Фронт и тыл Великой войны

«Да, подружились с немцами…»

Сложно сказать, когда именно русские воины впервые участвовали в братаниях. Известно, что перемириями с неприятелем изобиловала еще Отечественная война 1812 года. «Передовые посты находились на расстоянии пистолетного выстрела, а патрульные переговаривались между собой. Неаполитанский король появлялся на аванпостах и беседовал с русскими генералами» — подобное было в порядке вещей осенью 1812-го[728]. Конечно, уподоблять события той поры реалиям Первой мировой следует осторожно, ведь речь идет о войнах совершенно разного типа. Важно лишь помнить, что в 1914-м братания происходили отнюдь не впервые в истории, — важно в первую очередь для понимания их сути и причин.

Да, первые случаи кратковременного перемирия русских войск с неприятелем отмечались уже в августе 1914 года на Юго-Западном фронте. Долгое время в отечественной литературе стартом братаний считалась весна 1915 года, но эта точка зрения нуждается в корректировке: на второй год братания уже стали массовым явлением. На заре мирового пожара огонь прекращался по договоренности с врагом для уборки тел раненых и павших и иных хозяйственных нужд. На сей счет великий князь Николай Николаевич указывал командующим армиями: «Заключение перемирий по просьбе наших противников может быть допускаемо лишь в случаях, когда это вполне отвечает нашим интересам. Вместе с тем ни под каким видом не должно допускаться какое-то ни было общение с неприятелем, а тем более братание наших офицеров и солдат с противником»[729].

Верховный главнокомандующий Русской императорской армией великий князь Николай Николаевич

Временем же первых полноценных братаний стала зима. Ротмистр Сумского гусарского полка Литтауэр вспоминал в эмиграции об одном из них: «В начале декабря наш полк стоял в деревне Куссен… На нашем участке фронта царило временное затишье. Как-то утром на нейтральную полосу выехал немецкий улан с копьем, к которому был привязан белый флаг, и положил на землю пакет и письмо. Письмо, адресованное офицерам нашего полка, было составлено в вежливой форме. В пакете находились сигары и коньяк. Через какое-то время. мы пригласили их встретиться в полдень на нейтральной полосе. По три офицера с каждой стороны встретились и даже вместе сфотографировались. Мы говорили о чем угодно… но ни словом не упомянули о войне. Прощаясь, договорились встретиться на следующий день в то же время; мы должны были принести закуску, а немцы коньяк»[730].

Впрочем, очередной встрече не суждено было состояться. Новый командир дивизии запретил подчиненным общаться с офицерами противника, о чем русские передовые посты оповестили немцев залпом в воздух.

Полковник Генерального штаба Сергеевский в воспоминаниях описывал организованное в декабре 1914 года на позициях 2-й Финляндской стрелковой бригады перемирие — по инициативе германских офицеров, просивших о возможности похоронить своих солдат. Русское командование ответило отказом, однако офицеры обеих армий достигли компромисса. Погребение немецких солдат взяли на себя русские. Под белыми флагами, с панихидой тела убитых были преданы земле. «Затем противники разошлись, с обеих сторон протрубили отбой и опустили белые флаги. Не прошло и 10 секунд после того, как исчез флаг в немецком окопе, как с русской стороны загремели выстрелы. Германцы тотчас отвечали», — заключал описание этого эпизода Сергеевский[731]. Несколько дней спустя германские офицеры пригласили русских на ужин, однако далее переговоры не велись. А уже знакомый читателям лакомка Фридрих Грелле описывал, как после похорон, аккурат на католическое Рождество, враги стали делиться друг с другом сахаром и сигаретами. Нескольким русским так понравилось в германских траншеях, что двое решили остаться в плену, а еще троих однополчане смогли вернуть только силой[732]. Думается, что если это правда, то вскоре гуляки крепко пожалели о случившемся.

Еще один случай, приключившийся на излете первого года войны, ни в коем разе не являлся братанием, но при этом он может помочь лучше понять природу этого явления на Русском фронте. Ночь перед Рождеством, почти гоголевская. Сотник 1-го Оренбургского казачьего полка Н. А. Вдовкин во главе конного разъезда следует к местечку Риманов в Галиции. Впереди — оставленная деревня и высота, занятая неприятелем. После перестрелки казаки подбираются к будке, охраняемой австрийскими солдатами. Сняв часовых, разведчики врываются в помещение и без единого выстрела берут в плен до трех десятков полусонных солдат и офицеров противника. Их доставляют в селение, размещают в пустующей хате. Казаки дают корм лошадям, когда неожиданно Вдовкину передают просьбу одного из пленных о разговоре.

«Велю привести его. Порог избы переступает высокий, плечистый, с хорошей выправкой красавец и просит… отпустить его домой.

— Домой? — удивляюсь я.

— Так. До дому!

— Ты в своем уме?

— В своем, пане офицер, — лопочет он на галицийском наречии. — Та воно ж и блызенько тут.

— Что “блызенько тут”? — спрашиваю.

— Хата моя, а в ей и ридна маты, так стара, та добра. Отпустить, бо завтра ж Риздво.

— Риздво? Это, стало быть, Рождество?

— Так, так! Рождество!..»[733].

Принятое сотником решение, каким бы они ни было, скорее всего, не получило бы огласки. А вот одно из состоявшихся тогда же братаний удостоилось отдельного приказа войскам 1-й армии и имело суровые последствия. Привожу полный текст приказа: «В день Рождества Христова немцы, выйдя из своих окопов против позиций Дунайского и Белебеевского полков, стали махать белыми тряпками и подошли к реке, показывая бутылки и сигары и приглашая наших к себе.

Человек 10–15 немцев без оружия подошли к реке, сели в лодку, переправились на нашу сторону и стали заманивать к себе подошедших к берегу солдат вышеназванных полков. Несколько человек поддались на эту подлую уловку и переправились на немецкую сторону, и, что позорнее всего, — с ними переправился призванный из запаса Дунайского полка поручик

Семен Степанович Свидерский-Малярчук. Все переехавшие на ту сторону наши солдаты и этот недостойный своего звания офицер тотчас были немцами арестованы и взяты в плен.

Приказав немедленно заочно судить поручика Свидерского-Маляр-чука полевым судом по ст[атье] 248 кн[иги] XXII Св[ода] В[оенных] П[остановлений] 1869 г. (смертная казнь), предписываю немедленно сообщить имена сдавшихся солдат на их родину, дабы в их селах и деревнях тотчас же прекратили выдачу пайка их семьям, и все там знали, что они изменили своей Родине, польстившись на бутылку пива.

При повторении подобных подлых выходок со стороны немцев немедля по ним открывать огонь, а равно расстреливать и тех, кто вздумают верить таким подвохам и будут выходить для разговоров с нашими врагами. Подписал: командующий армией, генерал от кавалерии Литвинов»[734].

К чести Свидерского-Малярчука следует отметить, что сам он считал случившееся досадным недоразумением. Незадачливый поручик неоднократно пытался бежать из плена, дабы оправдаться[735]. Тем не менее этот пример отличается от прежних случаев перемирия. Воинами двигала не потребность в погребении павших — их прельстила возможность скрасить тяжкие военные будни. Данный мотив в дальнейшем становился все более значимым.

6 (19) февраля 1915 года датируется запись в журнале боевых действий 13-й роты лейб-гвардии Преображенского полка: «Один солдат 15-й роты высунулся из окопа, показал газету немцу; немец, в свою очередь, поднял газету, и вот наш солдат вылез из окопа и направился к немецким окопам, немец тоже вылез из окопа и направился навстречу нашему храбрецу. Сошлись, взяли под козырек, повидались за руку, обменялись газетами; потом немец достал флягу с коньяком, налил в стаканы, поднял в сторону наших окопов — выпил, затем налил, дал нашему солдату. Этот поднял стакан в сторону немецких окопов и крикнул: “За здоровье врага!” Выпил, потом дал наш немцу папироску, немец, в свою очередь, дал нашему папиросу, закурили, попрощались и пошли каждый в свой окоп»[736].

Чередой братаний ознаменовалась весна, особенно праздник Пасхи. Именно тогда братания стали массовым явлением на Русском фронте. Солдаты оставляли окопы, делили с неприятелем разговение, обменивались табаком и продовольствием. На одном из участков фронта дело дошло до состязания хоров и совместных плясок под аккомпанемент гитары!

Реакция командования на происходящее порой была довольно сдержанной — взять хотя бы телеграмму начальника штаба 12-й армии апреля 1915-го: «В одном из полков был случай посылки двух нижних чинов, снабженных белым флагом, с письмом к немцам, занимающим окопы против этого полка; после встречи с посланными с немецкой стороны, наши нижние чины возвратились обратно в свои окопы. Командующий армией считает подобного рода действия совершенно недопустимыми и приказал подтвердить приказание… с воспрещением вступать в какие бы то ни было сношения с противником без предварительного на то каждый раз испрошения разрешения Командующего армией»[737].

Завершился год, Великое Отступление на время сменилось позиционной войной — и к Рождеству 1916 года братания возобновились, подчас не ограничиваясь разовыми встречами. Сообщения об этом поступали начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта М. Д. Бонч-Бруевичу. Исследователь А. Б. Асташов описывает выявленный в архивных первоисточниках интересный сюжет о перемирии на позиции у форта Франц на Западной Двине. Там стрелки 4-го батальона 55-го пехотного Сибирского полка следовали правилу «не тронь меня, и я тебя не трону»[738]. С ведома командира полка они вместо разведки буквально ходили в гости к немцам. Те не оставались в долгу, принося солдатам с собой коньяк, папиросы и шоколад. Отдельные порции угощений полагались русским военврачам. Враги сменялись в караулах по договоренности и даже обменивались пленными вместо опасных вылазок за «языками».

Силуэты войны: «Наши и немцы привыкают друг к другу так, что ходят на виду одни у других и не стреляют»

Перемирие у форта Франц отличалось длительностью. Его начали еще воины 53-го Сибирского стрелкового полка, стоявшие на этой позиции ранее. Поначалу командование намеревалось пресечь вопиющие нарушения дисциплины, но обстоятельства, повлекшие их, были сильнее. Реалии войны являлись равно тяжкими для солдат обеих армий, и братания в них оказывались своеобразной формой эскапизма. Однако такая идиллия не могла продолжаться вечно, разлагающе сказываясь на дисциплине, да и немецкие войска отнюдь не были пацифистами. Когда в мае 1916 года они заняли форт Франц, более 70 русских солдат сдались в плен.

В самом начале 1916 года солдаты 13-й пехотной дивизии получили очень необычное приглашение брататься. Начальник дивизии генерал-лейтенант Е. М. Михелис писал в мемуарах: «Австрияки, однако, искали с нами контакта; несколькими днями ранее они пустили к нам кота с привязанным на шее плакатом, призывающим к заключению мира…»[739]. А Пасха в том году буквально вывела братания на новый уровень массовости. Однако за это нарушение воинских обязанностей — по сути, уголовное преступление — Воинским уставом о наказаниях предусматривалось лишь… разжалование в рядовые, не более того. Да и отношение высших начальственных лиц Русской императорской армии к братаниям было на удивление спокойным. Вернее, самого императора подобные инциденты возмущали и удручали, но вот служивший генерал-квартирмейстером при его дядюшке, а в 1916 году — командир 25-го армейского корпуса генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов вспоминал без какого-либо (во всяком случае, на тот момент) осуждения: «На нейтральной полосе между окопами завязывается оригинальное знакомство. Сблизившись, люди пожимают друг другу руки, обмениваются непонятными словами, газетами, папиросами, а иногда и бутылками спирта или другого напитка. С нашей стороны наиболее смелые, влекомые все тем же любопытством, заглядывают в чужие окопы и рассказывают потом чудеса о житье-бытье немецких солдат…»[740].

Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Куропаткин летом 1916 года объяснял популярность этого явления воздействием немецкой пропаганды на призванных на военную службу поляков. Ни о политической пропаганде в войсковой среде, ни даже о пасхальных братаниях он в Могилев не сообщал. Куропаткин был уверен, что успех наступления на Юго-Западном фронте сведет братания на нет, а засидевшиеся в окопах солдаты и думать забудут о перемириях. Начальник его штаба генерал-майор Н. Н. Сиверс тоже не стал преследовать братавшихся на Пасху, но он хотя бы признавал наносимый перемириями вред: удар по боевому духу солдат, упрощение разведки для неприятеля, рост числа дезертиров и т. д.[741]

Если кто из генералов и оценивал братания строго негативно, так это руководивший крупнейшим наступлением 1916 года генерал Брусилов. И неспроста: на одном из участков вверенного ему фронта 10 (23) апреля 1916 года произошло нечто в духе скорее послереволюционных реалий. Около 6 часов утра австрийцы выкинули белые флаги напротив позиций нескольких русских стрелковых полков и выбрались на бруствер. В ответ не раздалось ни единого выстрела. Некоторые из солдат противника принялись хоронить убитых однополчан, а остальные встречали пожаловавших из русских окопов дорогих гостей. Те шагали к неприятелю с пасхальными угощениями, спускались в его траншеи и… оказывались в плену. Многие из этих воинов отличались отвагой в бою, были среди них и георгиевские кавалеры. Все они, по сути, улизнули на братание, воспользовавшись тем, что офицеры и прапорщики спят. Влетело же за случившееся прежде всего генералам: командующему 40-м армейским корпусом генерал-лейтенанту С. Н. Дельвигу и начальнику 2-й стрелковой дивизии генерал-лейтенанту Ю. Ю. Белозору. «Объявляю раз навсегда, что разговоры с противником допустимы только пулей и штыком», — такие слова заключали посвященный этому масштабному братанию специальный приказ[742]. Командующему 4-й стрелковой «Железной» дивизией генералу Деникину тоже досталось, но он воспринял произошедшее с пониманием, впоследствии объясняя его «исключительно беспросветно-нудным стоянием в окопах, любопытством, просто чувством человечности даже в отношении к врагу — чувством, проявлявшимся со стороны русского солдата не раз»[743].

Летом во время Брусиловского прорыва на Юго-Западном фронте братания и вправду практически исчезли. Они отмечались только на позициях отдельных частей, временно став спорадическим явлением. Зато с осени перемирия и «дружба окопами» вновь набирали обороты, и теперь армейскому начальству на местах было куда сложнее пресекать братания. Максимум, что оно могло противопоставить склонению вверенных им войск к братаниям, — это одиночные артиллерийские выстрелы по обнаглевшему неприятелю. Но даже тогда на одном участке фронта: «…Местами немец от нас шагов на сорок, все слышно, как разговаривает, иной раз кричит: “русь иди дадим коньяку и водки, у вас нет, — а нам принеси хлеба”, а наши солдаты ему в ответ “съешь Вильгельмовы яйца и х…”, он же по нас залп, а мы ему…»[744]. А на другом: «Наши герои и немцы сошлись вместе и поздравляли друг друга, подали руки и поцеловались, они нас угощали папиросами, и водкой, и коньяком, а мы им давали нашего хлеба, который нужно было рубить топором, и им хлеб не понравился. Да, подружились с немцами»[745].

Братание — коллективное фото на память

Падение самодержавия на рубеже зимы и весны 1917-го породило волну, сносящую все имевшиеся ненадежные дамбы: в этот раз пасхальные братания приобрели невиданный прежде размах. «Возможно, было около 7 или 8 часов, когда дверь нашего убежища распахнулась и прозвучало: “Русские идут! Вставай!” Нежданно-негаданно пробудившись, мы было бросились за лопатами, ружьями и боезапасом. Но наш товарищ… сказал нам: “Оружие и амуниция вам ни к чему, русские идут нам навстречу вовсе без оружия и машут…” Вскоре немецкие и австрийские солдаты сердечно приветствовали русских братским поцелуем. Вся враждебность улетучилась. Мы были друзьями, братьями!» — так описывал свои впечатления в апреле 1917 года один из немецких воинов[746]. Наверное, он был искренен, хотя не стоит наивно представлять себе братания в разгар революции сплошным торжеством евангельской любви. Неприятель не упускал возможности толкнуть и без того кренившуюся и падающую дисциплину в Русской армии, а следовательно, и боеспособность войск. Пленение нижних чинов и офицеров, вынюхивание секретной информации, фотосъемка прямо на позициях, пораженческая пропаганда — таковы были реалии братаний в ту пору. Только австро-венгерские разведчики и только в мае 1917-го контактировали с русскими солдатами 285 раз[747]. По этой цифре можно представить себе фронт работы офицеров германской военной разведки. Керенский же тем временем восклицал перед окопниками на съезде делегатов с фронта: «Нам говорят: не нужно больше фронта. Там происходит братание, но разве братание происходит на два фронта. Разве на францизском фронте то же братаются. Нет, товарищи, брататься, так брататься на обе стороны. Разве силы противника уже не переброшены на англо-французский фронт и разве наступление англо-французов уже не приостановлено. У нас нет русского фронта, а есть только единый союзный фронт /апл[одисменты]/»[748].

Впрочем, командование противника довольно быстро раскусило обоюдоострую сущность братаний. Благонадежность частей на тех участках передовой, где прекращались перестрелки и устраивались

посиделки, вызывала все больше сомнений. Целые полки выводились в тыл для «целительной» муштры, а то и перебрасывались на Западный фронт. Участие солдата в братаниях и владение польским или, паче того, русским языком могли круто изменить траекторию его жизни. «Между тем о нашем общении узнали наверху, — вспоминал много лет спустя солдат 46-го пехотного полка 119-й дивизии Отто Мейер. — Пришел приказ: “Немедленно отвести 46-й полк в тыл!”. 1 мая 1917 года нас погрузили для отправки во Фландрию»[749].

Не преминули воспользоваться благоприятной для пропаганды ситуацией и революционные партии, включая РСДРП(б). Известно, что Ленин всячески поддерживал братания и политизировал их. Если верить генералу Брусилову, большевистские агитаторы ухитрялись проникнуть даже в штаб командующего армиями Юго-Западного фронта, заручившись согласием начальника штаба генерал-лейтенанта С. А. Сухомлина на ведение пропаганды в войсках. Они добирались до действующей армии в составе маршевых рот, служащих этакими троянскими конями, — ведь большевикам случалось занимать в строю места дезертиров[750]. Среди них были и весьма видные впоследствие государственные и военные деятели. В секретной телеграмме командующему армиями Западного фронта от 1 (14) мая 1917 года сообщалось: «Начдив 55 [генерал-лейтенант С. В. Цейль], что [в] дивизию прибыл от Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов с удостоверением от 25 апреля номер 126 агитатор Дмитрий Петрович Михайлов, ведущий, между прочим, агитацию за организованное братание с немцами, и сегодня лично принимавший участие в братании в 220 [пехотном Скопинском] полку точка Братание распространилось и на 218 [пехотный Горбатовский] полк, при чем уговоры офицеров не действуют…»[751]. Генерал Гурко предписал направить в дивизию представителей фронтового комитета, придав им «какую-нибудь крепкую воинскую часть», а заодно и артиллерию, выдвинуть ультиматум о прекращении братаний и убедить комитет арестовать Михайлова до выяснения личности. Этим агитатором был не кто иной, как М. В. Фрунзе.

«Германец. Я всегда был, в душе, твоим другом и таким-же останусь!»

Карикатура из сатирического журнала «Пугач», посвященная братаниям на фронте и заключающейся в них угрозе

С подачи большевистских агитаторов в 1917 году русские войска братались и с болгарскими — после ожесточенных боев впервые аж с походов князя Святослава в Х веке. 1 (14) мая на одном из участков Серетского фронта[752] состоялась встреча 16 русских и 14 болгарских солдат и офицеров. Ее результатом стала договоренность о перемирии, продлившемся вплоть до 10 (23) августа. На Дунае славяне ходили друг к дружке в гости с июля 1917-го по июнь 1918-го: обменивались табаком и хлебом, новостями и листовками. Интересно, что со стороны болгар в братаниях активно участвовал полковник (с 17 мая 1918 года) Панайот Куюмджиев, выпускник Николаевской академии Генерального штаба (1907–1910)[753].

В июне череда перемирий прервалась из-за наступления Русской армии, но по его окончании братания возобновились. Дисциплина в войсках рушилась, удержать и восстановить ее были призваны жесткие меры. Первопроходцем в этом смысле стал возглавивший армии Юго-Западного фронта генерал Л. Г. Корнилов. Потребовав 9 (22) июля от Временного правительства и Петросовета восстановления смертной казни, он решил не дожидаться решения властей: в тот же день были расстреляны 14 солдат. 12 (25) июля 1917 года смертная казнь была введена вновь. Неделю спустя трое военнослужащих 539-го пехотного Боровского полка лишились жизни за братание с неприятелем[754]. Тогда же и генерал Данилов призвал немедленно стрелять по участникам того, что сам впоследствии назовет «оригинальным знакомством». 1 (14) августа генерал Корнилов приказал обходиться с вражескими инициаторами братаний не менее сурово: «При проникновении для братания неприятеля в наше расположение в плен не брать, а прикалывать пришедших на месте и трупы их выставлять впереди проволочных заграждений»[755].

К тому моменту руководство большевистской партии было частью под арестом, а частью — на нелегальном положении после июльских выступлений в Петрограде. С этой стороны частота братаний заметно сократилась, да и кровопускания нового Верховного главнокомандующего генерала Корнилова возродили в действующей армии подобие порядка. Но не прошло и месяца, как сам он поднял вооруженное восстание, снова ввергнув войска в хаос. У большевиков вновь были развязаны руки. Их агитаторы осенью прочно обосновались в солдатских комитетах, братания стали набирать прежние обороты вплоть до Октябрьской революции.

«Рождественские» перемирия и не только

7 декабря (24 ноября) 1914 года избранный тремя месяцами ранее папа Бенедикт XV в первой своей энциклике призвал руководства воюющих держав к прекращению огня на Рождество: «Пушки могут замолчать, по крайней мере в ночь, когда пели ангелы». Воззвание понтифика подхватила европейская пресса. Многие обозреватели находили идею перемирия неосуществимой и, более того, вредной — негоже давать бошам даже краткой передышки. Духовенство ожидаемо поддержало папу. Власти же остались глухи к его инициативе, зато некоторые газеты обвинили в срыве перемирия… Россию, якобы уклонившуюся под предлогом празднования православными Рождества в январе[756]. Однако многие и многие воины на Западном фронте, безотносительно его стороны, чаяли хотя бы кратковременного затишья. Их чувства можно попытаться представить, вспомнив, что каждый из этих томми, пуалю и бошей рассчитывал встретить праздник дома, вернувшись с передовой после окончания обещавшей быть скоротечной войны! Тысячам успевших смертельно устать фронтовиков накануне Рождества официальное разрешение на перемирие не столь уж и требовалось. В сумерках сочельника 24 (11) декабря 1914 года в районе Ипра началось, может быть, самое известное братание в истории Великой войны.

Брустверы германских траншей были декорированы еловыми ветвями. Пуще этой зелени позиции демаскировали зажженные свечи. Затянув праздничное песнопение, солдаты кайзера дождались отклика от британцев, а следом и те, и другие вышли на полосу ничьей земли с подарками — из мирного тыла весьма кстати пришло множество посылок. Одновременно похоронные команды обеих армий принялись за погребение павших — печальный, но веский резон для перемирия. На ряде участков фронта его по обоюдному согласию тотчас же продлили на двое суток. Происходившее выглядело, мягко говоря, сюрреалистично. «Трудно представить себе более удивительное зрелище. Наши солдаты и немцы стояли группами или гуляли между траншеями, как будто дело происходило в Гайд-парке… Курьезно то, что некоторые из немцев жили раньше в Лондоне. Я встретил одного немца, с которым ежедневно по утрам отправлялся в одном и том же поезде из Финчли в Сити…» — писал пораженный британский солдат родным[757]. Цирюльники в мирной жизни стригли врагов, безбоязненно подставлявших им затылки. Где-то поле боя ненадолго стало футбольным, и на нем состоялись одни из самых удивительных матчей в истории спорта. Томми и джерри[758] пели в унисон, иногда постреливая для порядка, дабы лишний раз не злить своих офицеров. Поборники дисциплины относились к братаниям холодно, особенно во французских частях — впоследствии там изымались памятные фотографии тех удивительных часов.

Считается, что «Рождественское перемирие» 1914 года стало единственным в своем роде: интенсивность возобновившихся на Западном фронте боев уже не дала бы ему повториться с тем же размахом. Отдельные попытки наладить контакт, безусловно, случались. В 1915 году на одной из линий траншей британский батальон договорился с противником о прекращении огня, а затем был сменен. Не зная об этом, немцы забросили к томми пару неразорвавшихся винтовочных гранат. В первой находилась немецкая газета, вторая содержала послание: «Все мы, германские капралы, желаем вам хорошего немецкого ужина нынче вечером с пивом (элем) и тортиками. Ваша маленькая собачка прибежала к нам и находится в безопасности. Она удрала потому, что у вас не стало еды. Ответьте, если пожелаете»[759]. Не пожелали, не ответили.

И впрямь, после мясорубок Галлиполи, Ипра, Лооса и Нев-Шапель на суше, сражения у Доггер-банки на море, бомбардировок побережья британской метрополии в январе и столицы — в сентябре с воздуха до братаний ли было? Однако новейшее исследование английского историка Джонатана Райли показало, что как минимум на отдельных участках передовой удивительные события конца 1914 года повторились в 1915-м. Рождество на позициях встречали, например, 15-й батальон Королевских уэльских фузилеров и батальон C Колдстримских гвардейцев. В первом подразделении в Первую мировую несли службу многие английские бытописатели той войны, второе же станет уникальным во Вторую мировую: танки Sherman Firefly этого батальона будут нести пусковые установки для 76-мм ракет… Однако вернусь к 1915 году, сочельнику и траншеям. Томми в них получили одинаковый приказ генерала Хейга: «Мы должны умерить нашу доброжелательность не только к христианам-товарищам, но и к верующим союзникам. Мы должны сохранять дух ненависти, отвечая свинцом на любые поползновения»[760]. Но на различных участках фронта происходившее запомнилось им по-разному. Одних баварские резервисты-католики приглашали в гости, весело откликаясь на вопрос об ужине: «Толстый гусь!». Другие, в составе ирландского подразделения, спевались с немцами — языковые барьеры не мешали песням литься. Ближе к утру враги попросту вышли из траншей, чтобы обменяться рукопожатиями и подарками: шлемы «пикельхаубе», колбасы и пиво в обмен на тушенку и галеты. «Я впервые находился на “ничьей земле”, и теперь она была общей…» — вспоминал обомлевший английский фронтовик Ллевелин Гриффит. Мало того, на полосе между окопов снова состоялся футбольный матч, причем без преувеличения стихийный: по оценке одного из игроков, с каждой стороны в игре могло участвовать до полусотни человек! Велось и погребение убитых, а кое-где артиллерия молчала почти двое суток кряду, пока на позициях не сменились части[761].

В дальнейшем нередким явлением на Западном фронте были косвенные братания. Их отличало практически полное отсутствие общения, не говоря уже об обмене и купле-продаже имущества или о вечеринках. Одной из расхожих форм косвенных братаний служили проявления ритуальной агрессии: перестрелки без жертв с обеих сторон. Например, стрельба в белый свет как в пенни примерно в одно и то же время, пока воины обедают или работают в траншеях. Артиллеристы, лишенные шанса на обычное братание, клали снаряды в одну и ту же точку — такой намек было немудрено разгадать. Впрочем, столь же легко его могли раскусить и собственные офицеры, а тогда хитрецам не поздоровилось бы. Но порой дело доходило до абсурда: еженощно солдаты с обеих сторон выбирались на полосу ничейной земли и подновляли проволочные заграждения по взаимной договоренности не открывать огня. Когда на одном из участков фронта непрочное перемирие было сорвано немецким обстрелом, бош-пехотинец взволнованно обратился к томми: «Мы очень сожалеем об этом и надеемся, что никто не пострадал. Это не наша вина, это все чертова прусская артиллерия!»[762].

Необычное восприятие братаний бытовало среди некоторых французских солдат, особенно из числа поддерживающих переписку с родными. Война создала и с каждым днем расширяла и углубляла расселину между пуалю и их близкими. На дно этой пропасти скатывались и солдаты, и их враги, в известном смысле оказываясь товарищами по несчастью. Эту мысль невольно подогревали изложенные в письмах любимых женщин проблемы, вроде нормирования выдачи печенья или закрытия магазинов в 18 часов[763]. Они казались фронтовикам как минимум легкомысленными по сравнению с их собственным опытом жизни и смерти в траншеях. А иногда — вызывали неподдельную враждебность, тогда как братание становилось актом взаимопонимания и фронтовой общности, пусть и разделенной присягой и рядами колючей проволоки.

В истории отношения немцев, вернее, части из них, к братаниям сокрыт другой парадокс. Известно, что в Рождественском братании участвовал и 16-й Королевский Баварский резервный пехотный полк — тот самый, в котором нес службу Адольф Гитлер[764]. Ярый противник перемирий, после окончания Великой войны он будет твердо убежден, что германской армии нанесли пресловутый «удар в спину». Но там, на полях сражений, именно баварские солдаты в наименьшей степени идентифицировали себя с другими немецкими фронтовиками. Они охотнее шли на контакт с британцами и французами. «У нас случаются отличные дискуссии, — говаривал один из баварских пехотинцев, — они возвращаются к себе с нашими сигаретами, а мы — с вином»[765].

О причинах и последствиях братаний

Что же именно побуждало солдат к братанию, начиная с 1914 года и вплоть до окончания войны? Односложно на этот вопрос не ответить.

Первые перемирия были обусловлены необходимостью похоронить павших, но не стали впоследствии регулярными, хотя число жертв и могил только росло. Крупнейший исследователь проблематики братаний на Русском фронте Первой мировой А. Б. Асташов объясняет их крестьянским менталитетом большей части личного состава Русской армии. «…Стремление скорее пойти на мировую, даже простить… Очевидно, русский солдат всерьез рассматривал братание как прообраз мира или хотя бы временного замирения», — пишет он[766]. В братаниях воплощался древний обычай побратимства, доживший до XX века среди славян, воевавших под знаменами Австро-Венгрии. С таким объяснением вполне согласуется и описанная сотником Вдовкиным история.

«— Ну так як же, пане офицер? — продолжает “подогревать” мое сердце пленный.

— Как тебя зовут? — спрашиваю его.

— Иосифом, — отвечает он, ломая руки. — Так как звали и Обручника Пресвятой Девы Марии.

— Ступай! — велю ему. — Ступай, но знай, пан Иосиф, если обманешь, — подведешь меня. Да и Дева Мария прогневаться может за обман…»[767].

Сотнику Вдовкину не придется сожалеть о своем решении. Шестьдесят лет спустя, в эмиграции, он будет вспоминать возвращение фельдфебеля в плен тем же утром, и новую встречу уже в Таврии во время Гражданской войны — с Иосифом, его женой и дочкой, молившимися о казачьем офицере каждый сочельник. Не менее показательна и запись в дневнике генерала Снесарева, сделанная 15 (28) ноября 1916 года: «Прапорщик Елисаветградского (6-го) полка Рудь, раненный в ногу, был вынесен из огня и принесен к нам австрийцем; австриец сам был, кажется, ранен. Теперь эти “бывшие враги” все время вместе»[768].

«Черт няньчает своего сына из Берлина». Лубок периода Первой мировой войны

Весьма интересным выглядит здесь противопоставление общего и частного в полемике мнений относительно того, насколько братания отвечали видению противника русскими или шли с этим видением вразрез. Существует точка зрения, согласно которой в солдатской среде было сильно религиозное восприятие немцев как порождений дьявола. «Немцы не люди, а исчадие ада, они ведут войну для уничтожения всего человеческого рода, стреляют все разрывными и отравленными пулями; даже легко ранят — помирают»[769] — приблизительно так со слов одного из фронтовиков. Что ж, христолюбивое воинство не чуралось братаний и с исчадиями ада? Иначе на этот вопрос смотрят историки В. Л. Дьячков и Л. Г. Протасов, утверждавшие, что формированию образа врага у военнослужащих Русской армии мешал ряд причин: «Одна раса, одна языковая группа, одна религия, один тип культуры, не говоря уж о значительном славянском элементе в Германии и Австро-Венгрии». Конечно, рядовые окопники в массе своей не были настолько искушены в лингвистике, чтобы подмечать сходства в русском и немецком языках, но несомненный резон в этой логике есть: «В народной культуре немец являлся чужим, но отнюдь не врагом»[770].

Пиковая активность братаний в рождественские и пасхальные дни демонстрирует не меньшую значимость религиозного мотива для огромного множества людей, вырванных из традиционного уклада жизни. Однако и христианское всепрощение не следует возводить в абсолют в качестве фактора перемирий. Считается, что на Кавказском фронте братаний с османскими войсками не происходило, но, возможно, до сих пор не выявлены свидетельствующие о них источники. Во всяком случае, братания как действенный способ ведения пропаганды и разложения дисциплины русских войск гипотетически могли использоваться неприятелем. Да, объявленный 11 ноября 1914 года султаном Мехметом Решадом V избирательный джихад против России, Англии и Франции, по идее, исключал даже возможность перемирия между правоверными и неверными. Германия совместно с турками делала ставку на вовлечение в «священную войну» военнопленных мусульман. Последние, будучи уже в начале 1915 года размещены в двух особых лагерях на немецкой территории, «обрабатывались» пропагандистами, действовавшими с размахом. Год спустя, 7 января 1916 года, Стамбул направил Берлину воззвание к военнопленным, исповедавшим ислам, — призыв явиться в османскую столицу и поучаствовать в джихаде на деле либо потрудиться на благо Турции в тылу. Из них даже было сформировано особое подразделение, хотя министр внутренних дел Мехмед Талаат-паша в итоге скептически оценил перспективы такого начинания. После Февральской революции османские дипломаты в Будапеште и Вене предложили великому визирю использовать хаос в России в своих интересах, внедрив сагитированных в плену русских офицеров-мусульман в Советы, «что могло бы облегчить заключение мира и этим принести пользу Местопребыванию Халифата». Однако датируемый 23 (10) мая 1917 года ответ могущественного главы МВД был краток: «Ранее правительством были направлены в Россию обладающие необходимыми качествами агенты. Преданная нам служба российских военных из мусульман, как и отмечено Вами, представляется лишенной вероятности»[771]. Что за агенты имелись Талаат-пашой в виду? Если ответ на этот вопрос и может быть дан, то он доселе таится в архивах.

На Западном фронте в разгар Дарданелльской операции вполне себе происходили перемирия между турками и англичанами. Известно по меньшей мере об одном, когда 24 (11) мая 1915 года воины обеих армий хоронили своих однополчан, а командиры беседовали на полосе ничьей земли. «От этого зрелища даже неженки должны ощущать себя дикарями, а дикари — плакать», — поделился в тот день османский офицер связи с тюркофилом Обри Гербертом[772]. Этот день стал возможным благодаря именно усилиям последнего.

Наконец, замирение с неприятелем часто сопровождалось обменом подарками, позволяя обзавестись продуктами, куревом и запрещенным на фронте спиртным. В какой-то момент после февраля 1917 года алкоголь вышел на первый план, и во множестве частей началось повальное пьянство. Тогда же братания создали благоприятную среду для разложения русских войск, чем поспешили воспользоваться и неприятельское командование, и социалисты. Представители первого довольно скоро убедились, что братания вредоносно сказываются на всех участвующих в них сторонах, точно открытые Вильгельмом Рентгеном Х-лучи.

«— Ну, что видно в перископ? Никак русские раскуривают “трубку мира”?

— Совсем не то: Ленина “выкуривают”!»

Карикатура, опубликованная в сатирическом журнале «Пугач» в мае 1917 года

Лидеры вторых преуспели в подрыве боеспособности действующей армии, но уже летом 1917-го для Ленина стало очевидно: одними стихийными перемириями революцию не совершить. Обыденность братаний стала как причиной, так и следствием нежелания и неспособности армии вести боевые действия. После захвата власти в России большевикам требовался мир. Мирные инициативы Совета народных комиссаров изначально более походили на отчаянные метания, уж точно непохожие на последовательную капитуляцию перед Вторым рейхом, в чем нередко обвиняют того же Ленина. Ранним утром 8 (21) ноября 1917 года он направил телеграмму генерал-лейтенанту Н. Н. Духонину, и. о. Верховного главнокомандующего Русской армией. Предписание вступить в переговоры с неприятелем о заключении мира тот моментально передал представителям союзников при Ставке. 9 (22) ноября Духонина отстранили от командования, и по прибытии в Могилев взять бразды правления Русской армией должен был прапорщик Н. В. Крыленко. Генерал связался со штабами фронтов, объясняя отказ выполнять распоряжение Совнаркома, и трое из пяти командующих поддержали его. Предпринимались попытки сплотить армейскую верхушку, звучали идеи о переводе Ставки в Киев… Но военный министр генерал-лейтенант А. А. Маниковский успел заручиться согласием большевиков на дальнейшее управление ведомством, а времени на эвакуацию не оставалось. 19 ноября (2 декабря) Духонин успел распорядиться об освобождении из Быховской тюрьмы генерала Корнилова и других участников «Корниловского мятежа». Ветер свободы поддержал занимающееся пламя Гражданской войны, но сам главковерх сгорел в нем уже день спустя. Вечером 20 ноября (3 декабря) генерала Духонина вытащили из штабного вагона и растерзали.

За дюжину дней до того, 8 (21) ноября, большевики направили Англии и Франции дипломатическую ноту с предложением переговоров. Союзники передали протест против нарушения договора 1914 года, который требовал не заключать с врагом сепаратного мира Духонину, уже смещенному действующей властью. Наиболее оригинальную позицию занял военный атташе США генерал Уильям Джадсон, заявивший, что его страна не подписывала этого договора и вообще вступила в Великую войну гораздо позднее. «Бывшие союзники не приняли предложения советского правительства и надеялись на то, что большевистский режим не долго продержится, — отмечает исследователь П. В. Макаренко. — Предложение о демократическом мире разрушало их собственные планы и надежды на близившуюся развязку мировой войны в связи с выступлением США против Германии, сулившим успешное завершение военных действий»[773]. На нет и суда нет — так рассудил Наркомат иностранных дел, обратившись следом к нейтральным странам за посредничеством в переговорах о мире. Те в лучшем случае сухо уведомили о получении ноты. Испанский посол, передавший ее в Мадрид, вылетел из России вслед за документом как пробка.

Наконец, не удостоившись отклика из высоких кабинетов, Ленин воззвал к окопам. Войскам на позициях предписывалось выбирать уполномоченных для замирения с врагом и — действовать! Однако, отмечает исследователь С. В. Курицын, братания в действующей армии после Октябрьской революции развивались не совсем так, как их видел большевистский вождь и какие надежды на них возлагал[774]. И тому имелся ряд причин.

Во-первых, 10 (23) ноября был принят декрет «О постепенном сокращении численности армии», взбудораживший войска. Ответственных за планомерную демобилизацию никто не назначил, офицеры повсюду отстранялись от командования, а нижним чинам хватило и одного «Декрета о земле». Интенсивность без того стихийного дезертирства из действующей армии выросла в разы. Ну а настроения тех, кто еще оставался на позициях, отменно передает рапорт командующего 8-й армией генерал-лейтенанта Н. Л. Юнакова главнокомандующему армиями Румынского фронта генералу от инфантерии Д. Г. Щербачеву от 11 (24) ноября 1917 года: «В сознании солдат война уже окончилась, поэтому они считают совершенно излишним какие-либо занятия. Навыки тыла постепенно перекочевывают на фронт, проявляется стремление к торговле, солдаты покупают, продают…»[775]. Контакты с неприятелем продолжались вовсю, но заключение мира «снизу» было невозможно. У большевиков оставался последний вариант — переговоры с Германией, тем более что каким-либо образом вмешаться в них союзники при всем их возмущении не пожелали.

После того, как 19 ноября (2 декабря) 1917 года советская делегация прибыла в Брест-Литовск для ведения мирных переговоров, Верховный главнокомандующий Н. В. Крыленко опять призвал войска: «Влейте через братание революционный жар в сердца измученных войной солдат противника, но строго соблюдайте условия договора»[776]. Правда, Ленину братания виделись солдатскими митингами с обеих сторон, а, например, полковой комитет 481-го пехотного Мещовского полка 5-й армии на Северном фронте 27 ноября (10 декабря) подчеркивал: «Солдаты, желающие брататься, должны иметь устное или письменное разрешение ротного комитета или начальника боевого участка и все обязаны проходить через пропускные посты… за нейтральной зоной, но только на обусловленных местах. Необходимость перехода нейтральной полосы вызывается условиями зимнего времени, требующего крытых помещений для братающихся»[777]. Специально назначенные дежурные братальщики сопровождали неприятельских военных, не давая им приближаться к русским окопам. Ленин исключал участие офицеров в братаниях, а в частях на Юго-Западном фронте они вполне привлекались для организации встреч — нижние чины элементарно не справлялись сами. Более того, в батальонах 207-го пехотного Новобаязетского полка 52-й пехотной дивизии 3-го Кавказского армейского корпуса 7-й армии формировались и комиссии для противодействия братаниям — не вообще, а стихийным[778]. Попытка разыграть братания как карту в политической борьбе никому не принесла стопроцентного результата без нежелательных побочных эффектов.

Характерно практически полное отсутствие «братаний» как явления в годы Великой Отечественной войны. Если же подобное и происходило, то расценивалось как «беспримерный факт» на уровне командования фронтом, а разговор с виновными был коротким. 20 сентября 1941 года к позициям 289-го отдельного артиллерийско-пулеметного батальона на Ленинградском фронте заявились несколько гитлеровских офицеров в солдатской военной форме и предложили собеседникам, военнослужащим 2-й роты, сдаться в плен. Взводные командиры «вступили с ними в переговоры, начали предательское “братание”. В качестве “переводчика” в этих переговорах участвовал заместитель парторга политбоец Барский». Заместитель командира роты запретил бойцам стрелять по немцам, и ни комбат с комиссаром, ни уполномоченный Особого отдела НКВД старший политрук не пресекли происходившего. В итоге пятеро красноармейцев перешли на сторону врага. Секретный приказ войскам Ленфронта № 0098 от 5 октября, посвященный случившемуся, гласил: 2-ю роту 289-го отдельного артпульбатальона расформировать как обесчестившую себя, всех запятнавших себя предательством, будь то рядовые или командиры, — отдать под трибунал и расстрелять, сокрывших поначалу скандал бригадного комиссара и начальника Особого отдела укрепрайона снять с работы, членов семей изменников Родины арестовать и судить и т. д.[779]

…Название настоящей главы я выбрал неспроста. Братья по умолчанию — прежде всего братья изначально. Ведь до войны у ее рядовых участников на всех фронтах общего было не меньше, нежели разделяющего их, за вычетом государственных границ и языкового барьера, конечно. Братания служили лучшим напоминанием об этом, особенно Рождественское на Западном фронте — трагическое прощание не только с грезами о скоротечной войне, но и с мирной Европой, с прежним миром, который уже никогда не вернется. В армиях на Русском фронте несли службу братья по вере, несколько лет кряду оставлявшие на Пасху оружие в траншеях. Братьями по умолчанию многим из них было суждено стать и для равнодушных современников в тылу, и для потомков: замалчивание братаний в ряде мемуаров, особенно принадлежащих перу переживших Первую мировую генералов, тоже по-своему характерно. Развитие стихийных перемирий в Русской армии шло параллельно с изменением отношения к ним Верховного главнокомандования: от сдержанности великого князя Николая Николаевича в 1914 году до ярости генерала Корнилова в 1917-м. Равным образом не всех в армейской верхушке поначалу насторожил еще один феномен Великой войны: «самострелы». Рассказ о них — далее.