоминания состоявшего в распоряжении главнокомандующего армиями СевероЗападного фронта генерал-майора В. Е. Борисова. Удрученный опытом падения крепостей в Бельгии в 1914-м, он якобы горячо спорил с генералом Алексеевым и настаивал на эвакуации Новогеоргиевска. По версии генерала Борисова, командующий фронтом ответил: «Я не могу взять на себя ответственность бросить крепость, над которой в мирное время так много работали»[1238]. Однако на состоявшемся 22 июня (5 июля) 1915 года в Седлеце совещании Ставки именно генерал Алексеев предлагал сократить оборонительные позиции, отказавшись от обороны Вислы и позиций на Нареве. Данное решение стратегически оправдывало себя и полностью отвечало бы обстановке на фронте, но: «…разрешено было Иван-город не считать крепостью, но в просьбе Алексеева принять такое же решение относительно Новогеоргиевска, чтобы не запирать там гарнизона, Ставкой было отказано»[1239].

Это никак не вытекало из плана действий по отводу войск и противоречило планам генерала Алексеева, организовывавшего этот отвод. Генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын подчеркивал: «Его [Алексеева] опасения и расчеты справедливы, ибо для гарнизонов Новогеоргиевска, Ковно, Гродно и даже Бреста придется выделить огромное число дивизий». Он же приводил главную мысль генерала Алексеева: «Активно действовать мы не в силах, и поэтому, чтобы сохранить России армию, должны ее вывести отсюда»[1240].

План главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта не вызывает сомнений. Видя своей основной целью сохранение боеспособных войск, он не сомневался в необходимости оставления приграничных цитаделей, чья оборона стала бы жертвой сотен тысяч солдат. Ставка предоставила Алексееву в известной степени мнимую свободу действий, но в ней «питали надежду, что крепость Новогеоргиевск, имевшая большой гарнизон, задержит наступление противника…»[1241]. Переубедить Ставку не удалось.

Чем же было обусловлено столь единодушное заблуждение членов последней на совещании в Седлеце? На нем присутствовал великий князь Николай Николаевич. Возможно, роковую роль сыграла его уверенность в необходимости обороны[1242]. В любом случае, указание об обороне Новогеоргиевска Алексеев обойти был бессилен. Но он не сомневался в своей правоте и даже приступил было к подготовительной стадии эвакуации — сбору сведений о состоянии железнодорожных коммуникаций в районе Новогеоргиевска. Генерал Палицын свидетельствует, что 24 июня (7 июля), то есть два дня спустя после того, как Ставка наложила вето на оставление Новогеоргиевска, Алексеев посылал его к коменданту Бобырю, «чтобы разобраться, можно ли оттуда вывезти все ценное»[1243]. Даже бесценное эвакуировать было невозможно: железные дороги действовали на пределе возможностей.

Одновременно со столь масштабными эвакуационными мероприятиями сильно осложнить предполагаемый вывод войск из Новогеоргиевска и, возможно, даже поставить его под угрозу срыва могло и состояние надводных коммуникаций. В ходе Лодзинской операции в ноябре 1914 года отсутствие мостов на Висле ниже Новогеоргиевска не позволяло оперативно перебросить в район активизации боевых действий корпуса 1-й армии, тем самым создавалась угроза тылу 2-й[1244]. Генерал Ренненкампф лично неоднократно ездил к коменданту Бобырю с требованием наладить переправы, однако штаб фронта отказывал ему[1245]. Меры были приняты с серьезным запозданием и лишь после того, как генерал Ренненкампф потребовал присылки инженерных частей и материала для ведения мостостроительных работ, превысив свои полномочия.

Как указывалось выше, по плану генерала Сухомлинова, роль Новогеоргиевска сводилась главным образом к охране переправ на Нареве и Висле, вот только в ключевые моменты воспользоваться ими оказывалось затруднительно — в частности, мосты в районе Новогеоргиевска были удалены от района боевых столкновений, остальные же оказывались под угрозой захвата противником[1246]. На первом этапе разворачивания военных действий на западном театре, как и в период мобилизации переправы через Вислу и Нарев были немногочисленными: железнодорожный мост через Нарев для колесного движения, хотя и с возможностью приспособления для прокладки железнодорожных путей, и пара понтонных мостов через Вислу — у Плоцка и Влоцлавска, причем оба они подлежали разрушению уже в первые дни мобилизации[1247]. Позже, в период Варшавско-Ивангородской операции, командование Северо-Западного фронта указывало на недостаточность переправ у Варшавы и Новогеоргиевска и желательность «устроить еще мост у Яблонны»[1248]. С учетом произведенной отступающим в октябре противником тотальной порчи мостов и переправ, к началу кампании 1915 года были скорее закономерными ситуации вроде описываемой в воспоминаниях штабс-капитана 13-го Лейб-Гренадерского царя Михаила Федоровича полка К. С. Попова, когда его полку пришлось несколько часов ожидать разрешения на проход по новогеоргиевскому мосту. «Для меня это было совсем непонятно», — сетовал офицер[1249]. Летом 1915 года никто из командования фронта не мог утверждать, что подобное не повторится. В начале июля командующим войсками 2-й армии генералом Смирновым была предпринята попытка улучшить положение с переправами на Висле посредством назначения начальников мостов из числа офицеров саперных батальонов армейских корпусов, с подчинением им караульных частей, подрывных команд и команд технического контроля[1250]. Увы, эта мера оказалась запоздалой.

Того же Алексеева издавна критикуют за смену войск гарнизона непосредственно перед началом осады. Вынужденная оборона Новогеоргиевска велась частями с невысокой боеспособностью, в то время как полностью укомплектованный 27-й армейский корпус был выведен из крепости. Генерал Брусилов вспоминал: «В состав гарнизона была послана… одна второочередная дивизия. В ней оставалось всего 800 человек; начальником дивизии. назначен был генерал-лейтенант де Витт. К нему подвезли для пополнения, насколько мне помнится, около 6000 ратников ополчения, а для пополнения офицерского состава — свыше 100 только что произведенных прапорщиков»[1251].

Речь шла о сформированных на базе ополченческих бригад 114-й и 119-й пехотных дивизиях, а также 58-й и 63-й пехотных дивизиях, переданных из состава Юго-Западного фронта. Одна из ополченческих дружин, а именно 513-я пешая, формировалась в моем родном Зарайске, где находилась до начала 1915 года, выступив в поход 2 (15) января. Перед этим ей было вручено знамя, на древко которого нанесли надпись: «1914 г. Пешей дружине Рязанского ополчения в напутствие на брань за Веру, Царя и Отечество от города Зарайска». Изначально дружина прибыла в Варшаву, а затем выдвинулась к Новогеоргиевску, где несла службу поротно в ряде фортов и фортовых групп: караулы, земляные и разгрузочные работы. На исходе июля 1915-го ополченческие части стали пехотными полками, а дружина вошла в состав 119-й пехотной дивизии[1252].

Регулярные же части 58-й и 63-й дивизий в ходе военных действий показывали себя с лучшей стороны. Но к лету 1915 года их численный состав был неполным, у солдат не хватало вооружения. Естественно, оборона Новогеоргиевска вряд ли могла быть организована успешно силами новоприбывших в крепость частей. Вдобавок начальники 58-й, 114-й и 119-й пехотных дивизий генералы Л. В. де Витт, Г. Г. Лилиенталь и В. П. Прасалов соответственно заняли должности из резерва чинов, а от предыдущих были отречены по несоответствию[1253].

Характеристика нового гарнизона как «блестящего», данная Сержем Андоленко, была чересчур идеалистична[1254]. Во главе многих рот в полках 58-й пехотной дивизии находились прапорщики, всего-навсего четырьмя месяцами ранее окончившие школы[1255]. Как писал из Новогеоргиевска накануне осады командир батальона 455-го По-меховского полка 114-й пехотной дивизии полковник В. В. Григоров: «Нас только что ввели в крепость… и мне ничего непонятно. Мы почти не знаем крепости, не пристрелялись». Усугубил ситуацию вывод в начале июля из состава гарнизона 10-й Рыпинской бригады ОКПС, направленной в Ковно[1256], тогда как Новогеоргиевск был прекрасно известен ей с 1914 года и мог при угрозе рассчитывать на помощь пограничников. В этой связи Алексеев предпочел не обрекать на гибель и пленение боеспособные части 27-го армейского корпуса.

На боевом духе защитников крепости скверно сказался всплеск шпиономании[1257], замешанной на бытовом антисемитизме. Это притом, что евреи составляли минимум половину гражданского населения Новогеоргиевска и его окрестностей! Спору нет, имелись зафиксированные случаи задержания евреев «с возмутительными листками», как в канун 1915 года в Зегрже[1258]. Но одновременно с этим практически отсутствовали ограничения на пребывание в крепости гражданских лиц, например солдатских матерей, сроком до нескольких недель[1259]. Отсутствовал Новогеоргиевск и в перечне крепостей и населенных пунктов, въезд в которые в целях борьбы с лазутчиками воспрещался всем лицам, не имеющим особого удостоверения, — почти все остальные цитадели западного порубежья в этот список вошли. Протопресвитер Г. И. Шавельский летом 1915 года объезжал крепости западного порубежья, окормляя «христолюбивое воинство», был и в Новогеоргиевске. Однако самые истовые молитвы не давали должного эффекта, так как обстановка осложнялась с каждым днем.

Особенно серьезный урон моральному состоянию гарнизона нанесла гибель 17 (30) июля 1915 года начальника инженеров крепости полковника Н. В. Короткевича-Ночевного во время осмотра передовых позиций[1260]. В поездке его сопровождали начальник инженеров Северного отдела крепости полковник К. В. Худзинский (убит), инженер вымысловского сектора того же отдела Коршун (ранен) и его помощник — саперный офицер (пленен вместе с водителем и автомобилем). «Солдатский вестник» преобразил этот трагический инцидент в добровольный переход с массой важнейшей документации на сторону противника начальника обороны Южного отдела крепости генерал-майора А. К. Кренке, в поездке вовсе не участвовавшего. У этих слухов имелась достоверная основа, так как немцами был захвачен генеральный план укреплений Новогеоргиевска с обозначением мест расположения тяжелых батарей. Таким образом, в один день было подорвано доверие гарнизона к высшему командованию и раскрыта вся оборонительная система укреплений Новогеоргиевска, до того момента неизвестная противнику.

В Новогеоргиевске размещались полугодовые запасы продовольствия[1261]. Положение же дел со стрелковым вооружением в гарнизоне точно отражала расхожая нынче (правда, применительно к Красной армии в Великую Отечественную) фраза «одна винтовка на троих». Участник обороны крепости капитан полевой артиллерии К. П. Лисынов свидетельствовал, что винтовками были снабжены всего 35 000 солдат[1262]. Патронов было еще меньше. Наконец, нехватка элементарной униформы на складах крепости привела к тому, что новобранцы в начале 1915 года принимали воинскую присягу на верность царю и Отечеству в неуставных мундирах. Текст присяги включал такие слова: «…В осадах и штурмах… храброе и сильное чинить сопротивление». Полгода спустя время пришло.

Генерал-лейтенант Густав фон Дикхут-Харрах

5 (18) июля сводный корпус генерал-лейтенанта Густава фон Дикхута-Харраха получил приказ наблюдать за Новогеоргиевском. 14 (27) июля он приблизился к крепости и по принятому два дня спустя германским командованием плану действий должен был начать обложение с севера. В течение нескольких последующих дней германской авиацией проводилась активная воздушная разведка крепостного района, а затем подошедшие войска приступили к окружению и подготовке осады.

Осада Порт-Артура на Висле

Осаду Новогеоргиевска возглавил опытнейший военачальник, генерал-полковник Ганс Гартвиг фон Безелер — покоритель Антверпена. Он располагал 55 батальонами пехоты, в основном ландвера. Ополченческие части, состоящие из солдат разных возрастов, уроженцев разных уголков Германии, не блистали высокой боеспособностью. Командование противника особо полагалось на мощь своей артиллерии. Подвоз орудий требовал времени и безопасных подступов к крепости, поначалу неприятель действовал осторожно. Однако командование частей, стоящих в Новогеоргиевске, равно как и штаб, оставалось безынициативными. Каких-либо поступательных действий по предотвращению окружения крепости ими не предпринималось. Германские силы планомерно, подтягивая артиллерийские батареи, окружали Новогеоргиевск, один за одним занимая аванпосты. Так, в ночь с 24 на 25 июля (с 6 на 7 августа) русские войска оставили передовое укрепление Дембе, отступив на южный берег Нарева. Для подрыва форта частям 1-го Туркестанского корпуса в арьергарде на позициях между Буго-Наревом и Вислой было передано 500 пудов (8 тонн 190 килограммов) пироксилина вместо необходимых 800 (13 тонн 104 килограммов), однако и те распоряжением начальника штаба 1-й армии генерал-лейтенанта И. З. Одишелидзе оказались возвращены в крепость Новогеоргиевск. Удалось разрушить лишь мост через реку[1263].

Германская карта укреплений Новогеоргиевска

Русские войска накапливались в крепости и не препятствовали ее окружению. В результате отряд генерала Вестергагена и 169-я бригада ландвера, разделенные Вислой, — с юга, 21-я бригада ландвера и бригада генерала фон Пфейля — с северо-востока, 14-я дивизия ландвера с севера и корпус генерала фон Дикхута-Харраха — с северо-запада к 28 июля (10 августа) 1915 года замкнули вокруг Новогеоргиевска кольцо окружения.

Генерал Безелер принял рискованное решение отказаться от ведения правильной осады и попытаться овладеть крепостью посредством ускоренной атаки — массированным ударом в избранном направлении при поддержке артиллерийского огня из тяжелых и сверхтяжелых орудий, который должен был окончательно деморализовать пассивный гарнизон[1264].

Направлением главной атаки был избран сектор, образованный протоками рек Вкра и Нарев. Через него проходила железнодорожная ветка — гарантия подвоза боеприпасов для продолжения обстрела. Подавляющий артиллерийский огонь по северо-восточным фортам Новогеоргиевска обеспечивался 35 батареями на фронте атаки протяженностью всего в 4 километра. Это был огневой молот.

Однако прежде, чем пускать его в ход, необходимо было подготовиться. Занятие передовых русских позиций требовало мощной поддержки. Неповоротливая артиллерия выдвигалась на передний край, и немецким саперам пришлось попотеть. Участок железной дороги под контролем Безелера позволял подвозить снаряды, но выгружать их приходилось на удаленной станции Шверче: по ближней (Насельску) пристрелялась русская артиллерия. Интенсивность огня была низкой — не чаще пары выстрелов в час, но для того чтобы спугнуть немцев, хватило и этого[1266]. В остальном же не чинилось никаких помех подготовке немецкой атаки на предполье и не предпринималось попыток сорвать ее.

Утром 31 июля (13 августа) ни русские, ни немецкие ополченцы не увидели рассвета. Плотный туман помешал неприятельской артиллерии начать подготовку в 4 часа утра. Гром небесный раздался в 10 часов утра, а вскоре батальоны ландвера пошли в атаку на передовые позиции. Русские орудия огрызались по пристрелянным секторам, битый час немцы не могли овладеть фольварком Чайка. Однако сила ломила силу: после полудня были потеряны Псутсин и Студзянка, а к 18 часам первый рубеж русской обороны оказался прорван. Какое-либо взаимодействие на нем пехоты и крепостной артиллерии к тому моменту отсутствовало. Немцы же при поддержке крупных калибров продвинулись вперед и окопались на расстоянии менее километра от линии фортов. В их ближний тыл отправились первые 4000 военнопленных, что не могло не сказаться на боевом духе гарнизона.

Перегруппировав артиллерию, 1 (14) августа противник обрушился на укрепленные позиции XV и XVI. Огонь корректировался с воздуха и был страшен. Земля ходила ходуном и взметалась от разрывов выше макушек сосен, снаряды утюжили ее до самой Вкры. Фортам XIV и VIII досталось меньше, чем соседям, хотя 30-сантиметровые воронки в сводах от попадания «чемоданов» — это не пустяк. Тем не менее слоистые асфальтобетонные перекрытия держали удар, да и полевым укреплениям обстрел не нанес заметного ущерба.

Немцы предпринимали попытки захватить укрепления XVа-Ь в течение следующих двух дней. Атаки одна за другой проваливались либо не приносили должного результата. Возобновлялась бомбардировка, накрывавшая и ландвер, окопавшийся вблизи от русских. Фортовая группа XVЬ была взята вечером 3 (16) августа вместе с 4 орудиями, 3 пулеметами и пятью сотнями военнопленных. Бобырь отдал приказ о контратаке, рассчитывая выбить неприятеля с занятой позиции. Разрозненная ударная группа русского ополчения дрогнула под немецким огнем, а собравшись, взяла неверное направление. Контратака захлебнулась, но гарнизон XVа еще держался.

Его участь решилась на следующий день, 4 (17) августа. Из цитадели не прибыло подкрепления, оборонительный огонь ослабел. В плен сдались почти все, кроме нескольких храбрецов во главе с подпоручиком Малинским. Они укрылись за бронированными дверями убежища и отстреливались из винтовок. Получив донесение о потере XVа, комендант распорядился перенести туда артиллерийский огонь. Не собираясь дожидаться под ним у моря погоды и нести потери, немцы взломали укрытие Малинского. Гранаты сорвали двери с петель, русские за ними не дождались помощи, и им оставалось сдаться. Бобырь решился на контратаку только к полуночи, когда в ней уже не было смысла. «Царский дар», сильнейший участок обороны Новогеоргиевска, находился у генерала Безелера в руках[1267].

Схема германской атаки на форт XVa крепости Новогеоргиевск

Но даже тогда не все еще было потеряно! За фортовой группой XVа-Ь находился лесистый, хорошо укрепленный район, борьба за который обещала стать для неприятеля тяжелой[1268]. Генерал Безелер перенес основной удар на форты XVI и VIII, оказавшие сопротивление, несмотря на потерю «Царского дара» по соседству. Артиллерия бомбардировала эти укрепления, заодно держа под обстрелом сектор западнее захваченной фортовой группы, не давая защитникам группировать там силы для контратаки. Ни тяжкий огонь, ни попытки ландвера подступиться к намеченным целям не давали заметных результатов. Своды укреплений в целом держались. Перекрытия форта XVI были в одном месте пробиты снарядом, убившим коменданта форта и еще три десятка человек, но даже это не подорвало боевого духа его защитников. Немецкая пехота днем 4 (17) августа ценой больших усилий ворвалась в предполье этого форта, но и только. Одновременно с этим ландвер попытался штурмовать укрепление VIII, но неудачно. Пехоте противника пришлось спешно окапываться.

Соотношение сил оставалось в пользу обороняющихся: за 3 дня непрерывных атак германским войскам, несущим потери, удалось подчинить лишь пару укреплений из 33. Постоянно растущая мощь артобстрела не причиняла русским казематированным укреплениям существенного вреда. Нельзя исключать вероятность того, что в случае продолжения даже пассивной обороны северо-восточных фортов штаб Безелера был бы вынужден пересмотреть избранную тактику ускоренной атаки. Судьба Новогеоргиевска во многом зависела от решения, принятого комендантом. Оно оказалось роковым.

В ночь на 5 (18) августа генерал Бобырь отдал приказ оставить форты передней линии обороны, включая защищавшиеся VIII и XVI, в который буквально только что прибыло пополнение.

Конечно, вырывать случившееся из контекста было бы неверно. Гарнизон в крепостном тылу становился все более деморализованным, подвоз боеприпасов к укреплениям срывался. И все же решение Бобыря сложно назвать иначе, как подарком противнику. К 5 (18) августа ситуация на фронте в целом сложилась таким образом, что германскому командованию необходимо было высвободить определенные силы для реализации намеченных наступательных действий. Частями 10-й армии планировалось организовать осаду крепости Ковно, однако для этого необходимо было задействовать и стоящие под Новогеоргиевском части. Генерал Гофман в этот день записал в дневнике: «Если Новогеоргиевск падет, мы тогда получим три свободных дивизии… В таком случае положение в общем значительно улучшится»[1269]. Оборона нескольких фортов вместо их очищения могла бы смешать германскому командованию планы по проведению сразу нескольких фронтовых операций, но возможность для ее продолжения оказалась безвозвратно утрачена. Комендант укрепления XIII запросил у генерала Бобыря разрешения продолжать оборону, однако последний был неумолим.

Германские батареи получили возможность перенести огонь на центральные форты Новогеоргиевска. Ландвер приобрел ряд плацдармов для дальнейшего наступления, тогда как отступающие силы гарнизона более не могли организовать оборону на промежуточной позиции у Вкры. Слабо веря своему везению, противник выдвинулся к ней, намереваясь переправляться на левый берег. Однако деревянные мосты через речку пылали, а железнодорожный был забит цистернами с горючим, тоже охваченными огнем. Форт III на правом фланге немцев открыл по ним стрельбу, не давая форсировать Вкру, но был подавлен залпами вражеских гаубиц. Более ничто не мешало переправе, части 14-й дивизии ландвера переходили русло реки вброд. Попытка русской пехоты окопаться на линии фортов II–III–XIII была сорвана стрельбой нескольких германских батарей, вдобавок сказалась нехватка шанцевого инструмента[1270]. Рассчитывать на прикрытие собственной артиллерии, в массе своей брошенной на передней линии обороны, защитникам уже не приходилось. Войска 14-й дивизии ландвера продвинулись к новой линии русской обороны и заняли там позицию до подхода бригады генерала Пфейля. В течение ночи никаких контратак не последовало. К утру корпус генерала Дикхута занял форты XIa, XIIa и XIII на северо-западе крепости[1271]. Наступило 6 (19) августа — последний день обороны Новогеоргиевска.

Генерал фон Пфейль

С утра тяжелые германские орудия принялись обстреливать форты II и III, ландвер готовился к их штурму. Контрнаступление силами 10 батальонов русской пехоты провалилось, и ополченцы отошли к крепостному ядру. Артиллерия тоже огрызалась все слабее, и к 13 часам 15 минутам противник взял обозначившуюся накануне линию без потерь. Укрепление II еще продолжало защищаться, пока в районе 15 часов там не взорвался погреб с запасами бензина.

Укрепление III было захвачено неприятелем в течение четырех, а II — и вовсе в течении двух часов. К тому моменту немецкая артиллерия уже вовсю молотила по крепостному ядру, перенасыщенному все более деморализующейся живой силой. В смятении кто-то из гарнизона принял канонаду за стрельбу газовыми снарядами. Сведений об их использовании при обстреле Новогеоргиевска в известных источниках нет. Вероятно, причиной возникновения слухов об этом, как и годом ранее в осажденном бельгийском Льеже, стали расползавшиеся по цитадели облака пороховых газов и пыли[1272].

К тому моменту отважные авиаторы 33-го корпусного авиаотряда уже приземлились возле Белостока, а валы цитадели защищали всего лишь четверо человек: двое офицеров и двое нижних чинов. И как защищали! Продвинувшийся вперед 38-й пехотный полк противника потерял около 30 солдат убитыми. К сожалению, этот героизм одиночек уже не мог повлиять на судьбу крепости. К 20 часам противник достиг новогеоргиевского редюита. Генерал Бобырь счел дальнейшее сопротивление бесполезным, сдался в плен, был доставлен в штаб генерала Безелера, где ночью подписал приказ о сдаче крепости, мотивированный нежеланием «дальнейшего кровопролития»[1273]. Вот только кровь даже тогда не переставала литься. Оборона Новогеоргиевска продолжалась, и подлинное спасение жизней ее защитников осуществлял старший врач 34-го саперного батальона 58-й пехотной дивизии А. А. Пономарев, оперируя под обстрелом.

Перед тем как капитулировать, генерал Бобырь приказал войскам гарнизона собраться на площади и сдать оружие. Не желая подчиняться преступному приказу, пятеро офицеров (история сохранила имена лишь четверых из них — Федоренко, Стефанов, Бер и Берг) покинули крепость и, преодолев неплотное окружение, 18 дней пробирались по тылам противника. Пройдя около 400 километров, они, по одним данным, добрались до Вильно, а согласно иной версии — вышли в расположение русских частей под Минском. За этот подвиг всем пятерым были пожалованы ордена Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Остальные офицеры гарнизона Новогеоргиевска подобному риску предпочли плен.

Схема осады и взятия крепости Новогеоргиевск германскими войсками

Вечером того же дня в Новогеоргиевск прибыл Вильгельм II — как и подобает триумфатору, в сопровождении высших командных чинов германской армии и имперского военного министра. Визит был спланирован еще до окончания боев, и теперь ничто не должно было омрачить торжества. Гремела разудалая парадная музыка, полки предстали пред своим венценосным вождем во всей красе, как сообщает американский корреспондент, очевидец события[1274]. И даже полыхающие строения якобы более походили на торжественную иллюминацию…

Немного углубившись внутрь крепости, кайзер и его генералы увидели совсем иную картину: руины, а меж ними — тела русских солдат, продолжавших сражаться до последнего. Заглянув из любопытства в некий чудом уцелевший во время обстрела деревянный барак, триумфаторы обнаружили там импровизированную церковку — печальный итог прежнего храмового великолепия, и лишь затем обратили внимание на множество свежих могильных холмиков вокруг. Имен последних защитников Новогеоргиевска на неказистых крестах из древесины в спешке начертано не было. В одной из могил покоилась храмовая утварь, кресты и иконы в дорогих окладах. Солдаты накануне падения крепости погрузили их в гроб и закопали, дабы не оставлять врагу[1275]. Часть церковного имущества настоятель Новогеоргиевского крепостного собора протоиерей отец Федор (Морозов) вывозил из крепости уже во время окружения, рискуя жизнью и свободой. Он попал в плен и возвратился в Россию уже в ноябре 1915-го, практически слепым из-за катаракты[1276].

Вереница военнопленных «грязной бурой линией протянулась до горизонта», — смаковал все тот же репортер, не замечая, что вместе с солдатами брели и двое маленьких мальчиков. В конечном счете сорванцы попадут в лагерь для военнопленных в Рулебене, где будут взяты остальными заключенными под опеку[1277]. Раненые русские воины были оставлены в крепостном госпитале, вверенном новыми хозяевами врачам-немцам из прежнего состава персонала. По свидетельству одной из сестер милосердия, пациентов кормили тухлым мясом, а доктора закрывали на это глаза[1278].

«Покоритель крепостей» генерал Безелер же получил дубовые ветви к ордену Pour le Mèrite — высшей военной награде Германской империи. Его трофеи составили 1204 пушки и колоссальное количество пленных: за несколько дней до замыкания кольца осады вокруг Новогеоргиевска гарнизон насчитывал 1027 офицеров (в том числе 17 генералов), 445 чиновников и врачей и 90 214 нижних чинов[1279]. Потери Русской императорской армии пленными без малого в полтора раза превысили аналогичный показатель за всю Русско-японскую войну. Единовременное пленение генералов оказалось крупнейшим в истории России.

Трудами Управления военных захоронений 9-й германской армии тела павших русских защитников крепости были преданы земле, а на могилах воздвигнуты бетонные православные кресты. При этом никаких конкретных сведений о пленных, даже из числа генералитета, командованием противника обнародовано не было. Как писал сын временно командовавшего 58-й пехотной дивизией летом 1915-го генерал-майора П. Г. Чеботарева, «было неизвестно, пережил ли отец падение Новогеоргиевска»[1281]. Генерал Чеботарев уцелел, попал в плен и поначалу содержался в лагере для военнопленных офицеров Нейссе в Силезии.

Германский лагерь Нейссе, фотография сделана в конце 1915 года

Генерал Алексеев был повергнут в ужас сообщением о катастрофе и молился в течение полутора часов. Со слов близкого к нему генерала Борисова, Алексеев от горя смог произнести лишь: «Очень больно для Государя и Народа»[1282].

Он взялся было писать начальнику штаба Верховного главнокомандующего: «Придя к глубокому убеждению, что командование мое приносит армиям неудачи, родине — горе, прошу представить Верховному Главнокомандующему мою всепреданнейшую просьбу отчислить меня от занимаемой должности и уволить в отставку»[1283]. Как известно, отставка генерала Алексеева не будет принята. Более того, Николай II назначит его начальником штаба Ставки.

Падение Новогеоргиевска имело целый ряд иных последствий как для обстановки на фронте, так и для ситуации в государстве в целом. У германского командования высвободилось несколько дивизий, необходимых для осады Ковно. Впечатление же от скоротечного падения Ковенской крепости подействовало на Ставку столь удручающе, что еще одна крепость, а именно Брест-Литовск, была оставлена добровольно. По мнению ее коменданта, генерала от артиллерии В. А. Лайминга, при разумном расходовании продовольствия крепость была способна обороняться от полугода до 8 месяцев. Однако существуют свидетельства того, что фортификационные сооружения в Брест-Литовске были не закончены, крепостная артиллерия не пристреляна, а гарнизон не пополнен и не вооружен[1284]. Эвакуация этой крепости стала целесообразной мерой, значительную роль в ускорении каковой сыграло падение Новогеоргиевска.

Русская общественность восприняла падение Новогеоргиевска отнюдь не как позор, но как трагедию. Петроград был шокирован вестью о нем, гласит свидетельство современника — специального корреспондента лондонской Times[1285]. Германские бюргеры же устраивали по случаю победы германского оружия торжественные манифестации и шествия со знаменами, плакатами и скандируемыми выкриками: «Russland Kaput!» Социолог Макс Вебер даже в письме своей возлюбленной Мине Тоблер делился с ней радостью от громадного успеха на Восточном фронте[1286]. Немецкая пресса ликовала по случаю столь значительного события на фронте; текст телеграммы, сообщающей о падении Новогеоргиевска, был, надо полагать, с умыслом доведен до сведения русских военнопленных, находящихся на территории Германии[1287]. Радостно отреагировала на новость о падении мощнейшей русской крепости и союзница Германии — Османская империя: в Стамбуле, словно в праздничный день, горожане на домах повсюду вывесили государственные флаги.

Не могла остаться безучастной к нему и дипломатия союзников России по Антанте. Суха и вместе с тем показательна запись в дневнике французского посла Мориса Палеолога: «Крепость Новогеоргиевск, последний оплот русских в Польше, в руках германцев. В Москве… прекрасное состояние духа во всем, что касается войны»[1288]. Последняя фраза, вероятнее всего, была ключевой и в отчете Парижу.

Между тем президент Пуанкаре не разделял оптимизма Палеолога, убежденный, что «защитники Ковно и Новогеоргиевска дрались из рук вон плохо и отступление было повальным бегством»[1289]. Несмотря на столь резкую и субъективную оценку, он наверняка понимал весь трагизм положения Русской армии и необходимость начала наступления на Западном фронте. Зримой она была и для французской военной верхушки: бригадный генерал Эмиль-Мари Файоль после падения Новогеоргиевска записал в дневнике: «У русских остались силы лишь для отступления»[1290]. Фельдмаршал Горацио Китченер, связавшись с командующим Британскими экспедиционными силами во Франции фельмаршалом Джоном Френчем, потребовал от него быть намного тверже в обороне[1291].

Различной была дальнейшая судьба главных действующих лиц противостояния. Триумфатор Безелер получил и вплоть до Ноябрьской революции 1918 года в Германии занимал пост генерал-губернатора Варшавы, поддерживая порядок в регионе и его столице силами организованного покорителем европейских твердынь «бюргервера», то есть гражданской самообороны из числа молодых поляков, прозванных в народе «безелерчиками»[1292]. С крушением Германской империи обрели свободу пребывавшие в плену высшие чины новогеоргиевского гарнизона. Многие из них, вернувшись после плена в Россию, стали участниками Гражданской войны.

Например, генерал Чеботарев после освобождения из плена занимал высокие посты при гетмане П. П. Скоропадском, командовал артиллерийскими группами в боях под Царицыном. Начальник 58-й пехотной дивизии генерал де Витт содержался в лагере Бишофсверда. Находясь в плену, он неоднократно рассылал представителям нейтральных держав обращения о неподобающем обращении противника с плененным высшим русским офицерством, а его супруга входила в состав инспекционной комиссии Российского общества Красного Креста, осматривавшей лагеря военнопленных. Ею же инициировался обмен генерала де Витта на какого-либо пленного германского офицера — поводом называлось скверное состояние здоровья первого, в том числе «тяжелая глазная болезнь». Однако ни обмен, ни освобождение генерала де Витта из плена до окончания войны произведены не были — как установила германская врачебная комиссия, переживания госпожи де Витт слабо сочетались с регулярной игрой в теннис на лагерных кортах. Последующему участию генерала в Гражданской войне в рядах Белого движения его тяжкая болезнь тоже не помешала[1293]. Его противником в пожаре братоубийственной бойни был также плененный в Новогеоргиевске начальник 63-й пехотной дивизии генерал-майор В. Б. фон Кольшмидт, добровольно вступивший в Красную армию в 1918 году.

Взят в плен при обороне Новогеоргиевска был и ставший в будущем начальником Генерального штаба литовской армии К. К. Клещинский — отличный строевой офицер Русской императорской армии, окончивший некогда Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду. Артиллерист прапорщик Юрьев, задержавшийся в Новогеоргиевске при сопровождении партии бомб на фронт и захваченный противником при обороне южной стороны, тоже провел 3 года в германском плену, а впоследствии дослужился до генерал-лейтенанта инженерно-технической службы РККА, став выдающимся специалистом в области аэродинамики и вертолетостроения[1294].

Прославившийся спасением знамен осажденных в Новогеоргиевске полков военный летчик Масальский в чине капитана уже республиканской армии Приказом армии и флоту от 12 (25) июня 1917 года был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, «за то, что в бытность начальником Новогеоргиевского крепостного авиационного отряда, организовав, согласно приказанию коменданта, отлет всех вверенных ему аппаратов с ценными документами и ввиду неминуемого падения крепости уничтожив все имущество отряда, вылетел 5 августа 1915 г[ода] и сам с адъютантом отряда, взяв также важные секретные дела». В 1918 году он примкнул к Белому движению, спустя год замещал должность начальника учебной команды 2-го авиационного парка Вооруженных Сил Юга России, попал в плен к красным и в 1923-м перешел на службу в РККА, закончив ее в должности помощника начальника штаба 7-й авиационной бригады[1295]. Штабс-ротмистру Свистунову, спасшему из Новогеоргиевска лучшего механика 33-го корпусного авиаотряда, довелось через пару лет содействовать побегу Керенского из Гатчины, должность начальника гарнизона и коменданта он занимал уже в чине ротмистра[1296].

Начальник штаба крепости, генерал-майор Глобачев после освобождения в 1918 году был активным организатором пополнения бывшими военнопленными рядов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России, осуществлял связь с «Русской делегацией» в Германии и сам был главой такой же делегации в Польше. В 1931 году он эмигрировал в Германию, где с 1935 года занимал пост председателя Центрального союза русских увечных воинов, входившего в состав II отдела Русского Общевоинского Союза, а в 1939-м возглавил отдел РОВС в Германии[1297].

Бывший же комендант Новогеоргиевска генерал Бобырь, отчисленный от занимаемой должности 7 (20) августа 1915 года за нахождением в плену, до 1917 года пребывал в заключении в офицерском лагере Бланкенбург, будучи для других плененных офицеров объектом презрения: «…В этом лагере с Бобырем случилась такая история. От всех пленных он требовал отдания чести. Выходит он раз на двор, а там на скамейке сидит какой-то поручик. На генерала никакого внимания. Бобырь к нему:

— Почему вы чести мне не отдаете, видите, что я генерал?

А тот отвечает:

— Я таким генералам, которые крепости сдают, чести не отдаю»[1298].

После освобождения Бобырь вернулся в Россию, в Гражданской войне не участвовал, но в декабре 1920 года, находясь в Ялте, был расстрелян по решению чрезвычайной тройки Крымской ударной группы управления особых отделов ВЧК при РВС Южного и Юго-Западного фронтов.

Трагедия, но не позор русского оружия

Вразгар Великого отступления 1915 года только ленивый не сравнивал его с событиями вековой давности. «Повторением 1812 года», «Вторым великим переселением», «квазипатриотической инсценировкой Отечественной войны» язвительно именовали действия генерала Алексеева и в Совете министров, и на страницах столичной прессы[1299]. История же Новогеоргиевска не нуждалась и не нуждается в надуманных уподоблениях — в ней хватает подлинных, притом впечатляющих аналогий.

Осенью 1806 года генерал-лейтенант А. И. Остерман-Толстой во главе пятитысячного авангарда занял позиции при слиянии Нарева и Вкры, чтобы позволить основным силам союзников собраться у Пултуска и не дать французским войскам перейти реку. На противоположном ее берегу стягивались основные силы Наполеона под командованием маршала Жана Ланна. Противостояние длилось четверо суток, русские отбивали атаку за атакой. Рисковавший оказаться отрезанным от основных сил Остерман-Толстой не дрогнул, отступавшая армия была спасена[1300].

22 января (3 февраля) 1813 года, находясь в захолустном польском городке Плонске, уже цитировавшийся ранее Ф. Н. Глинка сообщал в письме другу: «Модлин, находящийся отсюда только в двух милях, решился защищаться. Горсть поляков, запершаяся в Модлине, конечно, не принесет никакой пользы своему отечеству, не сделав ни малейшего помешательства и нашим движениям. Но может быть, сии затворники хотят заслужить местечко в истории. Недавно был у них совет. Некоторые предлагали сдать крепость, говоря, что русские могут ее сжечь. Я тогда разве сдам ее, — гордо отвечал комендант, — когда платок в кармане моем загорится!»[1301].

Бессмысленно сожалеть о том, что столетие спустя гарнизону Новогеоргиевска недоставало столь же волевого коменданта. И генерал Данилов был несправедлив в своей категоричности, когда писал, что Новогеоргиевская крепость своим сопротивлением могла дать России лишь новую героическую главу для истории ее армии[1302]. Крепость дала армии больше. По признанию генерала Людендорфа, взятие Новогеоргиевска не повлияло на дальнейшее развитие наступления[1303]. Германские военачальники не смогли пожать плодов своей победы. Для Ставки же месяц, в течение которого подготавливалась и велась осада Новогеоргиевска, стал жизненно важным — было выиграно немного времени для отступления части основных сил Русской императорской армии.

Новогеоргиевск пал, фото 1915 года

Сильнейшая крепость Старого света пала не напрасно, но цена оказалась велика. И артиллерийский парк Новогеоргиевска был ослаблен выводом крупных калибров в поле. Обороняться в крепости довелось изнуренным и недоукомплектованным дивизиям ополчения, буквально с одной винтовкой и жменькой патронов на троих. И ни подвезти боеприпасы гарнизону, ни вывезти его из обреченной крепости было невозможно.

Новогеоргиевск в 1915 году стал крестом Русской императорской армии. Именно так, а не иначе его участь и следует понимать.

…В ряде немецких свидетельств падения Новогеоргиевска, от воспоминаний Гинденбурга до полковых гешихтов, отмечается один и тот же впечатляющий момент: отстрел русскими солдатами боевых коней, дабы они не достались противнику[1304]. До сих пор мой рассказ был посвящен людям на войне, их тяготам, отличиям и реже — военно-техническим откровениям. Однако следующая глава будет посвящена истории животных в годы Первой мировой — ничуть не менее интересной, столь же непростой и трагичной.