Фронт и тыл Великой войны

Охота на «огненных скорпионов»

Еще накануне войны полеты являлись общеевропейским культурным феноменом, выросшим из увлечения эксцентричных одиночек. Французский авиатор Ролан Гарро поднимался в воздух с кинематографическим аппаратом в ходе показательных состязаний с швейцарским артистом цирка Эдмондом Одемаром; Анри Фарман на биплане собственной конструкции стремился превзойти обоих даже с пассажирами на борту[464]. Перелет же Луи Блерио через Ла-Манш 25 (12) июля 1909 года подвиг русское правительство к решению содействовать развитию авиации.

Наконец, 30 июля (12 августа) 1912 года приказом по военному ведомству № 397 Главное инженерное управление (ГИУ)[465] передало ведение всеми делами и вопросами воздухоплавания и авиации в ГУГШ. В составе последнего была учреждена Воздухоплавательная часть. Именно этот день сегодня считается датой основания русской военной авиации — решение на самом деле странное хотя бы потому, что первые авиаотряды были сформированы уже в ноябре-декабре 1911-го.

К 1914 же году военным ведомством велась масштабная работа по формированию авиационных частей — рот и отрядов, испытанию новых видов аэропланов и подготовке личного состава. Последняя осуществлялась силами Гатчинской военно-авиационной школы, образованной из авиационного отдела Офицерской воздухоплавательной школы приказом по военному ведомству № 436 от 19 июля (1 августа) 1914 года, Севастопольской офицерской школы авиации, школы авиации Императорского Всероссийского аэроклуба, школы Императорского Московского общества воздухоплавания и т. д. Аттестацию на звание «летчик» и «военный летчик» производили только школы в Гатчине и Севастополе. Сдав экзамен в частной школе, офицер получал лишь бреве[466] «пилота-авиатора», требования к которому были заметно ниже, нежели в военных.

20 мая (2 июня) 1914 года начальником ГУГШ генералом от кавалерии Я. Г. Жилинским были утверждены временные правила командирования офицеров всех родов войск в авиационные части, а также программа подготовки офицеров и летчиков-наблюдателей для ведения воздушной разведки. Накануне Первой мировой войны русская военная авиация была представлена 39 авиаотрядами (1 полевым, 30 корпусными и 8 крепостными), насчитывавшими в своем составе 263 аэроплана[467].

Правда, отсутствие в русской армии опыта снабжения авиаотрядов и их ремонта в полевых условиях привели к резкому сокращению количества исправных аэропланов уже в августе 1914-го. 12 (25) августа Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич был вынужден издать приказ с требованием применять авиацию лишь при «действительной необходимости»[468].

Руководивший де-факто Императорским Военно-воздушным флотом великий князь Александр Михайлович не желал мириться с таким положением вещей. Как следствие, только с 14 (27) августа по 31 декабря 1914 (13 января 1915) года «за непригодностью» из авиации были отчислены 16 и смещены в наблюдатели 8 летчиков, отстранены и назначены 14 новых начальников авиаотрядов[469]. Ввиду сохранявшегося некомплекта личного состава и нехватки самих аэропланов в авиационных частях подобные кадровые решения лишь обостряли ситуацию. Развитие русской авиации продолжалось и в таких условиях. Вот только смертельную угрозу для нее представляли как неприятельские пехота и артиллерия, так и… русские.

Непреложным фактом боевого дебюта русской авиации в 1914 году явился ее технический авангардизм. Появление боевых машин в небе над линией фронта поражало воображение нижних чинов и даже офицерского состава пехотных частей действующей армии. Следствием этого стали неоднократные случаи фратрицида — открытия «дружественного огня» русских войск по собственным аэропланам. Данное явление до сих пор слабо изучалось отечественными историками. Так, по мнению историка С. П. Елисеева, «война застала авиацию “в периоде неполной организованности”… В войсках не знали своих летательных аппаратов. Последнее обстоятельство приводило иногда к их обстрелу русской пехотой»[470]. Однако факты и свидетельства участников боевых действий и современников позволяют считать, что фратрицид в первые месяцы войны и не только был достаточно распространен.

Сегодня «дружественный огонь» как явление сведен к минимуму благодаря использованию системы радиолокационного опознавания, более известной как «свой-чужой». Столетие назад уберечь летательные аппараты от повреждения своим или союзным зенитным огнем были призваны тактические обозначения, наносившиеся на испод крыльев. Первые знаки такого рода были использованы в ходе маневров войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа в 1911 году. На нижние плоскости и рули «Блерио» и «Фарманов» в составе двух авиационных отрядов, участвовавших в маневрах, наносились слева — номер, а справа — тире (Восточный корпус, «синие», аэропланы и авиаторы Севастопольской офицерской школы авиации) либо точка (по факту, конечно, круг — Западный корпус, «красные», силы Авиационного отдела Офицерской воздухоплавательной школы). Во время Красносельских маневров в августе 1912-го вместо прежних обозначений использовались одиночная или парная поперечные черные полосы на нижней правой консоли[471].

В дальнейшем опознавательные знаки изменялись, и на аэропланах различных авиаотрядов они могли выглядеть по-разному. Необходимость в их унификации стала очевидной после постановления Совета министров о суверенитете воздушного пространства России, вступившего в силу 1 (14) января 1913 года. Отныне иностранным авиаторам и воздухоплавателям было запрещено пересекать западную границу империи. Десять дней спустя Германия ввела аналогичный запрет для русских аэропланов и дирижаблей[472]. 8 (21) августа 1913-го Военный совет утвердил отличительный знак для летательных аппаратов авиационных частей Русской императорской армии: концентрические круги цветов государственного флага — белого, синего и красного — на нижних плоскостях крыльев. Это же обозначение было подтверждено и предписанием начальника Генерального штаба генерала от инфантерии Н. Н. Янушкевича 25 марта (7 апреля) 1914 года. Для частных аэропланов опознавательными знаками служили трехцветные треугольники.

Однако инструкции и правила на сей счет были в массе своей проигнорированы, а вдобавок уже в начале войны выяснилось, что эти знаки плохо различимы с земли. Как следствие, 30 июля (12 августа) был обстрелян аэроплан начальника 7-го корпусного авиаотряда штабс-капитана Степанова в ходе воздушной разведки над местечком Ярмолинцы. Пробоины в стабилизаторе и крыле повредили летательный аппарат, но сам авиатор выжил. Как выяснилось, залп произвели солдаты 60-го пехотного Замосцкого полка. Буквально в тот же день четыре пробоины получил аэроплан летчика того же авиаотряда поручика Сабельникова[473].

Порой ситуация принимала близкие к абсурду черты, подобные случаю, описанному в мемуарах выдающегося русского летчика В. М. Ткачева. 15 (28) августа 1914 года он был вызван в штаб 4-й армии, где получил приказ генерал-квартирмейстера генерал-майора И. И. Попова доставить начальнику армейской кавалерии пакет. При этом авиатора предупредили о риске попасть под обстрел своей же пехоты во время полета над позициями. Ткачев отнесся к этим словам небрежно и в результате угодил под плотный ружейный огонь. Вынужденная посадка, серьезная опасность для жизни и порча аэроплана справедливо возмутили офицера, однако беседовавший с ним затем генерал возражал: «…На крыле нашего аэроплана должен быть круг русских национальных цветов, а у вас ведь круги»[474].

13 (26) августа 1914 года штаб 3-й армии сообщал командующему 11-м армейским корпусом генералу от кавалерии В. В. Сахарову: «Случаи стрельбы по своим аэропланам продолжаются, несмотря на ясные признаки, сегодня был обстрелян летчик капитан Нестеров сборной командой 42-й пехотной дивизии близ деревни Ясиновице, телеграфной командой шестого саперного батальона, частями 128-го Старооскольского полка у Злочева. Аппарат прострелен в нескольких местах. Прошу принять самые энергичные меры, чтобы прекратить эту беспорядочную стрельбу по своим аэропланам. Драгомиров»[475]. Судьбе было угодно сохранить Нестерову жизнь еще чуть менее чем на 2 недели, но она оказалась жестока по отношению к другому русскому летчику. Первой жертвой «дружественного огня» по своим в Первую мировую войну стал авиатор 25-го корпусного авиаотряда поручик А. И. Гудим. Возвращаясь на «Ньюпоре» из воздушной разведки над линией фронта, он был убит попаданием пули прямо в голову[476]. 128-й пехотный Старооскольский полк же вновь «отличился» уже на следующий день — его солдатами, наряду с другими частями 11-го армейского корпуса, в районе Скварова были обстреляны штабс-капитан Плотников и поручик Войткевич. Огонь продолжался даже после приземления аэроплана. Пехота прекратила огонь, лишь услышав брань летчиков, бывших на волосок от гибели[477]. В том же месяце авиаторы 5-го корпусного авиаотряда «при перелетах в Восточной Пруссии подвергались обстрелу своими войсками, невзирая на то, что над своими войсками аппараты летали низко, дабы видно было на плоскости снизу аппарата национальные круги и флаг…»[478].

Русские солдаты позируют фотографу, якобы целясь в неприятельский аэроплан. Как знать, был ли он за кадром, и если да, то какова была его принадлежность?

Одновременно с этим приказ войскам 2-й армии № 14 от 22 августа (4 сентября) 1914 года всецело поощрял открытие огня по неизвестным самолетам — разумеется, при идентификации их офицером как неприятельских. В тексте также приводились опознавательные знаки германской авиации, а завершался он посулом: «Орудие, подбившее аэроплан противника, будет отличено выдачей особого денежного приза»[479]. Пару дней спустя штаб армии телеграфировал коменданту укреплений Ломжи о предстоящем полете бомбардировщика «Илья Муромец» из Петрограда в Варшаву с остановкой в Двинске: «Избежание обстрела предупредите войска отличительные признаки: большие размеры, 4 мотора, спереди выдается платформа с орудийной установкой. Хвост длинный с тремя рулями, спереди и сбоку видны окна каюты, на солнце аппарат блестит…»[480].

Соответственно, в действующей армии продолжалась стрельба по своим. 1 (14) сентября 1914 года командир 3-го Сибирского армейского корпуса генерал от инфантерии Е. А. Родкевич и временный командир 2-й бригады 8-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Н. М. Пепеляев предписывали стрелять по воздушным машинам только с разрешения командира батальона или полка, «так как до настоящего времени нами выведено из строя своих аэропланов гораздо больше, чем неприятельских»[481]. 27 августа (9 сентября) 1914 года у деревни Бенгхейм[482] солдатами 288-го пехотного Куликовского полка были расстреляны четыре снижающихся аэроплана Гродненского крепостного авиационного отряда. Имелись убитые (военный летчик унтер-офицер Доброшинский и летный наблюдатель З. П. Лемешко) и раненые, были повреждены и сами аэропланы. В связи с этим главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал Рузский приказал «открывать огонь по воздухоплавательным аппаратам, если опознавательные знаки не видны, только в том случае, когда аппарат будет бросать бомбы или сигнализировать неприятелю особыми ракетами»[483]. В последующем приказе № 105 войскам 1-й армии ее командующего генерала Ренненкампфа в числе прочего говорилось:

«Этим преступным огнем, свидетельствующим о панической боязни полковника Ратькова, наши летчики убиты и тяжело ранены. Штаб-офицер, так мало разбирающийся в обстановке, подверженный панической боязни перед появлением своих даже аэропланов, принимаемых им в силу паники за немецкие, не может командовать частью…. Еще раз подтверждаю строжайшее запрещение открывать огонь по аэропланам низко летающим, значит, нашим, или снижающимся к войскам»[484].

Германский аэроплан «Альбатрос» в полете. Снимок также произведен с аэроплана, на нем хорошо видны опознавательные знаки на крыльях, борту и хвосте самолета

Подобные формулировки были призваны хотя бы каким-то образом сориентировать нижних чинов пехоты и артиллерии в разнообразии кружащих над передовой летательных аппаратов. Вдобавок на низколетящих аэропланах могли быть различены опознавательные знаки, но, как показывала практика, ими оснащались не все самолеты. 17 (30) сентября 1914 года по войскам 1-й армии был издан примечательный приказ: в нем говорилось о прибытии в действующую армию новых аэропланов, внешне схожих с немецкими и без каких-либо отличительных знаков. Дабы уберечь машины от уничтожения «своими же», командующий под страхом немедленного расстрела строжайше запретил вообще открывать огонь по любым воздушным целям[485].

Спасать свои жизни и военное имущество от вражеской авиации предписывалось маскировкой. Однако она не могла уберечь войска от флешеттов — металлических стрел, которые немцы в изобилии рассеивали с аэропланов над позициями противника либо его частями на марше. Русские авиаторы не оставались в долгу, поражая вражескую кавалерию свинцовыми «стрелами» конструкции В. Слесарева[486]. Считалось, что грозные флешетты могли пронзить кавалериста насквозь вместе с лошадью, хотя на деле они были еще цветочками, ягодками же стали падающие следом авиабомбы. И средства наземной маскировки того времени не могли спасти от убийственного артиллерийского огня, управляемого с воздуха немецкими корректировщиками.

17 (30) ноября 1914 года в войсках 1-й армии вновь был отмечен случай обстрела обозными аэроплана, пролетающего над Сохачевом[487]. Угрозы генерала фон Ренненкампфа в отношении нарушителей приказов не были пустым звуком — виновных расстреляли на месте[488]. Однако даже столь суровая мера не поставила точку в истории «дружественного огня».

В начале 1915 года русской авиации сильнее всего доставалось от своих пехотных частей и средств ПВО в Варшавском укрепленном районе, вернее, над ним. Например, 31 января (13 февраля) по аэроплану, летчик которого неверно сообщил направление своего полета и стал кружить над мостами через Вислу («о том, что будут пробные полеты, с аэродрома знать не дали, и не был выполнен ни один из опознавательных сигналов»), было выпущено две шрапнели. Поскольку аппарат сразу стал снижаться, трагедии удалось избежать[489].

Первое русское противоаэропланное 76-мм орудие образца 1914 года, пушка Тарновского-Лендера на шасси бронеавтомобиля «Руссо-Балт» тип Т.Крайний слева на фото — штабс-капитан В. В. Тарновский

Вскоре в Яблонну[490] была передислоцирована знаменитая Эскадра Воздушных Кораблей в составе семи авиаотрядов. Место базирования было выбрано в первую очередь с учетом его безопасности — с севера ее прикрывал Новогеоргиевск. Сообщить гарнизону крепости о передислокации «Муромцев» командование Эскадры попросту забыло. Вскоре тяжелые бомбардировщики начали совершать боевые вылеты, нанося удары по германским позициям и производя аэрофотосъемку важнейших оборонительных объектов. При этом они регулярно попадали под обстрел крепостной артиллерии Новогеоргиевска. Расчеты орудий принимали русские самолеты за аппараты противника. Очевидец событий, штабс-капитан С. Н. Никольской вспоминал: «На рассвете 21 февраля 1915 г[ода] воздушный корабль “Илья Муромец Киевский” под командой штабс-капитана Горшкова вылетел в западном направлении и, набирая высоту, скрылся из глаз наблюдавших. Из штаба Эскадры передали по телефону в штаб Новогеоргиевской крепости, что вылетел наш корабль на боевое задание, и просили предупредить форты не открывать по нему огня»[491]. Вылет оказался неудачным, и его было решено повторить на следующий день. В этот раз «корабль дважды попадал под ружейно-пулеметный огонь над фортами Новогеоргиевской крепости, но попаданий в корабль не было». Поручик Башко, также входивший в экипаж Горшкова, был серьезно рассержен обстрелом их самолета шрапнелью; «следовало бы их угостить пулеметным огнем, но решили этого не делать», — рассказывал он[492].

Третий по счету боевой вылет «Ильи Муромца Киевского» 25 февраля (10 марта) 1915 года также увенчался обстрелом русских войск и артиллерийских батарей, притом, что противник вовсе не открывал огня по самолету. Коменданту Новогеоргиевска генералу от кавалерии Н. П. Бобырю незамедлительно была послана телеграмма с категоричным требованием не обстреливать снижающиеся аппараты Эскадры Воздушных Кораблей. В общем, 12 (25) марта 1915 года командование Юго-Западным фронтом неспроста напомнило в приказе о «строжайшей ответственности, налагаемой на войсковые части, допускающие стрельбу по своим аэропланам»[493].

В конце мая 1915 года Эскадра перебазировалась в Белосток. Однако несколько месяцев спустя бомбардировщики «Илья Муромец» принимали участие в обороне Новогеоргиевска. Ей в книге будет посвящена отдельная глава, но здесь необходимо рассказать, пожалуй, об одной из наиболее ярких страниц истории русской авиации в Первую мировую войну. К 6 (19) августа падение крепости казалось неминуемым. Нельзя было допустить захвата врагом штандартов и секретной документации. В условиях полного окружения вывезти их позволял лишь один транспортный путь — воздушный.

Сперва для этого решили задействовать воздухоплавательную роту, силами которой произвели пробный запуск. Однако ветер занес аэростаты к неприятелю, лишь один приземлился на своей территории[494]. Подобный риск при транспортировке знамен был недопустим, а плохая видимость ввиду густого тумана и непрекращающийся обстрел делали перелет чрезвычайно опасным. Тем не менее ранним утром 6 (19) августа 33-й корпусной авиаотряд получил предписание о вылете. Выполнить его вызвался подпоручик К. К. Вакуловский. Только клятвенное обещание уничтожить знамена и георгиевские награды в случае угрозы их захвата противником убедило начальника штаба крепости генерал-майора Н. И. Глобачева разрешить храброму авиатору рискнуть. Вместе с Вакуловским в вылете участвовали также штабс-капитан Ю. М. Козьмин с летчиком-наблюдателем на борту аппарата и штабс-ротмистр А. Н. Ливотов. Последний вез секретную документацию, боевую историю отряда и летчика-наблюдателя с механиком. Им пришлось совершить посадку в расположении войск противника, но перелет завершился благополучно. Штабс-капитан И. И. Масальский — командир авиаотряда, предварительно уничтожив все его имущество, вывез из Новогеоргиевска секретные бумаги. В деле также участвовали младший унтер-офицер О. П. Панкратов и штабс-ротмистр Б. И. Свистунов, первым поднявшийся в воздух и спасший лучшего механика отряда[495]. Отважные авиаторы пролетели над территорией противника 200 километров и опустились у Белостока. Однако в пути, по сообщению М. К. Лемке, один из аэропланов с летчиком А. Ливотовым попал в Барановичи, где и подвергся обстрелу батареи при Ставке под командой А. А. Савримовича[496].

Тем не менее храбрыми летчиками были спасены от бесчестия знамена второочередных 229-го пехотного Сквирского, 230-го пехотного Новоград-Волынского, 231-го пехотного Дрогичинского, 232-го пехотного Радомысльского, 250-го пехотного Балтийского, 251-го пехотного Ставучанского и 252-го пехотного Хотинского полков[497]. За свой подвиг командир авиаотряда Масальский Высочайшим приказом от 22 августа (4 сентября) 1915 года был удостоен ордена св. Станислава 2-й степени с мечами[498]. Днем ранее из крепости вылетел поручик Л. А. Гринев с миссией сообщить Верховному главнокомандующему обстановку в осажденной крепости. Под плотным вражеским огнем он поднялся в воздух, в густом тумане дважды сбивался с курса, сильным ветром его самолет мотало то к Варшаве, то к Брест-Литовску, но после трех с половиной часов полета он все же достиг расположения русских войск. Высочайшим приказом от 31 марта (12 апреля) 1916 года поручик Гринев был награжден за храбрость Георгиевским оружием[499].

Великий князь Андрей Владимирович отметил в дневнике: «6 августа. Сегодня прилетели из Новогеоргиевска 4 летчика. Всего вылетело 9, об остальных сведений пока еще нет. Летчики привезли штандарт и Георгиевские кресты. Они сообщили, что неприятеля положили очень большое количество и крепость дорого стоит им. По радио комендант сообщил, что надежды удержать крепость уже нет… Гарнизоны фортов 15-го и 16-го погибли»[500]. По свидетельству генерала Данилова, ставшего очевидцем посадки, авиаторы вновь были обстреляны русскими артиллеристами из импровизированных зенитных орудий[501], однако в рапорте штабс-ротмистра Свистунова не содержится упоминаний об этом[502].

Русские авиаторы в масках, оберегающих кожу лица от обморожения

Летчику 1-го корпусного авиаотряда сотнику Звереву не посчастливилось побывать под русским обстрелом дважды. 4 (17) октября 1915 года они вместе с наблюдателем Троицким совершали вылет по заданию штаба 2-й армии и оказались обстреляны у деревни Слобода, причем по аэроплану было выпущено около 70 снарядов. 5 (18) января 1916 года во время разведки тот же Зверев вновь попал под огонь своей батареи над Залесьем[503].

Весной того же года в одной из русских армий были обстреляны еще два самолета, идущих на снижение. Пехота не прекратила огня по ним из винтовок и пулеметов даже после посадки. Такое повторялось и осенью, по аэропланам палила артиллерия, невзирая на подаваемые отчаявшимися летчиками сигналы: те выбрасывали в воздух белые платки и листы бумаги[504]. Впрочем, их с земли вполне могли принять за неприятельские прокламации. 16 (29) августа 1916 года от русской артиллерии досталось и авиаторам-союзникам: «В Рожище прилетели два летчика-француза с Вуазенами, когда они полетели у нас в тылу, их наша артиллерия обстреляла, жаловались в штаб армии»[505].

И конечно, революционный 1917 год не стал исключением. Весной прапорщик А. М. Черемухин попал в сферу «дружественного огня», о чем иронично рапортовал: «Наша батарея обстреляла нас не очень удачно, несмотря на то, что самолет был на высоте 1900 м[етров]»[506]. На Румынском фронте в июле 1917-го батарейный наблюдатель засек немецкий разведывательный аэроплан LVG С.ІІ. Машину выручило отсутствие каких-либо опознавательных знаков на крыльях, в ином случае по ней сразу же был бы открыт огонь: орудия четырежды заряжались для производства залпа, а расчеты ожидали уточнения принадлежности самолета. В конце концов «Шнейдер» спланировал с выключенным двигателем к русскому аэродрому, тоже требовавшему обстрелять непрошеного гостя. Авиатору за штурвалом трофея еще повезло, ведь в декабре 1916-го там же, близ Белграда, французский летчик шесть раз «выходил из тучи и шесть раз его загоняли обратно, щупая его несколькими отдельными бризантными гранатами и во время его нахождения в туче»[507].

Но даже этот случай можно было списать на случайность. 9 (22) июля же случилось беспримерное по гнусности преступление: аэроплан был сбит огнем русской пехоты намеренно, а члены экипажа после крушения ограблены. Авиатор 34-го корпусного авиаотряда прапорщик М. И. Павленко вместе с наблюдателем поручиком Бокием совершали разведку на биплане Farman F.40 в небе над Гродненской губернией. Будучи обстреляны, они снизились до 10–15 метров и готовились к приземлению, но мешала посадка деревьев впереди. Павленко собрался перелететь их. И в этот момент по машине был дан залп с земли. Точно не известно, произвели его солдаты 274-го пехотного Изюмского или 275-го пехотного Лебединского полка, следуя с позиций. «Фарман» врезался в верхушки деревьев, перевернулся и упал. Павленко был смертельно ранен пулей в сердце и погребен под раскуроченным корпусом машины. Бокия выбросило из гондолы, он еще дышал, но недолго: его травмы оказались несовместимы с жизнью. Убийцы украли у летчика порядка 400 рублей, часы и даже золотой нательный крест, наблюдатель лишился сотни рублей, и оба — касок. Стащить с авиаторов сапоги и летные куртки мародерам помешал прибывший к месту происшествия караул[508].

11 (24) августа летчик 22-го корпусного авиаотряда корнет Беликов атаковал немецкий аэростат, пошел на снижение и был обстрелян артиллерией по обе стороны фронта. Он поспешил продемонстрировать русским войскам свои опознавательные знаки, заложив два круга над позициями… Тщетно: «У местечка Ранцели разрывы немецких бризантных снарядов прекратились, но свой артиллерийский и пулеметный огонь продолжался вплоть до посадки моей на кладбище у м[естечка] Виверы». К Беликову, по его словам, бежали «тысячные толпы», грозившие авиатору расправой. Комендант 16-й Сибирской стрелковой дивизии спас ему жизнь, доставив в штаб[509].

Перечисленные примеры свидетельствуют о правоте суждения авиатора-ветерана Первой мировой войны А. В. Шиукова: «С первых же дней Первой мировой империалистической войны злейшим врагом авиации сделалась артиллерия. Стоило только какому-нибудь — нашему ли, неприятельскому ли — самолету появиться в небе, его со всех сторон начинали обстреливать из пушек, пулеметов и винтовок»[510]. А вот Ткачев, писавший: «У нашей авиации в то время имелось два серьезных врага: первый — слабость моторов…, второй — ружейный огонь с земли, и не только неприятельской пехоты, но очень часто (поначалу) и своей собственной»[511] — скорее недооценивал второго врага, причем не только поначалу, но и в течение всей войны.

Русский авиатор прапорщик И. М. Махлапуу у сбитого им неприятельского биплана. 20 июля (2 августа) 1917 года смерть настигла в небе и его…

Причиной тому стало сочетание нескольких негативных факторов. Прежде всего войска не были должным образом информированы и психологически готовы к появлению в небе над позициями невиданных прежде аппаратов, подспудно ассоциировавшихся с угрозой. Понятно, что и свои, и вражеские аэропланы казались фронтовикам одинаковыми. Командование же не смогло предложить внятного решения этой проблемы, если она в тех условиях вообще была решаема. Тем временем энтузиасты-изобретатели трудились над идеями единоборства с неприятельской авиацией и применения собственной.

«Божья рука…» и другие прожекты

Уже в 1914 году пионеры воздушной войны разрабатывали новые способы и средства борьбы с воздушными машинами противника. Известно, что штабс-капитан П. Н. Нестеров монтировал к задней части фюзеляжа нож для разрезания оболочки дирижаблей, а также планировал оснастить хвост аэроплана длинным тросом с грузом для повреждения винта вражеского летательного аппарата[512]. После его гибели поиски в этом направлении не остановились. Военный изобретатель гвардии полковник Н. А. Гулькевич в буквальном смысле открыл 1915 год, 1 (14) января изложив «Проэкт уничтожения “Цеппелинов”»: металлический трос, протянутый между двумя аэропланами, по замыслу автора окружающими в воздухе движущийся дирижабль. «Главное назначение этого канатика будет заключаться в том, что на нем будет быстро скользить пущенная с какого либо из аэропланов мина или же даже сразу с двух»[513], — писал Гулькевич. К сожалению, суждения специалистов Технического комитета об этом предложении остались неизвестны и оно не было воплощено в жизнь.

Эскиз «Проэкта уничтожения “Цеппелинов”» полковника Н. А. Гулькевича, 1915 год

Помимо вооружения аэропланов умы изобретателей занимало улучшение их конструкции. Петроградец А. Васильев в заявлении в ГВТУ предлагал заменить шасси бомбардировщиков «Илья Муромец» на «безконечную ленту, по которой катятся колеса; лента приводится в движение соответственно перемещению», то есть гусеничный ход[514]. Правда, поводом для скепсиса членов Технического комитета стала препятствующая подъему самолета в воздух скорость разгона.

31 мая (13 июня) 1915 года дежурный генерал при Ставке генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский направил начальнику ГВТУ письмо, рассуждая об «уничтожении созревающего в Германии и Австрии урожая. Для этой цели представляется крайне необходимым возможно более широкое заготовление зажигательных снарядов разного веса. Снаряды эти должны служить для сбрасывания с аэропланов и дирижаблей»[515]. Разработка этих снарядов велась на весьма высоком уровне. Великий князь Александр Михайлович лично адресовал просьбы заняться ею ведущим ученым и лабораториям империи, в том числе профессору Н. Е. Жуковскому. Чуть более недели спустя последний сообщил о начале испытаний в Императорском Московском техническом училище и ходатайствовал о прикомандировании для участия в них своего ученика прапорщика Б. Н. Юрьева — будущего основоположника отечественного вертолетостроения. Устройство изобретения отличалось простотой: «Зажигательный снаряд с пиротехническим воспламенителем, предназначающийся главным образом для выжигания хлебных полей, состоит из стеклянной или жестяной бутыли емкостью от ⅟₂₀ до ⅟₄₀ ведра. В эти бутыли заложена пакля, пропитанная составом из двух частей мазута и одной части керосина. Перед употреблением снаряда бутылка должна быть долита доверху бензином и плотно закупорена. Сбоку бутылки привязывается воспламенитель»[516]. К концу июня испытания были успешно завершены. Жуковский в телеграмме просил Александра Михайловича доверить апробацию снарядов на больших высотах свежеиспеченному военному летчику С. В. Гулевичу с предоставлением ему аэроплана «Ньюпор». Авиатор выполнил возложенную на него задачу. 13 (26) августа ему было суждено погибнуть на Ходынском аэродроме: аэроплан Гулевича вошел в «штопор» и разбился о земную поверхность. Версии причин произошедшей трагедии разнятся до сих пор, от невыхода из «штопора» до отказа ножной педали управления креном и перекашивания крыльев[517].

Изготовление и поставка зажигательных снарядов в авиационные части действующей армии велись полным ходом. К 1 (14) августа 1915 года в 1-ю авиационную роту было передано 3035 штук, во 2-ю — 7000, в 4-ю — 9000, в 5-ю — 7380, в 6-ю — 7000[518].

Однако применение зажигательных снарядов не оправдало ожиданий великого князя. Командующий 8-й армией генерал от кавалерии А. А. Брусилов докладывал ему о слабом результате их выброски[519]. Помимо этого многие авиаторы столкнулись с курьезом: служившие емкостями для зажигательной смеси винные и пивные бутылки не разбивались при падении на мягкий грунт. ГВТУ закупало для этих целей водочные у Петроградского акцизного управления и недоумевало, откуда в действующей армии в условиях «сухого закона» взялось такое количество некондиционной стеклотары?! Разбирательства заняли немало времени. Уничтожению посевов Центральных держав состояться не довелось[520].

Тогда, в тяжкую пору 1915 года, военные инженеры не знали ни сна, ни отдыха. Кроме идей «сверху», громадным было количество входящей корреспонденции от изобретателей. Но мало кто из них сравнился бы с Юделем Берманом, жителем Логойска Борисовского уезда Минской губернии. Этот малограмотный человек недюжинных фантазии и энергии предлагал военному ведомству климатическое оружие, способное вызвать библейский потоп… Но обо всем по порядку.

Русское противоаэропланное орудие, которому Юдель Берман придумал иное применение. Фото из журнала «Нива», 1916 год

Впервые Берман написал в ГВТУ в июне 1915 года. Он обошелся без приветствия, начав по-деловому: «Я, когда то, читал, что стреляют динамитом в облако, и произходит дождь. Значит, таким выстрелом сделаешь, что облако не разсеется, а отдаст свою воду, там где прикажешь. Владея облаком, можно неприятель облыть а самому сухим оставаться. Это может повлечь за собой хороший результат»[521].

Автор предлагал оригинальный способ истребления армии противника — искусственное наводнение, вызванное стрельбой по дождевым тучам или гипотермическим воздействием на них.

В конце XIX века мыслитель Н. Ф. Федоров рассуждал о воздействии вооружений на атмосферу: «…Вопрос о том, какое имеет влияние пушечная и ружейная стрельба на тучи и облака, не может не привлечь внимания военной интеллигенции, а при существовании всеобщей воинской повинности — и всей интеллигенции». Он увещевал современников от втягивания России в войну[522] — Берман же переосмыслил его учение для истребления людей.

«Божая рука, которая, на спасение России, и на погибель врагов; могла в 1812 году сделать не жданно мороз, и в 1830 году не жданно болезнь. Та самая рука может сделать, что настигнем неприятеля, в какую нибудь, кавказскую горную котловину, в ту минуту, когда над головой, высит богатая туча. И нашим выстрелом, пустим на него, большое озеро. Это послужит таким огнем, что немцы недосчитают одного союзника»[523].

Речь, разумеется, шла о Кавказском фронте. Канцелярия Военного министерства не ответила на послание Бермана, и вскоре последовало второе письмо. Слова складывались в неровные строки, явно искренние, но малопонятные, словно арабская вязь. «Японцы получают воду из облак, посредством электрии, и бумажных змей. Думаю, так делалось до открытия летательных аппаратов: теперь же человек заменит собою детскую игрушку. Но, кто знает. Про себя, я должен сказать. Не имею никакого понятия, ни об элект[ричестве]. Ни об динамит. Про динамит, я давно читал, и может быть, такой кунстштик, имеется у нас, в кунсткамере, при академии наук»[524].

Изобретатель отмечал, что и на Балканском театре военных действий имеется достаточно котловин, которые могли бы быть затоплены вместе с полчищами войск Центральных держав. Вокруг одной из них следовало расставить десяток артиллерийских орудий — как дальнобойных, так и для ведения кинжального огня. «Мы, не зная толщину облака, не знаем, на какой высоты стрелять», — рассуждал Берман. Для того чтобы неприятельская разведка оставалась в неведении касаемо вызова ливней, его предполагалось замаскировать параллельным пушечным залпом.

Это его письмо Технический комитет проигнорировать уже не смог или не пожелал. Ответ был немного предсказуем: «Предлагаемое Вами средство для получения дождя известно, но надежных результатов не дает и потому для военных целей не применяется».

Юдель Берман определенно обиделся и сохранял молчание очень долго. Однако в конце концов не удержался и в декабре 1915 года изложил еще один способ организации рукотворного потопа: «В морских пароходах, везут мясо долгое время; а мясо не испортилось. Это искусственный холод. Обратить внимание техников. Может быть, такого холода, можно в мешках, на аэропланах, послать вверх и холодить облако»[525].

Следом изобретатель принялся рефлексировать, выражая свое недовольство Военным министерством. Он делился слухом о том, что кайзер Вильгельм II отправляет на Кавказский фронт армию в помощь османским союзникам, а русская разведка — не в курсе. Он мечтал вписать собственное имя в историю и был весьма разочарован пренебрежением к его идее. Наконец, Берман давал наместнику императора на Кавказе великому князю Николаю Николаевичу ценный совет: «Все таки Кавказский штаб острожно захватывай котловину. Кавказский штаб, имей в виду, что стрельба по облакам известна. Не расчитывай на то, что надежных результатов не дает. Нам помнить, что немцы мастера, средь лета сотворить холод. То немцы каким-нибудь маневром, заставят нас, занять котловину, и дождавшись тучу; немцы найдут холод, чем тучу холодить. Немцев результат надежный будет». И в последних строчках требовал прислать ему 100 рублей из казны, тогда как сам оставался должен оплатить гербовый сбор за ответ из ГВТУ.

Сегодня над задумками Бермана проще простого иронизировать, однако не следует забывать, что Военно-метеорологическая служба появилась в России лишь в том же 1915 году. Термин «рему», то есть восходящие и нисходящие потоки воздуха, образующиеся из-за нагревания нижних слоев воздуха от нагретой солнцем земли, а также вследствие турбулентного строения воздушных потоков и создающие болтанку, качку аэроплана во время полета, — и тот был для самих летчиков еще в новинку. Исследования важнейших атмосферных факторов, влияющих на точность артиллерийского огня и бомбометания только стартовали. Пристрелка полевых батарей ежедневно сжирала уйму боеприпасов в условиях «снарядного голода», не говоря о демаскировке, а с неба над Перемышлем в начале 1915-го бомбы падали куда попало. Одним из пионеров на этом пути стал А. А. Фридман — талантливый математик, в 1914 году добровольцем отправившийся на Великую войну. Он многократно участвовал в боевых вылетах, проводил воздушную разведку, бомбардировку немецких позиций и научные наблюдения. Тяготы самоотверженного служения не прошли для Фридмана бесследно во всех смыслах: Георгиевский крест 4-й степени, Георгиевское оружие, чин прапорщика, заведование Центральной аэронавигационной станцией, ряд новаторских трудов, после Октябрьской революции — должность профессора в Пермском университете, затем директора Главной геофизической обсерватории, подорванное здоровье и безвременная кончина от брюшного тифа в 37 лет[526]. Какой же здесь может быть спрос с энтузиаста-фантазера из Логойска?

В августе 1916 года прапорщик Т. И. Кудрявцев из 184-й пешей Смоленской дружины направил в отдел изобретений Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК) описание принципиально нового способа борьбы с авиацией противника. Он предлагал воспользоваться «Сеткой для ловли неприятельских аэропланов». Автор пояснял: «Сетка ставится в местах обычного лета аппаратов. При 4–5 вершковых размерах клеток, полагаю, что сетки нельзя заметить в пространстве и пропеллер должен коснуться сетки, а раз коснется, то, по моему мнению, аппарат должен упасть… Сотни шрапнелей редко дают положительные результаты. Цепилин должен запутаться несомненно, т[ак] к[ак] летает ночью»[527].

Эскиз «Сетки для ловли неприятельских аэропланов» прапорщика Т. И. Кудрявцева

Удерживать сеть из прочной шелковой нити должны были аэростаты небольшого объема. Шелковый шнур по периметру сети не допустил бы ее прогибов, а распределенные грузы обеспечили надлежащий отвес. Считаные дни спустя изобретателя осенила новая мысль: «Думаю, что сетку можно делать и мелких размеров, но в таком случае необходимо найти способ прикрепить края (с боков) сетки к шнурам и концы (или конец?) пристроить к своему аэроплану (или 2 аэропланам) и действовать на неприятельский аппарат “неводом”»[528].

Вдохновение било ключом, замысел Кудрявцева постоянно совершенствовался. В следующем письме он объяснял, что гигантские тенета нужно составлять из ловчих сетей малой площади, и никак иначе. Конечно, для сети 500 х 500 саженей (1066,8 х 1066,8 метров) потребуется 6250 небольших бредней, но дело мастера боится. Затем к распростертой на поверхности земли шелковой паутине следует привязать воздушные шары и доставить ее в район установки.

Дальше — больше: кроме «вертикальной» сети Кудрявцев придумал «горизонтальную». К грузам на ней предлагалось приспособить ножи. В момент пролета неприятельского аэроплана под сетью ловец на земле дергал бы за веревочку, лезвия отсекали аэростаты и — готово, кайзеровский авиатор обречен. Сеть наматывается на лопасти пропеллера и стопорит его, аппарат падает наземь и разбивается вдребезги. Энтузиаст даже представлял себе испытание его задумки без риска для жизни русских военлетов: «Отнимают у аэроплана крылья и пускают его на колесах по ровному месту, когда движение аэроплана достигнет быстроты полета, ставится (подвешивается) сетка (пробная, небольшая) и результат должен получится тот же что и при полете»[529].

Казалось бы, что еще здесь можно усовершенствовать? Но Кудрявцев не унимался и обращался в ЦВПК почти ежедневно. На смену воздушным шарам приходили воздушные змеи («такие же как делают дети, но больших размеров») — специальная команда должна была запускать их в предполагаемом районе авиабомбардировки. Затем автор отказался от сети и предпочел ей вуаль, но только для ловли немецких дирижаблей и строго по ночам. Даже если пропеллер цеппелина не будет заблокирован, то ткань станет струиться шлейфом вслед за ним и тянуть к земле.

Отдел изобретений ЦВПК ответил Кудрявцеву лишь в конце ноября (начале декабря) 1916 года, но на все его послания разом. Телеграмма вряд ли обрадовала изобретателя: «Огромные веса, получающиеся даже при легкой сетке, но при больших площадях и при разных грузиках потребуют громадных аэростатов, поднимаемых на 5–6 верстную высоту, которой привязные аэростаты не могут достигнуть. Осуществление Вашей идеи весьма дорого и не представляет никаких выгод, так как сетка благодаря большому числу шаров будет все же видна и издали»[530].

Тогда же в ГВТУ поступило прошение, подписанное мещанином города Омска Федором Николаевичем Щербаковым. В нем описывалось следующее изобретение просителя: «Летательный аппарат который приводитца в действие завадной пружинай, так что, в сказаный апарад кладется снаряд, заводится пружына, и направив его в сторону неприятеля аппарад отпровляется, иопределив разстояние до неприятеля, автоматически открывается так называемоя “заподня” через которую над неприятелям падают снаряды»[531]. По замыслу автора, его беспилотный бомбардировщик должен был самоунич-тожаться, отработав по цели, — таким образом исключался риск его приземления на вражеской территории. Правда, Щербаков честно признавался, что несведущ в технике и просил аванс в размере 100 рублей для самообразования и последующей сборки задуманного аппарата.

В небо визы не нужны

Сначала Первой мировой войны просьбы о принятии в русское подданство поступали в военное ведомство России от иностранцев-авиаторов из дружественных Великобритании и Сербии, нейтральной Испании и даже далекой Японии: «Жьегази-Наказов — японский пилот авиатор, Кавабе — японский подданный, Озаки — авиатор японский подданный…». Каждое прошение внимательно рассматривалось, прежде чем дать на него официальный ответ. Шелест бумаг в канцеляриях мог стать для добровольцев предвестником рева авиамоторов или напомнить о бренности всего сущего, и их чаяний о русском небе — тоже. За бюрократической поденщиной той поры скрываются интереснейшие истории, как, например, приключения болгарского авиатора Сотира Черкезова.

Начиналось все вполне тривиально. 3 (16) сентября 1914 года летчик Черкезов был прикомандирован к Военной Авиационной школе для обучения полетам на аэропланах «Депердюссен». Подготовка добровольца оказалась слабой: он получил бреве пилота-авиатора в Императорском Всероссийском аэроклубе в октябре 1912 года, но теперь выполнил все необходимые нормативы лишь к концу марта 1915-го. Получив свою машину, Черкезов был назначен в 11-й корпусной авиаотряд и приступил к службе. То, что произошло затем, заслуживает его собственного изложения от первого лица.

«В начале войне с содействие Русскаго посланника в Болгария гр[аде] София господина Савински, который выдал мне открит лист для следование в Руссия, я прибыл в гр[ад] Одесса где штаб Округа мне направил в Галиция.

Явился командоющему VIII армейском корпусам генерал Радко Димитриеву, как харашо знавшаго миня как военный летчик учавствувавшага в Балканской войне против Турция. Генералу Радко Димитриеву я предложил свои услуги в качество военнаго летчика генерал ходатайствовыл и меня зачислили в VIII-мом корпусном авиационном] отряде в качестве летчика чиновника.

Через несколько дней, я вместе с другими летчиками офицерами был командирован в Петроград для переучване полетов на новых системах аеропланов. По прибытие в Петроград и по явке в Главное Инженерное управление я был отправлен в Гатчинскои военно авиационная школа, для прохождение курса. По окончание школи я согласно полученаго предписание главнаго военно инженер. управление, отправился на воздухоплавател завод В. А. Лебедева где получил в свое разпоряжение новый боевой аероплан система «Депердюссен» на каторым выполнил полет требоющияся военной программы, после чего мной был подан рапорт об отправления миня в разпоряжения командоющий 111-ий армий генерал Радко Димитриев, который опредил миня на службу мог бы изходатайствовать мне от казны содержание, так как я за все время состояние на службе девять месеци жалвание не получал. Мое семейство в Бессарабск[ой] Губернии в гр[аде] Полград[532] осталось без всекия средства для соществувание, я не имел теплая одежды и чем жить.

Согласно предписание главнаго военно техническаго управление вместе с казенном аеропланом отправился в разпоряжение Штаба 111-ий армия в гр[ад] Ясло где по Ваше разпоряжения я был назначен в XI-ий авиац[ионный] отряд, в один день собрал, атреголировал своего аппарата и зделал пробный ориентировочный полет и затем ежедневно почти совершал разведки с наблюдателем. В гр[аде] Ясло я обратился к командоющему армий генерала Радко Димитриева о выеснение моего положение и выдаче от казны содержание за мою службу. Генерал Радко Димитриев приказал дежурному генералу выдать мне авансом 200 рубл впред до выеснения какое именно жалвание будет мне назначено за мою службу.

Когда наша армия отступала от Карпат и штаб остановился в гр[ад] Томошов[533] генерал Радко Димитриев был заменен генералом Лешам, наш начальник отряда шт[абс]-капитан Туношенски был в отпуске за начальника отряда был поручик Николай Николаевич Мойсеенко каторый давно стремился отнять мой аероплан Депердюсен, поручик Мойсеенко несколко разы разбивал свой аппарат и боялся летать на нем. Он мне предлагал деньги и хотел отступить ему мой аппарат, а мне отправлял в Петроград искать другой аппарат. Я категорически отказался, но он начал мне преследовать, не спрашивая миня сломал замок с моего ящика запасныя части и проверял их.

Все летчики с нащаго отряда летают утром когда погода тихая. А мне всегда ставят на очередь после обеда когда есть тучи, вечером поруч[ик] Николай Николаевич Мойсеенко как началник начал преследват мене, он всячески хотел прогнать миня с отряда и отнять мой аероплан на который я зделал более семдесят полета и не раз не ломал его, мой аппарат был бронированый и я на нем летал очень низко во время свой разведки, 5 мая я летал с наблюдатель подпоруч[ик] Молчанов летал довольно низко нас неприятель обстреливал с сотни ширпнели и осколка шрапнель пробила левое крыло у моего аппарата. Наш за начальник поручик Мойсеенко не желал чтоб я смотрел на ихния не добры дела, кутежи. Из обоза прапорщик Прокофиев достает спирт ½ ведро мешает водой пиют…

Все мои усилия за совместно работать, гнаться за неприятельские аероплани, кыторыя бросают бомбы, стреляют из пулеметы и на водят панику в наш тил, все мои прозьбы здобытся с бомбы и бросать в неприятелские полчища остались без резолуцу. Никто не предпринимает ничего, и другого не допускаят, а за все мои усилия, за мой труд мне считали соперник и ждали момента отнять моего аппарата и прогнать меня, только одьно мне задержовало до уходы на генерала Радко Димитриева из нашей армии что я для тяжесть себе перед нашим летчикам назвал племянник на генерала, как только смонили генерала наш за начальник поручик Мойсеенко исполнил свое желание, по самом безбожном начины отнял мой аппарат а я, т. е. меня отправил в тюрму за мой старания, за мой труд, полети. Вместо симпатии, вместо вознаграждение, получил зависть, насилия арест, голодал и может быть в Россия и жизнь потеряю за мое русофилство, за мои симпатии к нашей Великой освободителницы Россия.

Никогда я не ожидал что в Руссия найдутся такие безмилостния люди, не ожидал что благородная руская душа могла так жестоко, набросится на меня, каторый рады святое славянское дело, бросил родину. Службу с гордость желал отдать жизнь, для общо славянское благо в борьбы против тевтонов. Руссия освободила нас болгары, я с службу знать то, что зделали наши Освободители которыя обогрыли своей кровью болгарския поля.

Насколько мой силы позволяет я был готов и жизнь не жалел; но благодаря люди которыя чтоб добиться, могут оничтожить человека я зделался жертвой.

После ухода генерала Радко Димитриева, поручик Мойсеенко постигнул своя цель, несколко раза бегал в щтаб армии и в ночь 7 Мая 12 часа пришол с двумя офицерами из контра разведочное отделения, зделали мне обыск, и арестовали мне, через восемь дней, возвратились все май документи и кореспонденция и отправили в Львов к Вам Ваше Императорско Высочество, из штаба мны сказали что Вы мне дадите мой документи и освободит. Но к большом сожеление наш началник и здесь мне отрекомендувал по своему и из гр[ада] Львов мне под стражей гнали из тюрма в тюрма, я голодал, простодился и по настоящем я болен и нахожусь в Николаевском военном госпитале, будо искать защита и содействие через всех Болгарские и иностранные газеты и Болгарское посольство, так как за мине никто не интересуется и лежу в аресте, вместо чтоб был в курсе своей любимой авиаций и был полезным для славянское дело.

Обращаюсь к Вам с прозбой Ваше Императорское Высочество, если в Россия есть правда и Бог. Покорнейше прошу поскорей выесныть мое тежелое положение, так как не знаю за что именно я арестован, а так же и истребование от казны заслуженое мне содержание, так как я нахожусь без всяких средства для проживание. Надеюсь что дадите мне возможность изполнить свой свещенный долг как славянин в области воздохоплавание.

Преданный Вам болгарин летчик чиновник Черкезов

Гр[ад] Петроград 1915 год»[534].

Итак, болгарский доброволец продемонстрировал отнюдь не выдающиеся навыки управления аэропланом, переучивался за счет казны в течение полугода и был принят на службу. Уже состоя на ней, был вынужден летать в неблагоприятных атмосферных условиях. Пререкался с начальником авиаотряда и явно не без причин — во всяком случае, нарекания в адрес поручика Н. Н. Моисеенко-Великого имелись и у Ткачева[535]. Черкезова наверняка притесняли, или делали его объектом насмешек. В свою очередь он кляузничал, умудрившись наябедничать даже в письме на имя великого князя. И, наконец, назывался племянником генерала Радко-Дмитриева, прикрываясь его именем. На волне шпиономании Черкезов добился своего — привлек к себе внимание, правда, вряд ли такое, на которое рассчитывал. Самое трагикомичное в этой истории то, что великий князь Александр Михайлович уважил Черкезова еще до написания тем пространного письма с просьбой. Полагая невыплату болгарскому авиатору жалования следствием недоразумения, шеф авиации просил Радко-Дмитриева выдать его мнимому племяннику 300 рублей.

Однако и на этом приключения Сотира Черкезова не закончились. Случившись в Петрограде накануне Октябрьской революции, он вместе с рабочими Путиловского завода штурмовал Николаевский вокзал. Черкезов лично познакомился с Лениным и даже выполнил его поручение проверить пригодность аэродрома в Гатчине[536].

В начале осени того же 1915 года в Управление Августейшего заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии обратился испанский подданный Педро Антонио Капдевиль 29 лет от роду. Он жаждал служить авиатором. Переписка между Московской авиационной школой, консульством Испании и ГУГШ длилась несколько месяцев. Фамилию просителя в ней нещадно коверкали — он оказывался и «Капдевили», и «Кардебилом». В конце концов выяснилось, что испанец не только не владеет русским языком, но и ранее поднимался в небо лишь в качестве пассажира. Со всем уважением к порыву Капдевиля, командировку его для обучения летному делу сочли нежелательной[537].

Конечно, рассказывать об одних только курьезах было бы несправедливо. В составе Императорского Военно-воздушного флота храбро воевал уроженец Таити Марсель Пля — чернокожий циркач, поступивший на службу «шоффером», а затем вошедший в экипаж одного из тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец». 13 (26) апреля 1916 года самолет оказался обстрелян над станцией Даудзевас из неприятельских зениток и начал терять высоту: был уничтожен один из моторов и ранен командир поручик Костенчик. Пля привязал себя ремнем к стойке крыла, с этой страховкой выбрался на него — наверное, сказалось цирковое прошлое, и 20 минут кряду занимался ремонтом уцелевших двигателей. Затем отважный стрелок-моторист картинно возвратился в самолет: «Из верхнего люка с грохотом свалился Пля. Все остолбенели. Кто-то не выдержал: “Марсель, ты ведь должен был лететь к земле самостоятельно!”. Все рассмеялись, напряжение было снято»[538]. К награде был представлен весь экипаж, Пля стал георгиевским кавалером и получил чин старшего унтер-офицера. Он вновь отличился в ноябре 1916 года, когда сбил два немецких истребителя из хвостового пулемета «Ильи Муромца». Увы, затем следы этого замечательного человека теряются в круговерти войны.

На Румынском фронте в 1917 году действовала полновесная французская эскадрилья под командованием Главного штаба Румынской армии, укомплектованная бомбардировщиками Breguet Michelin Br.M5. Эта эскадрилья, именуемая в русских источниках «Французским отрядом бомбоносных аэропланов Б.М.8», регулярно производила вылеты над участком фронта 6-й армии — например, за бомбардировку Браилова 18 (31) марта капралы «Фернанд Эмильевич Мерсье», «Георгий Юльевич Пигрене», «Леон Людвигович Енель», «Карл Карлович Бланше», «Андрей Карлович Бурже», а равно солдаты «Роже Иосифович Лабрик», «Амброзий Эмильевич Сигюре», «Людвиг Людвигович Гимон», «Гюи Августович Пен» и «Арманд Иванович Маринте» были удостоены Георгиевских крестов 4-й степени[539].

Франко-румынские эскадрильи наряду с авиаотрядами 4-й и 6-й армий участвовали и в летнем наступлении 1917 года, осуществляя воздушную разведку вражеских батарей: «Задача эта, которой артиллеристами придавалось большое значение, однако, выполнена не была; так, румынский летчик, прилетевший на фронт, заявил земле: “не могу указать, путаю”, и, не дав никаких сведений, ушел обратно». Вместе с тем они хорошо защищали небо над Румынским фронтом, практически ни один неприятельский аэроплан не миновал атаки вплоть до сворачивания операции на земле[540].

Однако не только летчики-иностранцы воевали на Русском фронте Великой войны — подданные российской короны тоже сражались в чужом для них небе. Один из самых опытных русских авиаторов штабс-капитан Е. Н. Крутень в ноябре 1916 года был командирован на Западный фронт и до начала весны успел сбить несколько вражеских аэропланов. Политический эмигрант В. Г. Федоров записался добровольцем во французскую армию в 1914 году. Будучи пулеметчиком, он умело сражался, стал капралом, но 23 февраля 1915 года был ранен и уже не вернулся в траншеи. После года службы в тылу Федоров был принят в состав французской авиаэскадрильи. Он воевал над Верденом, заслужил чин су-лейтенанта, а к 1917 году имел на своем счету 14 воздушных побед[541]. Затем ас успел посетить Румынию, помериться силами с неприятелем в небе над ней и удостоиться очередной награды. После падения самодержавия он возвратился в Россию для обучения летчиков, но в мае 1917-го вошел в состав 9-го корпусного авиаотряда и погонял немецких авиаторов в районе Сморгонь — Крево. Последний год войны Федоров проводил все в той же Франции, имея на счету крест ордена Почетного легиона и несколько новых ранений. 9 октября — очередное сбитие неприятельского истребителя, на будущий день — успешный уход от атаки сразу трех немецких аэропланов. За считаные дни до окончания Первой мировой, 7 ноября, Федоров столкнулся в небе с полновесной авиационной группой германских бомбардировщиков и конвоя. Атакуя в одиночку, русский ас уничтожил минимум две вражеских машины, но и сам был сбит. Невероятно, но факт, — выдающийся авиатор выжил, однако, пересекая линию фронта, угодил в плен как шпион. Заключение серьезно подорвет здоровье Федорова, и 4 марта 1922 года он умрет в Париже. Еще один уроженец империи, су-лейтенант Эдуард Пульпэ, погиб в бою над Русским фронтом. Будучи прикомандирован к 8-му истребительному авиационному отряду, 21 июля (3 августа) 1916 года в ходе патрулирования над рекой Стырь он вступил в единоборство с тремя немецкими истребителями и час спустя был подбит. Пульпэ к тому моменту имел на счету пять побед, четыре из них — в составе французской авиации. Он был посмертно удостоен ордена Св. Георгия 4-й степени[542].

Ветеран Русско-японской войны П. В. Аргеев в начале Первой мировой тоже записался в армию Третьей республики. Провоевав в пехотном полку в чине лейтенанта до середины 1915 года и успев заслужить кавалерский крест ордена Почетного легиона, он был ранен, а затем перевелся в авиацию. Апрель 1916-го стал для Аргеева месяцем возвращения в Россию, где он будет участвовать в боевых действиях вплоть до захвата власти большевиками. После летчик вернется во Францию и в небо над ней. На исходе Великой войны он с 15 сбитыми неприятельскими аэропланами (6 побед из этого числа были одержаны на Родине) войдет в топ-20 французских асов[543].

В 1916 году российским военным ведомством было достигнуто соглашение об обучении русских авиаторов в союзных державах. Делегации русских летчиков регулярно отправлялись в авиационные школы в Казо и в Сен-Максене во Франции[544]. Однако после падения самодержавия в России Париж уже не горел желанием брать русских на службу во фронтовую авиацию — они подспудно казались французам носителями революционной заразы. Тление не должно было коснуться красы и гордости Третьей республики, однако у чопорной монархической Англии выбора не оказалось. 25 февраля (10 марта) 1917 года крейсер «Варяг» выбрал якорь и вышел в море со 112 офицерами и нижними чинами на борту. Пунктом их назначения был Ливерпуль, целью путешествия — обучение летному делу и общая техническая подготовка. 4 (17) марта русских авиаторов встретили известием о революции и гимном «Боже, царя храни»[545]. Обмундирование, провиант и снаряжение должен был в полном объеме поставить Петроград — Лондон умел считать деньги. 15 (28) марта делегация из России прибыла в Ридинг, и началась учеба.

На 110 русских солдат и офицеров, не владевших английским, приходилось всего четверо британских переводчиков. Понять друг друга им помогал лишь карманный разговорник. Инструктор предупреждал учеников из России: «Если Вы это сделаете, то будете разгробится». Впрочем, до конца апреля им это и не грозило. Затем теоретический этап подготовки завершился, и в начале мая группы из 10–12 человек в каждой разъехались по аэродромам[546].

Карта французских военных аэродромов, включенная в одну из секретных сводок ГУГШ в 1917 году

Британцы наградили русских гостей архаичным прозвищем «московиты». Те в ответ ласково именовали хозяев «англезами». Хотя ни это, ни языковой барьер не мешали авиаторам двух стран вместе проводить свободное время и устраивать досуг. Русские офицеры бывали в гостях у инструкторов, они распробовали шотландский виски, и, к досаде англичан, никому не удавалось перепить командированных «московитов»[547]. Другое развлечение курсантов приводило британцев в ужас: необычный вариант «русской рулетки» заключался в стрельбе на шум в темном помещении.

Учебные полеты происходили на рассвете и закате солнца, и длились несколько часов. Остальное время дня уходило на изучение азбуки Морзе, сборку и разборку оружия и стрельбу по мишеням. Иногда вылеты оборачивались курьезными ситуациями: например, однажды аэроплан с русским учеником за штурвалом взлетел и… был таков. Его инструктор вспоминал: «Он ушел прямым курсом на юг в утренний туман, не предпринимая попытки развернуть аппарат. Я чего-то все еще ждал, вглядываясь в небо. Ничего не произошло. Самолет в воздухе уменьшался, от волнения начало сосать под ложечкой… Я вернулся к ангарам и подсчитал приблизительное количество бензина на борту самолета. Его было достаточно, чтобы добраться до Ла-Манша и утопить себя в нем. Если он продолжит следовать на юг, без встречного ветра, то это и произойдет»[548]. Но этого не произошло. Авиатор попросту летел прямо, пока не добрался до подходящего для посадки района. Там констебли задержали его и связались по телефону с аэродромом. Вскоре эта история повторилась, но в этот раз полиция приняла русского по Георгиевскому кресту на униформе за кайзеровского шпиона.

Однако не все полеты заканчивались столь благополучно. Курсантам случалось по десятку раз заходить на посадку, страшась разбить аэроплан и погибнуть. Дежурившие у аэродромов «Голодные Лиззи», кареты скорой помощи, не заглушали двигателей[549]. Смерть забирала авиаторов, не делая различий между англичанами и русскими, впервые поднявшимися в небо и уже опытными летчиками с сертификатом на руках. Имена всех погибших не установлены до сих пор.

Обучение в метрополии продлилось много дольше закладываемых на него поначалу двух месяцев. Многие из «московитов» вернулись буквально на порог Октябрьской революции. Кто-то еще успел повоевать, кто-то приступил к переучиванию на другие самолеты в Гатчинской авиашколе, другие вновь встретились в стенах Московской… Разразившийся над Россией тайфун разметал авиаторов по всей бывшей империи.

Не следует забывать и о том, что русские летчики воевали также на Салоникском фронте. Первым из них в 1915 году стал авиатор на французской службе су-лейтенант А. А. Гомберг; после возвращения на Западный фронт он погибнет на исходе 1916-го. В августе 1917 года уже двое офицеров, поручики К. Русян и П. М. Янковский, подали рапорты о переходе в сербскую авиацию: падение дисциплины в русских экспедиционных частях уже становилось необратимым. Оба были зачислены наблюдателями в авиаэскадрилью с сохранением денежного довольствия в прежнем размере. Каких-либо сведений о Русяне и его службе не сохранилось, Янковский же исправно вел воздушную разведку. В июле 1918 года его аэроплан Dorand AR.1 скапотировал при посадке; Янковский получил немало травм, но выжил. После Великой войны он возвратился в Россию, примкнул к Белому движению и воевал за Уралом, а в 1922 году уехал сперва в Корею, затем в Китай, где и осел. Жизнь Янковского, служившего во французской концессионной полиции в Шанхае, в 1940 году оборвал неизвестный злоумышленник[550].

Наконец, в январе 1918 года в Сербию все из той же Франции прибыли сразу две группы авиаторов. Судьбы этих людей оказались головокружительными. Офицеры 1-й Особой пехотной дивизии генерал-лейтенанта Н. А. Лохвицкого, закончив авиационные курсы, застали Октябрьскую революцию на чужбине и решили продолжить службу в рядах сербской армии. Некоторые из них, например С. М. Урвачев и поручик М. К. Кудинов, затем участвовали в Гражданской войне в России на стороне Белого движения, после его поражения вернувшись в Королевство сербов, хорватов и словенцев[551]. В 1941 году война вновь пришла на последнюю из родин в их жизни. Еще один авиатор, поручик В. В. Стеценко, участвовал в ней, но на стороне врага — нацистов в рядах Русского Корпуса, и пропал без вести в 1944-м.

Эхо первой трехмерной войны

Двуглавый орел вставал на крыло с немалым трудом. На новый вид военной техники и, по сути, род войск и задачи возлагались невиданные — ведение глубокой разведки на фронте и в тылу противника, атака наземных объектов, борьба с неприятельской авиацией. Их выполнению часто мешали неслаженность действий с пехотой, порой — предубеждение штабов к добываемой летчиками информации. Появление в небе боевых машин стало для значительной части войск Русской императорской армии почти шоком, что породило явление «дружественного огня» по собственным аэропланам. Впрочем, подобное происходило не только на Русском фронте и не было характерно сугубо для русской армии. Знаменитый германский ас Манфред фон Рихтхофен писал, вспоминая начало своего боевого воздушного пути: «Тогда у меня еще не было представления о наших авиаторах. Я очень разволновался, когда увидел первого летчика, даже не зная, союзник он или враг. В то время я не знал также, что немецкие самолеты помечаются крестом, а вражеские — кругами. Поэтому мы палили по каждому самолету. Наши старые пилоты до сих пор рассказывают о болезненных чувствах, возникавших при беспрестанном обстреле своими же»[552]. Не обошлось без friendly fire и в Авиационной службе армии США: например, 2 ноября (20 октября) 1918 года пилот лейтенант Коттрелл и наблюдатель лейтенант Нолан сперва угодили под плотный обстрел своими восточнее Шампиньеля, а затем — под пулеметные очереди американских солдат близ Байонвиля[553].

Уже в 1920-е годы исследователь С. Н. Покровский рассуждал: «Трудности стрельбы по воздушным целям вызывают малый % попадания<…> По несомненно преувеличенным данным, в 1918 г. один сбитый самолет приходился на 6000 выстрелов»[554]. Ему из Италии вторил военный теоретик генерал Джулио Дуэ, считавший единственным результатом применения зенитной артиллерии лишь бесполезную трату времени и сил[555]. Пожалуй, статистика одних лишь обстрелов русскими пехотными частями и артиллерией собственных аэропланов в годы Первой мировой могла бы скорректировать вышеуказанные цифры. Но одновременно с этим и утверждение маститого Дуэ было опровергнуто самой историей. Дальнейшее развитие средств противовоздушной обороны в Русской армии показывает качественный рост их боеспособности. В частности, с декабря 1915 года для получения практических навыков зенитные батареи ежемесячно выезжали на фронт, где принимали участие в стрельбе по воздушным целям[556]. Так, ценой в том числе жестоких ошибок, выковывалась слава отечественных сил ПВО.

Следует также сказать, что инциденты с открытием «дружественного огня» происходили и во время Великой Отечественной войны. Например, 1 октября 1941 года трагедией обернулось наступление 163-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии — на сей раз авиация вела огонь по наземным целям. «В результате отсутствия взаимодействия с поддерживающими артиллерийскими частями, морская артиллерия обстреляла боевой порядок 163 СП, 11 СД. <…> Передний край 163 СП к началу наступления не был обеспечен опознавательными полотнищами для авиации. В результате этого полк неоднократно подвергался пулеметному обстрелу со стороны нашей авиации», — совершенно секретно сообщал Военному совету 8-й армии начальник Особого отдела НКВД армии полковник Фролов[557].

Предложения изобретателей той поры на первый взгляд могут показаться забавными. Но, например, идее петроградца Васильева было суждено воплотиться в проектах советского инженера Н. А. Чечубалина, в 1937 году оснастившего многоцелевой биплан У-2 гусеничным шасси. Его испытания прошли успешно, однако внедрению гусениц помешали их сравнительная техническая сложность и массивность. Десять лет спустя на тот же самолет, переименованный в По-2 после смерти его создателя Н. Н. Поликарпова в 1944-м, установили гусеничное шасси С. А. Мостового, также не нашедшее применения по вышеуказанным причинам[558].

Так же и с Берманом — да, слог его посланий самобытен, а замысел абсурден. Однако не следует забывать, что на пути к постиндустриальной эпохе человечество сопровождали страхи перед газовыми атаками, подмеченные, например, Гербертом Уэллсом[559], боязнь ядерного пожарища в пору «холодной войны», беспомощность перед аварией на Чернобыльской АЭС. Угроза эпидемии лихорадки Эбола вызвала панику в обществе в наши дни. Аналогичным образом подобные замыслу Бермана материалы представляют собой срез мировоззрения подданных Российской империи в тяжелейшую военную пору. В то время как интеллигенция Серебряного века продолжала своим творчеством русскую апокалиптическую традицию, а крестьяне были охвачены ощущением «конца света», находились обыватели, призывавшие сотворить его и взять на вооружение — ни больше, ни меньше.

Действительные разработки прототипов климатического оружия начались в конце 1940-х годов. Известно, что во время войны во Вьетнаме армия США распыляла во вражеском небе иодид серебра, усиливающий и без того сильные в сезон дождей осадки. Вследствие этого затоплялись вьетнамские посевы и размывались дороги. В СССР с начала 1960-х на службе сельского хозяйства состояли противоградовые ракеты «Алазань». Они же стали первым тяжелым вооружением, примененным в ходе конфликта в Нагорном Карабахе в 1992 году. Выдумки Бермана на поверку оказываются актуальнее и острее, чем могло бы показаться на первый взгляд.

…История авиации в годы Первой мировой неисчерпаема, как и история войны в целом. Она до сих пор заключает в себе больше загадок, нежели ответов. Одну из них мне во время работы над книгой загадал найденный в архиве документ: «22 марта 1915 г[ода]. 21-й корпусной [авиаотряд] — капитан Коновалов, наблюдатель вольноопределяющийся Форостовский. Сброшено две пудовых бомбы с удушливыми газами в лес севернее д[еревни] Железники. Обе бомбы разорвались. Вблизи позиций противника передвижений не обнаружено»[560]. Казалось бы, что же тут необычного? Ничего, не считая того, что весной 1915 года Россия еще не применяла и не производила «удушливых газов». Химическое оружие массово дебютировало в Великую войну, как и авиация, и по праву считается одним из самых страшных ее символов. Не поговорить о нем отдельно попросту нельзя.