Фронт и тыл Великой войны

«Мукденская пощечина», которой не было

Первая мировая война началась для Российской империи с обернувшегося трагедией вторжения в Восточную Пруссию в августе 1914 года. Эта битва вызвала колоссальный общественный резонанс не только в России, но и в Германии. Ее официозными кругами были незамедлительно проведены исторические параллели между разгромом 2-й армии генерала от кавалерии А. В. Самсонова под Танненбергом и Грюнвальдской битвой эпохи Средневековья, в которой Тевтонский орден был разбит союзными польско-литовско-русскими ратями. Победа 1914 года позиционировалась как реванш за поражение в 1410-м[21], в этом были определенная логика и географическая соотнесенность.

В России же одну из страниц истории Восточно-Прусской операции зачастую связывают с куда более близкими по времени, но территориально удаленными событиями Русско-японской войны 1904–1905 годов. На ее фронтах, в Маньчжурии, воевали будущие командующие злополучными армиями — вышеупомянутый Самсонов и генерал от кавалерии, генерал-адъютант П. К. фон Ренненкампф. Однако широкому кругу читателей эта веха их карьеры известна скорее не подвигами, а… пощечиной.

Процитирую известного советского писателя Валентина Пикуля: «…Последний раз он сражался с японцами; после боев под Мукденом он пришел на перрон вокзала — прямо из атаки! — к отходу поезда. Когда в вагон садился генерал Ренненкампф (по кличке «Желтая опасность»), Самсонов треснул его по красной роже:

— Вот тебе, генерал, на вечную память… Носи!

Ренненкампф скрылся в вагоне. Самсонов в бешенстве потрясал нагайкой вслед уходящему поезду:

— Я повел свою лаву в атаку, надеясь, что эта гнида поддержит меня с фланга, а он просидел всю ночь в гаоляне и даже носа оттуда не выставил…»[22]

Каждому, кто читал миниатюры Пикуля, наверняка известен этот яркий эпизод. Писатель явно считал его своей творческой удачей, включая данную сцену и в тексты романов[23]. В одном из них («Нечистая сила») генерал Ренненкампф по неизвестной причине оказывается в гальюне (?) вместо зарослей гаоляна.

Принято полагать, что он, затаив на Самсонова обиду, будто бы потому и медлил с продвижением армии в ходе Восточно-Прусской операции и едва ли не предал командующего 2-й армией. Насколько же эта история с «мукденской пощечиной» соответствует действительности?

Так как версия событий Пикуля уже прозвучала, начать анализ будет логично именно с нее. Итак, по мнению писателя, генерал Самсонов оскорбил Ренненкампфа на железнодорожном вокзале после Мукденского сражения. Дата и район атаки Самсонова не уточняются, информация о ней носит абстрактный характер. Однако в неоправданности утверждений об укрывательстве Ренненкампфа где бы то ни было в ходе Мукденской операции убеждает даже ее беглый обзор.

В самом начале битвы, 9 (22) февраля 1905 года[24], генерал Ренненкампф принял командование конным отрядом генерал-лейтенанта П. И. Мищенко, тяжело раненного в бою под Сандепу. Силами этого отряда до 16 февраля (1 марта) велись рекогносцировки. Тогда же Ренненкампфом был сформирован отряд из четырех казачьих сотен для уничтожения железнодорожного моста в японском тылу. Диверсия оказалась успешной, однако практически не повлияла на развитие боевых действий. Уже 26 февраля (11 марта) Ренненкампф вернулся к командованию так называемым Цинхэченским отрядом[25] и вступил в бой. Генерал А. И. Деникин, писавший: «Отряд Ренненкампфа упорными, кровопролитными боями стяжал себе заслуженную славу»[26], если и преувеличивал, то лишь стилистически.

Практически сразу по возвращении генерала Ренненкампфа, 28 февраля (13 марта), было приказано прекратить подвоз продовольствия для его отряда, причем ситуация с питанием останется напряженной до завершения операции[27]. В период отступления русских армий к Сыпингайским высотам отряд неизменно находился в арьергарде. Потери его личного состава в течение Мукденской битвы признаны Военно-исторической комиссией по описанию Русско-японской войны наиболее высокими во всей 1-й армии. Уместно задаться вопросом, как в подготовленном этой комиссией крупнейшем труде оценивается роль начальника Сибирской казачьей дивизии генерала Самсонова?

На страницах упомянутого многотомного издания описываются действия огромного количества частей и соединений, в том числе «отрядов», подобных Цинхэченскому. Интенсивность их формирования в годы Русско-японской войны достигла пика: «Бывали случаи командования корпусными командирами такими тактическими единицами, в состав которых не входило ни единого даже батальона вверенных им корпусов… В одном отряде, силою в 51 батальон, имелись войсковые части всех трех армий, из 11 корпусов, 16 дивизий и 43 различных полков»[28]. Отдельного рассмотрения в этом фундаментальном исследовании удостоены действия офицеров подчас лишь в чине ротмистра. Об атаке же казаков генерала Самсонова, тем более не поддержанной Ренненкампфом с фланга, авторы-составители труда хранят молчание. Проще говоря, этой атаки не было, как не было и порожденного ею скандала на железнодорожном перроне в Мукдене.

Таким образом, растиражированная в сочинениях Пикуля версия событий не выдерживает критики. Однако ею дело вовсе не ограничивается — другой беллетрист, писательница Барбара Такман в своей знаменитой книге «Августовские пушки» отразила следующее видение ситуации: «Хоффман утверждал, что знал о ссоре между Ренненкампфом и Самсоновым, имевшей место еще в Русско-японскую войну, где был германским наблюдателем. Он говорит, что сибирские казаки Самсонова, продемонстрировав храбрость в бою, вынуждены были сдать Ентайские угольные шахты из-за того, что кавалерийская дивизия Ренненкампфа не поддержала их и осталась на месте, несмотря на неоднократные приказы, и что Самсонов ударил Ренненкампфа во время ссоры по этому поводу на перроне Мукденского вокзала»[29].

Речь идет о Ляоянской битве, событиях конца августа 1904 года. Когда русскому командованию стало известно о подготовке переправы сил японского генерала Куроки на левый берег реки Тайц-зыхэ в обход фланга русских, генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин принял решение об отводе войск в глубь фронта. Именно тогда русские кавалерийские части под командованием Самсонова были переброшены форсированным маршем к Янтайским угольным копям[30] для их дальнейшей обороны. Южнее расположилась 54-я пехотная дивизия генерал-майора Н. А. Орлова. Утром 2 (15) сентября 1904 года последний предпринял атаку 12-й японской бригады Шимамуры. Ее позиции находились на высотах южнее деревни Дайяопу, русским же пришлось наступать в зарослях гаоляна. Шимамура начал встречное наступление восточнее Дайяопу, охватывая левый фланг Орлова и атакуя правый. Русские войска дрогнули и обратились в бегство — в панике они отстреливались в зарослях гаоляна от наседающего противника, но это был беспорядочный огонь по своим. В спешке вновь собрав войска численностью едва ли больше батальона, Орлов попытался еще раз атаковать японцев в направлении на Дайяопу, но его порядки опять были рассыпаны в гаоляне, а сам генерал ранен.

По свидетельству современника, участники этой эскапады удостоились ядовитого прозвища «орловские рысаки». Тактический итог ее вышел безрадостным: ощутимые потери оказались бесполезными, с Янтайских копей был выбит потерявший более полутора тысяч человек убитыми и ранеными генерал Самсонов[31]. Генерал Ренненкампф же все это время находился в госпитале после тяжелого ранения в ногу 13 (26) июля 1904 года[32]. Оказать помощь Самсонову, а тем более угодить ему под горячую руку он попросту не мог. Следовательно, высказанная Такман версия событий тоже является неверной. К чести автора, она и сама склонялась к этому выводу: «Сомнительно, чтобы Хоффман верил своей сказке или только притворялся, что верит»[33].

Возникновение истории о конфликте между генералами Самсоновым и Ренненкампфом Такман связывает с фигурой офицера германского Генштаба Макса Гофмана. В этом сходятся практически все авторы, упоминающие данный эпизод. Одно перечисление его вариаций могло бы составить отдельный библиографический обзор.

Например, вот как сравнительно недавно изобразил ситуацию американский писатель Бевин Александер: «Хоффман являлся военным наблюдателем еще во время Русско-японской войны 1904–1905 годов и стал свидетелем словесной перепалки между Самсоновым и Ренненкампфом на железнодорожной платформе в Мукдене, в Маньчжурии, которая закончилась настоящей дракой»[34]. Из специалистов эту версию, в частности, подхватил профессор И. М. Дьяконов — действительно крупнейший специалист, правда, в области истории Древнего Востока. Он писал о бездарных действиях «начальника Генерального штаба Жилинского и генералов Самсонова и Ренненкампфа (враждовавших из-за пощечин, которые они надавали друг другу еще в 1905 г. на железнодорожном перроне в Мукдене)»[35].

Историку Т. А. Соболевой эти пощечины, вероятно, показались неубедительными, а потому на страницах ее книги «Самсонов пришел к отходу поезда, когда Ранненкампф садился в вагон, и при всех публично исхлестал его нагайкой»[36].

Не менее оригинальную версию событий высказал американский военный корреспондент Эрик Дуршмид. Он связывает конфликт между генералами с обороной Янтайских копей, и, как мы уже выяснили, это неверно. Однако абстрагируемся от этой условности и допустим, что между генералами Самсоновым и фон Ренненкампфом действительно вспыхнула ссора на перроне Мукденского вокзала. Слово автору: «Разъяренный Самсонов бросился к Ранненкампфу, снял перчатку и влепил своему малонадежному соратнику увесистую пощечину. Мгновение спустя два генерала катались, подобно мальчишкам, по земле, обрывая пуговицы, ордена и погоны. Солидные люди, командиры дивизии били и душили друг друга, пока их не растащили случившиеся рядом офицеры»[37]. Последующая дуэль между генералами якобы казалась неизбежной, однако император Николай II будто бы своим личным вмешательством воспретил ее.

За потасовкой генералов Самсонова и фон Ренненкампфа в книге Дуршмида наблюдает все тот же непременный Гофман. Несостоявшаяся дуэль между ними также достаточно давно фигурирует в зарубежной литературе[38]. И именно в этой детали сюжета сокрыт один из его изъянов.

На этом плакате кисти японского художника Getsuzo изображен генерал Куропаткин во главе «совершенно разгромленной» армии. Типичный образчик военной пропаганды

Действительно, дуэль как вид реакции на оскорбление практиковалась в русской офицерской среде. Долгое время она была запрещена, что в какой-то момент даже привело к распространению так называемых «американских дуэлей», напоминающих средневековую ордалию: употребление пилюль, одна из которых смертельно ядовита, запуск в затемненную комнату с противниками ядовитой змеи и т. д. Поэтому в мае 1894 года были приняты «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде», которыми фактически узаконивались дуэли среди офицеров. Решение об их уместности или неуместности передавалось в компетенцию судов общества офицеров (судов чести), хотя их решения не имели обязательной силы[39]. Однако при этом запрещалось вызывать на поединок офицеров из-за конфликта, касающегося службы.

Кроме того, вмешательство в ссору самого Николая II выглядит крайне маловероятным. Император узнавал об уже состоявшихся поединках из доклада военного министра, которому по команде представлялись судебные материалы, и лишь затем принимал решение о разбирательстве. Слухи о будущей дуэли, сколь бы быстро они ни распространялись, вряд ли опередили бы новые назначения противников, уже осенью 1905 года пребывавших на противоположных границах империи. И так или иначе эти сплетни вызвали бы в светских кругах столицы определенный резонанс — как известно, дуэль между А. И. Гучковым и полковником С. Н. Мясоедовым моментально угодила на страницы газет, а полиция предпринимала экстренные меры к недопущению поединка[40]. Относиться всерьез к этой детали, вплетенной в контекст ссоры, было бы опрометчиво, как и ко многим аналогичным ей газетным заметкам той поры: «“Vossische Zeitung” сообщает, будто генералы Каульбарс, Гриппенберг, Ренненкампф и Бильдерлинг, каждый за себя, вызвали Куропаткина на дуэль за отзывы о них в книге о Русско-японской войне»[41].

Пресса по сей день остается падкой на подобные скандальные сюжеты из истории, поэтому публикация в современной периодике неизвестного прежде монолога Самсонова после пощечины Ренненкампфу не удивляет: «На вас кровь моих солдат, сударь! Я больше не считаю вас ни офицером, ни мужчиной. Если угодно, извольте прислать мне своих секундантов»[42]. Однако обескураживает доверие к этой мифологеме такого крупного специалиста как доктор исторических наук А. И. Уткин[43].

Между тем необходимо выявить первоисточник информации о пресловутой «мукденской пощечине». Как уже было отмечено, большинство повествующих о ней авторов ссылаются на Макса Гофмана в качестве очевидца. Но на деле если кто-то из иностранных военных атташе и мог быть свидетелем гипотетической перепалки между Самсоновым и Ренненкампфом, то либо австро-венгерский агент капитан Шептицкий (прикомандирован к Забайкальской казачьей дивизии), либо француз Шемион (прикомандирован к Сибирской казачьей дивизии, чин неизвестен)[44]. Гофман в годы Русско-японской войны состоял военным агентом при штабе японской армии и оказаться очевидцем чего бы то ни было на Мукденском вокзале после сражения попросту не мог.

Последние сомнения в этом развеивают его воспоминания: «Я слышал со слов свидетелей о резком столкновении между обоими командирами после Ляоянского сражения на Мукденском вокзале. Вспоминаю, что еще во время сражения под Танненбергом мы говорили с генералом Людендорфом о конфликте между обоими неприятельскими генералами»[45]. Гофман оказался честнее многих не вполне добросовестно апеллирующих к нему писателей и историков. Более того, несмотря на приверженность самого мемуариста версии о скандале после оставления Янтайских копей[46], изображенная им ситуация выглядит наиболее правдоподобной из всех вышеприведенных. Ее удачно сформулировал маститый военный историк Г. Б. Лиддел Гарт: «…Гофман многое узнал о русской армии; узнал он среди прочего и историю того, как два генерала — Ренненкампф и Самсонов — крупно поссорились на платформе железной дороги в Мукдене, причем дело чуть не дошло до оскорблений действием»[47]. О пощечине, а тем более потасовке, битье нагайкой и требованиях сатисфакции им даже не упоминается.

Могла ли подобная ситуация иметь место? Категорически отвергать этого не следует. Ссора генералов грозила вспыхнуть, например, после боя на реке Шахэ. В нем отряд Самсонова и дивизия Ренненкампфа сражались на одном участке фронта в составе Восточного отряда генерал-лейтенанта Г. К. Штакельберга[48]. Действия этих частей подчас оказывались несогласованными и отнюдь не только по вине Ренненкампфа. Он прикрывал левый фланг конницы Самсонова, вышедшей к Сяньшанцзы 9 (22) октября 1904 года, а утром того же дня попытался продвинуться далее до деревни Бенсиху при поддержке отряда генерал-майора Г. П. Любавина. Однако из-за неуверенных действий последнего от своего замысла отказался и Ренненкампф.

11 (24) октября последний еще раз попытался наступать на укрепленные позиции японцев и вновь был вынужден отойти — на сей раз по причине бездействия не кого иного, как Самсонова. На исходе дня тот и вовсе отступил, лишив Ренненкампфа возможности организовать еще одну, уже ночную атаку. И именно тогда начальник Забайкальской казачьей дивизии в свою очередь отказался поддержать Самсонова, запланировавшего атаку, но так и не решившегося на нее. Но и это было следствием не самодурства Ренненкампфа, а приказа Штакельберга приостановить наступление всего Восточного отряда.

Тактическая инициатива была упущена — 12 (25) октября в наступление перешли японские войска. Еще накануне перед Самсоновым и Ренненкампфом стояла прежняя задача — продвижение с выходом в тыл армии генерала Куроки. Однако на следующий день тот подтянул на свой правый фланг артиллерию, и под ее огнем русские части начали отступление с позиций. В этой крайне непростой ситуации, сложившейся в том числе и по их вине, вероятность возникновения ссоры между генералами была высока, как никогда прежде. Однако по свидетельству очевидца описываемых событий барона П. Н. Врангеля, ничего подобного не случилось: «…Подъехав к батарее, генерал Ренненкампф спешивается и, отойдя в сторону с генералом Самсоновым, с ним долго о чем-то совещается»[49]. Хотя согласно версии писателя А. А. Бушкова драка не просто была, а в ней Ренненкампф избил Самсонова: «… Самсонов как раз держался скверно: в Шахейском сражении попросту бежал с поля боя со своим отрядом — без сопротивления отошел перед японцами, обнажив фланги и тылы русских войск, понесших из-за этого тяжелые потери. Командовавший этими войсками Ренненкампф позже, встретив Самсонова на вокзале, отхлестал его перчаткой по физиономии…»[50].

Как бы то ни было, фиктивность «свидетельств» Гофмана становится очевидной. Возможно, в своих сочинениях он делал акцент на ссоре Самсонова и Ренненкампфа со вполне обыденной целью: для придания post factum большей значимости своей роли в организации разгрома одной русской армии и вытеснения другой из пределов Восточной Пруссии в 1914 году. Странно, что опытный прусский генштабист ставил на одну ступень кропотливую оперативную работу и слухи десятилетней давности, однако он мог беспрепятственно козырять тем, что уведомил о них командование 8-й армии.

Как читатели могли убедиться, этот образчик саморекламы Гофмана обрел немало сторонников в отечественной и зарубежной литературе. Одним из первых проникшихся к ней доверием советских авторов стал комбриг А. К. Коленковский[51]. Практически одновременно с ним виднейший военный историк русского зарубежья А. А. Керсновский, напротив, негодовал: «С легкой руки пресловутого генерала Гофмана заграничную печать обошли нелепые басни о какой-то личной вражде, существовавшей якобы еще с Японской войны между Ренненкампфом и Самсоновым, и что, мол, по этой причине первый не подал помощи второму. Нелепость этих утверждений настолько очевидна, что их нечего и опровергать»[52]. В современной литературе версию о «мукденской пощечине» однозначно отверг писатель В. Е. Шамбаров[53], отнюдь не отличающийся научной скрупулезностью автор.

Причины и обстоятельства ее неудачного для Русской императорской армии исхода давно названы и обсуждены специалистами. Значение этой битвы в рамках дальнейшего развития событий остается предметом дискуссий. Согласно мнению британского дипломата Брюса Локкарта Танненберг и вовсе приблизил крах Российской империи[54]. Однако совершенно некорректно связывать его с некоей мифической ссорой двоих генералов еще в годы Русско-японской войны, как это ничтоже сумняшеся сделал тот же Дуршмид. Сознательная или невольная солидарность с ним некоторых отечественных историков не может не удивлять. На этом фоне показательно скептическое отношение собственно немецкой историографии к версии о конфликте Самсонова и Ренненкампфа. Ведь, как резонно замечал британский историк Джон Уилер-Беннетт, если битва при Танненберге была проиграна русскими войсками на железнодорожной станции в Мукдене десятью годами ранее, то германское командование не может считать победу в ней своей заслугой[55].

Для тех же, кому версии о «пощечине» и «предательстве» по-прежнему кажутся убедительными, приведу иной, подлинный пример ссоры двоих — правда, не генералов, а полковников Русской императорской армии в начале Первой мировой войны. Исполняющий обязанности начальника штаба 2-й кавалерийской дивизии полковник В. Н. Гатовский и брат сербского короля Петра I, князь Арсений Карагеоргиевич, командующий 2-й бригадой того же соединения, повздорили 28 октября (10 ноября) 1914 года буквально из-за квартирного вопроса. Князь был рассержен тем, что Гатовский занял лучшую комнату, тогда как его собственная «провоняла лекарствами». Дело дошло до рукоприкладства, Гатовский ответил на удар оплеухой по лицу. День сменился, и Карагеоргиевич принес извинения и. о. начштаба. Прошло более полугода, и 6 (19) июля 1915-го ссора вспыхнула вновь. Князь увел бригаду с позиций, а в ответ на устный выговор Гатовского принялся осыпать того оскорблениями. Полковник не сдержался и дважды огрел Карагеоргиевича по голове. Следствием стало разжалование Гатовского в рядовые Высочайшим приказом от 2 (15) декабря с назначением в Приморский драгунский полк. Правда, за потерявшего все офицера вступился великий князь Александр Михайлович, и окончивший в 1911 году Офицерскую воздухоплавательную школу Гатовский 2 (15) февраля прибыл в 25-й корпусной авиаотряд, став в нем летчиком-наблюдателем. Он продолжил служить, был сперва произведен в младшие унтер-офицеры, а 6 (19) мая 1916 года получил обратно чин полковника с прежним старшинством, но вместе с тем и назначение к приморским драгунам. В конце года Гатовский оказался прикомандирован к Кабардинскому конному полку, а со 2 (15) декабря 1916-го исполнял обязанности начальника штаба Кавказской Туземной конной дивизии. В феврале он станет начштаба без каких-либо «и. о.», а с 25 октября (7 ноября) 1917-го — генерал-майором[56]. Впоследствии Гатовский примет участие в Корниловском мятеже, в 1918 году вступит в Красную армию, окажется в финском плену, будет преподавать в Военной академии РККА до и после ареста по делу «Весна» и нескольких лет лагерей… К сожалению, и головокружительная карьера этого офицера, и жизненный путь этого незаурядного человека остаются малоизвестными широкому кругу любителей истории, особенно по сравнению с небывальщиной о потасовке Самсонова и Ренненкампфа.

Генерал от кавалерии П. К. фон Ренненкампф, фото 1914 года

Еще одним скандальным мифом той поры стал мнимый адюльтер генерала Ренненкампфа с германской шпионкой Марией Соррель. Он тоже неоднократно упоминался в произведениях Пикуля. Карикатурная история об измене генерала супруге и Отечеству заканчивалась его бегством из Восточной Пруссии вместе с Соррель на автомобиле. Правда, здесь Макс Гофман уже был ни при чем — расстаралась английская журналистика. Рассказ о польской барышне, будто бы завербованной немцами, обрастал новыми подробностями в каждой следующей бульварной газетенке. Она покорила сердце пожилого генерала, тот мигом перевербовал роковую красотку, шальная пуля сбила с нее головной убор, русские солдаты взяли и повесили девицу…[57] Ну а сегодня о Соррель подчас говорят и пишут абсолютно всерьез!

Современники не судачили ни о мести Ренненкампфа за пощечину десятилетней давности, ни о его якобы любовнице. В Первую мировую для подозрений в предательстве оказалось достаточно звучной фамилии генерала. Однако в первые дни войны по столице пополз еще более страшный слух. Без преувеличения детективный сюжет сплетался вокруг смерти одного офицера. Уже десятки их сложили головы на поле брани, но лишь одному Ренненкампф приказал свести счеты с жизнью. Якобы.

Кто убил полковника Веденяпина?

Гибель офицера на войне — горькая повседневность военной жатвы. Каждый павший заслуживает светлой памяти, воспевания его подвига в стихах и песнях. Но порой вместо этого в истории укореняются темные слухи и таинственные версии. Имя остается в тени на столетие, словно до него нет дела даже пытливым ученым. Смерть полковника Веденяпина — именно такой случай[58].

В тексте одного из Высочайших приказов, от 26 августа (8 сентября) 1914 года, содержится запись: «Умерший исключается из списков — начальник Вержболовского отделения жандармского полицейского управления Северо-Западных железных дорог, полковник Веденяпин».

Умерший — то есть не погибший от полученных в бою ранений (для них существовала отдельная категория). «Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям», — справедливо говорил А. П. Чехов устами своего персонажа. Но сложно было представить и долю той драматургии, что связана с кончиной полковника Веденяпина, даже судя по скудным мемуарным свидетельствам. На сегодняшний день можно выделить несколько версий случившегося.

На довоенной открытке запечатлена кирха в Вержболове

Например, вот какой слух записал в дневнике искусствовед Н. Н. Врангель, младший брат знаменитого генерала: «7 августа. Сегодня я слышал две страшные истории. Не знаю, правдивы ли они, но, во всяком случае, кошмарны…

О полковнике Веденяпине, покончившем жизнь самоубийством, рассказывают следующее. Веденяпин, милый и обязательный человек, оказавший так много помощи нашим путешественникам, застрявшим в Германии, был начальником жандармского управления в Вержболове. Несколько дней он не спал и не ел, обремененный невероятной, невыносимой работой по переправке грузов, пассажиров и всякого прочего на пограничной станции. Он дошел до состояния столь нервного возбуждения, что почти уже сходил с ума.

В последнюю минуту им был получен приказ Командующего армией взорвать какой-то мост после перехода через него немцев. Полумертвый от усталости, он не вполне точно понял смысл приказа и взорвал мост до перехода его неприятелем. Генерал Ренненкампф призвал полковника Веденяпина и приказал ему застрелиться, что полковник и исполнил»[59].

Выходит, что командующий 1-й русской армией отдал высокопоставленному офицеру устный приказ свести счеты с жизнью? Проверить эту информацию не представляется возможным. Биограф генерала Ренненкампфа К. А. Пахалюк считает версию Врангеля нелепым слухом[60]. Генерал был известен как человек крутого нрава и железной воли, однако даже для него это было бы слишком. Неясно, зачем взрывать мост после перехода по нему войск противника, вместо того чтобы не пускать их на мост? Да и сам современник признавался, что не уверен в правдивости переданных им слухов. Со всей определенностью можно сказать одно: железнодорожный и шоссейный мосты через реку Липона, ведущие в Вержболово, были взорваны 22 июля (4 августа) 1914 года отступающими из местечка Кибарты солдатами 109-го пехотного Волжского полка и пешими пограничниками[61].

Полковник Генерального штаба Б. Н. Сергеевский сохранил для потомков куда более интригующие сведения. Проживая в Сербии после эмиграции из Советской России, он вспоминал: «Еще задолго до войны, в 1907 или 1908 году, я слышал от своего соседа по имению в Псковской губернии, жандармского офицера А. Д. Веденяпина, которого я считал и продолжаю считать безусловно честным человеком, что его сослуживец по жандармскому отделению на станции Вержболово, ротмистр Мясоедов, крайне ему подозрителен, так как живет выше средств, а долгов не имеет…»[62].

Здесь загадка гибели полковника Веденяпина смыкается с одним из самых громких военно-политических скандалов периода последнего царствования. Полковник С. Н. Мясоедов был в 1915 году арестован по обвинению в шпионаже на кайзеровскую Германию. Дело изменника при штабе 10-й армии раздуло пожар шпиономании военной поры. Обвиняемый вдобавок был близко знаком с военным министром В. А. Сухомлиновым (преследование позднее не миновало и его). Прямых и явных улик вины Мясоедова следствие не выявило, но он все же был повешен.

Полемика среди историков о «деле Мясоедова» продолжается до сих пор. О степени его виновности звучат доводы pro et contra[63]. Что же на сей счет думал мемуарист полковник Сергеевский?

«…Веденяпин был назначен начальником Вержболовского отделения и добился увольнения Мясоедова от должности и вообще из корпуса жандармов. Как он говорил мне, у него были неоспоримые доказательства связи Мясоедова с германской разведкой.

Тот же самый Мясоедов, уже в чине подполковника, оказался осенью 1914 года на службе в штабе 10-й армии, да еще, как я слышал, в должности начальника контрразведывательного отделения, имеющего задачей борьбу со шпионажем противника. И будучи на этой должности, он сам оказался центром германского шпионажа!

Будь жив полковник Веденяпин, этого назначения Мясоедов, вероятно, не получил бы. Но Веденяпина уже не было в живых. Он застрелился сразу после объявления войны. Попутно коснусь и его смерти. Опишу ее по рассказу его жены.

Вслед за получением известия об объявлении войны полк. Веденяпин эвакуировал ст[анцию] Вержболово и прибыл со своим управлением в Ковну. Генерал Ренненкампф вызвал его лично из Вильны к телефону и назвал трусом и предателем. Веденяпин в ту же ночь застрелился, отправив предварительно письмо своей жене, находившейся в имении, где пишет, что он эвакуировал станцию по приказанию свыше, переданному ему по телефону отлично ему известным жандармским офицером. Когда же, после разговора с ген[ералом] Ренненкампфом, он обратился к этому офицеру, то последний ему со смехом ответил:

— Я об этом ничего не знаю. Вылезайте теперь из этой истории, как хотите.

Г[оспо]жа Веденяпина передала предсмертное письмо мужа судебным властям. Дальнейший ход дела мне неизвестен… Но историку придется еще не раз задумываться над этими и аналогичными им фактами»[64].

Сложно сказать, задумывались ли прежде историки над данным конкретным сюжетом, но то, что полковник Веденяпин даже не упоминается ни в одной из научных работ о «деле Мясоедова», — факт. Что же это, замалчиваемая страница громкой истории? «Дело Мясоедова» не сравнилось бы по резонансу с Уотергейтским скандалом в США, но с тем же «делом Дрейфуса» во Франции — вполне. Разница лишь в том, что французское общество выступило в защиту опороченного офицера, российское же — отнюдь. Сам Сергеевский дожил до преклонных лет с уверенностью в виновности Мясоедова. Он застал выход в свет статьи советского историка К. Ф. Шацилло, доказывающей обратное, но вряд ли ознакомился с ней[65].

Между тем о Веденяпине вспоминал и другой свидетель эпохи. Мемуары А. А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю» неоднократно переиздавались в СССР, оставаясь крупнейшим очерком истории переломной поры. Граф, военный агент, генерал-майор Русской императорской армии, дослужившийся до генерал-лейтенанта армии советской — завидные биография и карьера! С Веденяпиным его связывала давняя дружба. Игнатьев писал: «…Мчался я обратно в Петербург — прямо на Варшавский вокзал.

На поезд я поспел, лег и проснулся, уже подъезжая к пограничной станции Вержболово. Там я сразу прошел в кабинет начальника жандармского управления полковника Веденяпина, с тем чтобы переодеться в штатское платье.

За долгие годы моей заграничной службы он уже хорошо меня знал: мало ли по каким делам приходилось прибегать к содействию этого всесильного представителя наших пограничных властей! На этот раз я застал Веденяпина потерявшим уже обычную для него уверенность в себе.

— Посоветуйте, Алексей Алексеевич, как мне поступить? — растерянно спрашивал он. — Могу вам сообщить по секрету: все полки получили срочный приказ вернуться из лагерей в свои постоянные гарнизоны, очевидно, для мобилизации.

“А Сухомлинов-то меня убеждал, что ни Виленский, ни Варшавский округа не мобилизуются”, — подумал я про себя, но, конечно, промолчал.

— У меня же, — продолжал Веденяпин, — никаких распоряжений на случай войны не имеется. В ста шагах, как вы знаете, уже пограничная речка. Немцы могут вторгнуться в любую минуту. Что же мне делать со станцией? Разрушать ее или нет?

Какой я мог дать совет? Запросить начальство? Но оно, казалось бы, должно было подумать о пограничных станциях за много лет до войны!

Так и оставил я Веденяпина в неведении, впоследствии узнал, что все случилось, как он и предвидел. Немцы заняли Вержболово. Сжег ли Веденяпин станцию или, наоборот, оставил ее в неприкосновенности, мне объяснить не могли, но твердо уверяли, что он кончил самоубийством в Вильно. Как бы он ни поступил при отсутствии инструкции, его легко можно было обвинить в измене…»[66].

Веденяпин предстает здесь в неприглядном свете. Растерянный, беспомощный офицер, нечистый на руку прежде, а с наступлением военного времени — и вовсе почти изменник. Однако, во-первых, это суждение справедливо скорее в отношении самого Игнатьева. Исследование доктора исторических наук А. В. Ганина выявило гигантские растраты графом казенных денег во время службы в союзной Франции[67]. Во-вторых, злополучная станция Вержболово была захвачена германскими войсками только в феврале 1915 года.

Эта открытка тоже была издана еще до Первой мировой, о чем свидетельствует «привет» на русском

Так что же погубило полковника Веденяпина, толкнув его на самоубийство? Ответ, как представляется мне, будет прост и страшен в своей банальности: война. Начало войны с его колоссальными тяготами. Бремя, первым легшее на плечи офицера на занимающейся огнем границе и оказавшееся выше его сил.

Казалось бы, что такого в этой личной трагедии на фоне происходивших тогда грандиозных событий? Однако необходимо помнить и о ней, как о каждом из погибших. И, может быть, судьба полковника Веденяпина позволит нам лучше узнать и понять историю Первой мировой, почувствовать тот «отравленный пар с галицийских кровавых полей», что устлал и сокрыл это и тысячи других имен и могил участников Великой войны.

Начать же рассказ о ней я решил со сколь обыденной, столь и жизненно необходимой темы — продовольствия. Ведь даже самый обученный, экипированный и храбрый воин хочет и должен есть каждый день. В этом смысле за сотню лет ничего не изменилось.