Фронт и тыл Великой войны

«Ни хлеба, ни соли нетути»?

Такой важный вопрос, как пища, не нуждается в особых смысловых подводках и начале разговора издалека. Однако кое о чем из предыстории Великой войны сказать необходимо.

Прежде всего за снабжение армии отвечало образованное в 1864 году Главное интендантское управление (ГИУ). Обеспечение войск провиантом и фуражом согласно положению 1869 года возлагалось на III отделение ГИУ. Тот же номер сохранился за ним после реформирования штатов управления. В ноябре 1914 года отделение по провиантскому довольствию было переименовано в вещевое, наряду с I и II отделениями (по заготовке и отпуску униформы со снаряжением и теплых вещей с постельными принадлежностями соответственно)[69]. Вместе с тем еще в конце XIX века в Русской императорской армии, как отмечает ведущий специалист в данной области ее истории А. В. Аранович, «приняли новую схему снабжения: армия — корпус — дивизия — полк — рота — военнослужащий. Ввели должности интенданта корпуса на военное и мирное время и интенданта дивизии на военное время с подчинением их строевым командирам. Корпусам и дивизиям были даны транспортные средства. На снабжение была принята полевая кухня»[70].

Схема устройства вьючной кухни системы М. Е. Грум-Гржимайло в нескольких проекциях

Военно-походные кухни впервые были опробованы Русской армией в деле во время Китайского похода 1900 года, а затем — на Русско-японской войне. Из различных их вариаций военным ведомством оказались выбраны для внедрения «универсальные переносные очаги» подполковника А. Ф. Турчановича. В 1907 году он получил от Министерства торговли и промышленности привилегию на свое изобретение. Двухкотельные, на 190 литров для первого и 130 литров с «антипригарной» масляной рубашкой — для второго, с отдельной топкой у каждого из котлов, детища Турчановича возились вместе с утварью и продуктами. Они являлись разновидностью пехотно-артиллерийских военно-походных кухонь на базе двуосной повозки, запрягавшейся парой лошадей. Изначально вместо второго котла на металлической раме крепился ящик с запасами провизии, заодно служивший ездовому сиденьем. Одна пехотно-артиллерийская кухня приходилась на строевую роту численностью 240 человек, то есть на пехотный или стрелковый полк в составе 16 строевых и одной нестроевой рот — всего 17 кухонь. Если на долю подразделения не хватало кухни, его снабжали котлами для готовки либо ставили на довольствие ближайшей роты, у которой кухня была. В крайнем случае нижние чины обходились котелками. Ответственным за регулярное питание солдат являлся командир роты.

Существовали также кавалерийские, двухколесные кухни, достаточно емкие для того, чтобы накормить эскадрон. Позднее появились и такие конструкторско-кулинарные новшества, как, например, вьючная кухня системы генерал-майор М. Е. Грум-Гржимайло — два котла, навьюченных на лошадь или мула, для варки первых блюд на 85 солдат-едоков. Или же — «Офицерская походная кухня-кипятильник» Н. И. Яковенко-Маринича. «Дает возможность приготолять пищу для Г[оспод] офицеров такого меню во время похода, к какому они привыкли в мирной обстановке… Из закусок, супа с кулебякой, или борща с кашей, жаркого, сладкого и кофе. Из жаренной птицы или антрикот, колет, рыбного и проч[его], чая или кофе», — заявлялось в патенте на нее. Очаг был съемным, а вторая двуколка могла увезти вслед за первой и буфет с ледником для охлаждения напитков[71].

Существовали в Русской армии с конца XIX века и полевые (подвижные и этапные) хлебопекарни для обеспечения войск свежим хлебом. Хранившиеся в продовольственных магазинах, в случае мобилизации они должны были распределяться по армиям, поступая в распоряжение интендантов корпусного или отрядного уровня. Штатные полевые хлебопекарни оснащались 22 металлическими разборными печами с потребным объемом прочего имущества, по две печи на отделение. В подвижных хлебопекарнях несли службу 3 чиновника, 198 человек продовольственной команды (66 хлебопеков и 132 подручных), еще 165 человек обозной команды, 178 лошадей и 79 пароконных повозок. Такой без малого хлебозавод мог работать в три смены, выдавая до 45 пудов (737 килограммов) свежего хлеба из каждой печи — в теории достаточно, чтобы досыта накормить полновесную пехотную дивизию. Другое дело, что именно подвижность пекарен подчас была условной ввиду их громоздкости, и это стало ясно еще в предвоенный период[72].

Сушка хлеба давала сухари, неприкосновенный запас которых на складах полностью обновлялся каждый год посредством расхода имеющихся сухарей и заготовки новых. Опыт Русско-японской войны показал, что ржаные сухари неплохо хранятся, но являются куда менее удобоваримыми: «Все войска все время питались печеным хлебом, приготовленным в полевых подвижных пекарнях, чем и объясняется отсутствие в армии сухарного поноса, несмотря на самые неблагоприятные климатические условия…»[73]. Накануне Первой мировой в интендантстве поднимался вопрос об исключении сухарей из довольствия войск, как тяжелых для солдатских желудков пищевых изделий, отмененных в ряде зарубежных армий. Их подумывали заменить галетами из пшеничной и ржаной муки, хотя дальше экспериментов тогда дело не пошло[74].

Возвращаясь к Русско-японской войне, следует отметить, что в Маньчжурских армиях вообще оказывалась частой нехватка продовольствия. Избежать подобного в будущем была призвана реорганизация войсковых обозов в 1906–1907 годах. Подвижные запасы продовольствия отныне делились на войсковые носимый (ранцевый), возимый (полковой), а также транспортный (дивизионный, корпусной) запасы.

Ранцевый запас всегда должен был иметься у солдата при себе. В него входили 3 суточных дачи сухарей, чая, сахара, соли, овощных консервов и дача мясных консервов. Полковой обоз шел за частью и содержал по 2 суточные дачи сухарей, крупы, чая, сахара, соли и консервированных овощей на каждого солдата в полку. При сближении с противником полковой запас разделялся на обозы согласно двум разрядам. Обоз 1-го разряда состоял из 78 лошадей, 22 повозок и 17 полевых кухонь и неотрывно следовал за своим подразделением, тогда как обоз 2-го разряда замыкал походную колонну на марше. Он включал в себя 97 лошадей и 54 повозки, из них 32 выделялись для подъема возимого запаса продовольствия. Итого — 93 повозки и 175 лошадок, хотя в частях других родов войск состав варьировался. В пехотном полку полковой обоз подчинялся командиру нестроевой роты. Наконец, транспортный запас провианта распределялся по дивизионному и корпусному обозам. Дивизионный обоз в свою очередь делился на 5 разрядов, причем пятый вез исключительно мясные консервы на двое суток для всей дивизии — на тот случай, если они закончатся в подразделениях и частях. Общая масса продовольствия в дивизионном обозе тянула на 5150 пудов (84 тонны 357 килограммов). Корпусной обоз состоял из четырех разрядов и, помимо провизии, включал в себя запас фуража. Им заведовал штаб-офицер, подчинявшийся непосредственно корпусному интенданту[75].

Новая организация обозов была многообещающей, но с самого старта войны не заработала должным образом по причине большого роста численности дивизий и корпусов. Требовалось больше гужевого транспорта, а это неизбежно делало обозы медленнее и неповоротливее.

К началу Великой войны в суточный рацион солдата Русской императорской армии входили следующие продукты:

* Масса мясных консервов указана нетто, без учета массы оболочки.

** 1½ золотника (6,4 граммов), по данным В. И. Бинштока и Л. С. Каминского[77].

*** 3 золотника (12,8 граммов), по данным В. И. Бинштока и Л. С. Каминского

Питание военнослужащих Русской императорской армии в Первую мировую войну сосредотачивалось в батальонном либо ротном звене и было трехразовым. На позициях фронтовики завтракали в 9 часов утра хлебом и сладким чаем. Время обеда наступало уже пару часов спустя: на него солдаты обычно ели щи и кашу. Ужинали же только в 18 часов, обходясь одним блюдом — первым либо вторым. По прошествии дюжины дней на передовой часть отводилась в тыл для передышки не дольше недели. Там прием пищи осуществлялся прямо в спальных помещениях, куда дневальные приносили ее в тазах — один таз на десятерых, хотя унтер-офицерам в отдельной посуде[78]. В период постов и в постные дни, то есть по средам и пятницам, ни мяса, ни сливочного масла со смальцем служивым едокам не полагалось: для них готовилась рыба, а каша заправлялась растительным маслом. Впрочем, с учетом обстановки на передовой начальник дивизии был вправе дозволить готовку из скоромных продуктов даже в пост. Именно он утверждал раскладку продуктов в частях по представлению их командиров — на неделю и из расчета на сотню человек. Раскладкой затем руководствовались кашевары, заодно она упрощала ведение учета расходования провизии и приварочных денег. Дежурный по роте следил за количеством и качеством провизии, отправляющейся в котел. Продукты рассчитывались по числу порций пропорционально численности роты. Если в ней было больше ста человек, то расчет велся по десяткам, меньше сотни — на пять человек, а если меньше полусотни, то на каждый рот. Однако это не распространялось на мясо и крупу — их любой должен был получить достаточно. Приправляя пищу, кашевар попросту руководствовался вкусом, учет расхода перца и лаврового листа был ежемесячным[79].

Не ушло в прошлое с конца XIX века и артельное хозяйство, существовавшее в каждой роте. Должность артельщика была выборной: военнослужащие рот избирали их каждые полгода с утверждением кандидата командиром полка. В распоряжении артельщика имелись котлы и повозки либо сани для транспортировки котлов и припасов. Последние выдавались с полкового склада или приобретались на подотчетные средства из полковой же кассы. Наконец, как уже говорилось ранее, у каждого солдата имелся котелок[80].

Естественно, многое зависело от условий, в которых находилась часть, — того, участвовала ли она в боевых действиях, пребывала ли на позиции в период затишья или на марше, от района дислокации, удаленности от населенных пунктов и т. д. В идеале обеспечение войск горячей пищей ложилось на обывателей — жителей сел и городов, о чем их власти надлежало уведомлять заранее. Решение об этом принимал командир армейского корпуса, также утверждавший продовольственные тарифы. «В них отражалось, сколько и какие продукты передавались обывателям на ежедневное обеспечение горячей пищей каждого военнослужащего, стоимость предоставляемых услуг, а также способ оплаты. Основным способом расчетов являлась оплата наличными деньгами», — поясняет историк Л. Ю. Павлов[81]. Если местное население и само было не против принять солдат на постой и кормить их, то выбор оставался за командиром части или подразделения.

Вышеописанная система была призвана работать без сбоев. Рассказывая далее о ней в действии и о рационе военнослужащих Русской императорской армии в 1914–1917 годах, я буду неизбежно обращаться и к ситуации с продовольствием в тылу вкупе с внутренней политикой на сей счет. Повествование о чем-то одном в отрыве от другого, пожалуй, оказалось бы неполным. Ведь проблемы на низовом, потребительском уровне и способы их решения были напрямую связаны с мерами, принимавшимися в министерских кабинетах и штабах. И они выявились уже на старте Первой мировой.

В начале Галицийской битвы на Юго-Западном фронте, в частях 38-й пехотной дивизии 19-го армейского корпуса, имели место суточные перебои в снабжении солдат продовольствием. Как следствие, «наступление 152 п[ехотного] п[олка] на д[еревню] Домброва велось крайне вяло и нерешительно, что об’ясняется общим утомлением, чрезвычайным моральным напряжением и голодом»[82]. В то же самое время кадровый офицер П. С. Денисов писал жене с Юго-Западного фронта: «Попробуй прислать мне посылочку 1000 папиросок и немного шоколаду, больше ничего не надо, ибо если пропадет, то не жалко. Едим пока хорошо, антрепренер есть с нами, а кроме того денщики готовят как только могут гусей, уток, кур, яичницу, какао и проч. Едим все время верхом»[83].

На Северо-Западном фронте в начальный период войны тоже отмечались удручающие случаи. 12 (25) августа 1914 года командир 13-го армейского корпуса телеграфировал начальнику штаба 2-й армии: «Район исключительно бедный, буквально нельзя найти ни куска хлеба, что испытываю на себе лично. Полков, богато обеспеченных хлебом и сухарями, в корпусе нет»[84]. В журнале боевых действий 3-й гвардейской дивизии серединой сентября 1914 года датируется следующая бесстрастная запись: «Части испытывали затруднения в продовольствии и фураже. Отсутствие запасов в интендантстве вызвало необходимость каждой части самостоятельно организовывать свое питание»[85].

Полевые подвижные хлебопекарни здесь не успевали за войсками уже на этапе мобилизации. К ним «не успело подойти достаточное число транспортов и хлебопекарен, а некоторые дивизии (2-я армия) не имели даже дивизионных обозов. В конце операции, когда войска отдалились от железных дорог, они испытывали острый недостаток в снаряжении и форменный голод», — свидетельствовал генерал Деникин. Причина была проста: войска отправляли на фронт вперед хлебопекарен, дабы не отставать от заданного войной и обязательствами перед союзниками ритма[86]. Частям приходилось обходиться сухарями либо имеющимися на месте возможностями для выпечки хлеба — сперва на немецкой территории, а затем на собственной, если они вообще имелись. Осенью 1914 года в донесении командиру лейб-гвардии Финляндского полка штабс-капитан Ю. Н. Аргамаков сообщал: «Уже 2-й раз за время войны я кормлю роту на свои деньги… Ни один интендантский склад за последнее время нам ничего не отпускает»[87]. Менее чем еще месяц спустя офицер не исключал даже угрозы солдатского бунта из-за отсутствия хлеба. И можно сколько угодно винить в такой нерасторопности сами хлебопекарни или же поверить происходившую дисгармонию арифметикой. Каждые два-три дня печи снимались с места и следовали вперед, чтобы провести на марше минимум сутки, а то и больше; с развертыванием, подготовкой печей и хотя бы кратким отдыхом по прибытии до возобновления производства хлеба набегало скорее полных двое суток. Для того чтобы солдаты не голодали, хлебопекарням надлежало выпечь не менее суточной дачи и затем трудиться, не покладая рук. Немудрено, что и по качеству караваи на первых порах оставляли желать лучшего, становясь непригодными в пищу при сколь-либо длительной перевозке. «Количество полевых хлебопекарен штатного типа должно быть в войсках увеличено в 3,5 раза с соответствующим увеличением инвентаря и личного состава», — резюмировал в сентябре 1914 года корпусной интендант 8-го армейского корпуса генерал-майор П. А. Брандт[88].

Тогда же нехватка не только хлеба, но и сухарей стала очевидной для командования. 21 октября (3 ноября) в приказе войскам 1-й армии генерал Ренненкампф с недовольством указывал: «В некоторых частях войск относятся недостаточно внимательно к сохранению ранцевого и обозного сухарного запаса, без особой нужды расходуют даже ранцевый запас». Расход сухарей без «экстренной надобности» воспрещался. На конец года 1-я армия располагала 19 полевыми подвижными хлебопекарнями, 17 из них были распределены между армейскими корпусами.

Мясной паек с начала войны потяжелел до полутора фунтов (614 г). Однако это потребовало ежедневного забоя свыше 17 000 голов крупного рогатого скота, и вскоре увеличение пришлось «откатить». Тогда же часть мяса впервые пришлось выдавать солониной. Приказ по армиям Северо-Западного фронта от 7 (20) октября 1914 года устанавливал мясной паек в ¾ фунта (307 г) мяса и ¼ фунта (102 г) солонины — ее элементарно проще было хранить и транспортировать[89].

Как отмечает крупнейший исследователь истории военной повседневности Первой мировой войны на Русском фронте А. Б. Асташов: «Еще в сентябре 1914 года главный интендант русской армии генерал Д. С. Шуваев ставил вопрос о создании запасов солонины, соленой рыбы и консервов. Позднее предполагалось организовать доставку на театр военных действий мороженого мяса. Однако Ставка, не предвидя затяжной войны, не торопилась воспользоваться предложениями интендантства… В десятых числах января 1915 года заготовка мороженого мяса срочно была поручена ведомству земледелия. Однако время для этого было упущено. Поставки наспех организованных в Западной Сибири заготовок копченых и соленых свиных изделий запаздывали»[90].

Основной причиной проблем была сложность перевозки мяса и доставки его на фронт в пригодном для употребления состоянии — не секрет, что заморозить мясо можно только один раз. Вагонов-ледников не хватало, склады для хранения мороженого мяса принялись строить с большим опозданием. Вернее, об этом позаботились заранее и ряд холодильных установок был устроен еще до войны — правда, в основном, на территории Сибири.

Вариант решения предлагался в записке, поступившей в Главное военно-техническое управление (ГВТУ) военного ведомства 19 февраля (4 марта) 1915 года за подписью «якут Иннокентий Степ[анович] Говоров». Автор предлагал отказаться от использования рефрижераторов, копчения и засола мяса: «Для замены сказанных способов, мы имеем прекрасный предмет во всех отношениях, именно винный спирт». Не мудрствуя лукаво, Говоров советовал заливать бочки с мясом спиртом, а затем выпаривать его, ссылаясь на низкую точку кипения. Отдельным пунктом шли рекомендации кулинарного характера. «Относительно вкуса можно приправлять пряностями и иногда заменять вином, в особенности, когда заготовляется малыми порциями и имеется в виду употребление холодной закуской. И один запах освежил бы и прибавил отвагу», — заключал изобретатель[91]. В условиях «сухого закона» Технический комитет ГВТУ счел предложение Говорова не имеющим боевого значения.

Наиболее простым вариантом транспортировки мяса на передовую оставалась перевозка гуртов скота. На старте Первой мировой к услугам интендантской службы были обе стороны фронта, тем более что и в Восточной Пруссии, и в Галиции животноводство находилось на уровне. Однако к началу кампании 1915 года местные поголовья начали оскудевать. Потребовалось срочно формировать резервные гурты в тылу и крепостных районах. Это, в свою очередь, предполагало наличие помещений для содержания скота и достаточной кормовой базы. И речь не только о подножном корме — фураж требовался в следующих объемах: одной голове крупного рогатого скота — 30 фунтов (12,3 килограммов) сена, барану или овце — 10 фунтов (4,1 килограмма) сена, свинье — 8 фунтов (3,3 килограмма) ячменя в сутки при партии до 300 голов. Сена же в действующей армии не хватало даже лошадям, и приходилось прибегать к его замещению соломой, картофелем, сахарной свеклой или мукой.

Помимо получения продовольствия от интендантства, продукты могли быть приобретены у местных жителей или взяты в качестве трофеев. Например, нехватка хлеба, согласно воспоминаниям командира 145-го пехотного Новочеркасского Императора Александра III полка полковника Э. А. Верцинского, разрешилась приобретением муки у мирного населения в районе ночлега и последующей выпечкой из нее хлеба специально организованной полковой командой[92].

Оборотной стороной коммерциализации снабжения — правда, торговли не зерном или мукой, а овощами и фруктами на путях следования частей и железнодорожных станциях, — стали случаи заболевания солдат дизентерией. Дабы снизить угрозы вспышек заболеваемости кишечными инфекциями в полевых частях, Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта приказом от 27 августа (9 сентября) 1914 года наложил на торговлю плодами и зеленью запрет. Зато Верховный начальник санитарной и эвакуационной части генерал от инфантерии, генерал-адъютант принц А. П. Ольденбургский 30 октября (12 ноября) постановил, а главный начальник снабжений Юго-Западного фронта приказом от 16 (29) ноября довел до сведения солдат список продуктов, разрешенных к приобретению у лоточников: «1. хлеб всякого рода (черный, белый, баранки, калачи и пр[очее]), 2. мясо и птицу — вареную и жареную, 3. ветчину и колбасу — вареную, 4. сало свиное, 5. яйца сырые и вареные, 6. рыбу вареную и жареную, 7. молоко кипяченое, 8. творог, 9. огурцы соленые, 10. яблоки моченые, 11. апельсины и лимоны, 12. пироги с начинкой, 13. чай в упаковке, 14. сахар колотый или пиленый, 15. соль, 16. дешевые сорта табака и папирос»[93].

Команда связи 145-го пехотного Новочеркасского полка, март 1916 года

Кроме того, приказом генерала Ренненкампфа войскам 1-й армии еще от 24 августа (6 сентября) разрешалась реквизиция имущества жителей для потребностей армии без какого-либо вознаграждения владельцев, но строго по распоряжению командиров корпусов или начальников дивизий. Впрочем, едва ли это требование соблюдалось войсками всерьез. Как вспоминал ротмистр Сумского гусарского полка В. С. Литтауэр, сразу после пересечения границы Восточной Пруссии 6 (19) августа первым населенным пунктом на их пути оказался город Мирунскен, в котором находилась сыроварня. «Для наших солдат наступили “золотые времена”. На протяжении двух, может, трех недель они ели… сосиски, ветчину, свинину, цыплят и гусей», — живописал удачу своей части ротмистр Литтауэр[94]. Офицерами действующей армии отмечались и случаи чинимого русскими войсками мародерства — в частности, в Восточной Пруссии на рубеже лета-осени 1914 года: «Через минут пятнадцать строевой отряд занял фольварк Янута. Здесь вполне проявилась низменная натура некоторых солдат. Нижние чины не на шутку устроили охоту на домашнюю птицу, и остановить их было уже трудно. На дворе имения я нашел оторванную голову петуха, а у забора лежал молодой гусь с разбитой головой. Зачем это было сделано — люди и сами не ответили б, так как в это же время пришли кухни, и значит, в еде они не нуждались»[95].

Другой офицер, Генерального штаба, полковник А. В. Черныш, вспоминал о пресыщении куриными яйцами — в этом случае домашней птице ничего не грозило: «Около полудня мы въехали на ст[анцию] Белжец, или вернее — на место, где была она, ибо мы нашли тут кучи угля, пепла и еще много громадных костров: станция и все, что ее окружало, представляло груду развалин пожарища. Кто ее сжег, нам было неизвестно. Все пожарище было покрыто группами пеших и конных, попадались и двуколки. Все жарили, пекли, варили и во всех видах ели яйца, огромные склады которых были нами захвачены здесь. Мы тоже последовали этому примеру и наелись австрийских яиц до тошноты»[96].

Полковник М. И. Пестржецкий отмечал в мемуарах, что ни интендантская служба, ни дивизионный обоз не обеспечивали его воинов продуктами питания. На марше через покинутые селения удавалось разжиться только свеклой. Сухари в солдатских сумках крошились, прели и покрывались плесенью. Есть их было попросту опасно для здоровья. Те же австрийские деревни и веси, где еще оставались жители, не сулили русским войскам радушного хлебосольного приема. Наконец, высланная вперед разведка отыскала имение с запасом зерна, паровой молотилкой и мельницей. Деловитый прапорщик в полку наладил их работу, нестроевые наделали дрожжей из щедро растущего кругом хмеля. Свежего хлеба хватило на много дней: «Управляющий имением австриец, видя слаженность и быстроту организации хлебопечения, спрашивал, действительно ли подобные случаи предусмотрены русским военным уставом»[97].

В целом же, если верить унтер-офицеру И. И. Чернецову, на исходе кампании 1914 года дела с продовольствием в действующей армии обстояли неплохо: «Мы все очень хорошо накормлены (1 фунт мяса в день на человека утром, да еще немного вечером). Кроме того, здесь много баранины, свинины и коров, которых начальство разрешает бить и делить между собою. Чай, сахар выдают регулярно и в достаточном количестве. Много везде в домах ссыпано картофеля, который мы жарим на свином сале, варим с мясом, делаем котлеты (если найдем в доме машинку для рубки мяса) и даже печем лепешки на свином сале; муки оставлено много, но дело в том, что, конечно, нет дрожжей, но несмотря на это ржаные лепешки, жаренные на свином сале, выходят очень хороши, и даже ротный наш командир часто просит солдат поставить на его долю теста»[98]. Касаемо существовавших проблем же нельзя сказать, что командование ничего не делало для их разрешения и смотрело сквозь пальцы на халатность командиров полевых частей, не следящих должным образом за обеспечением войск продовольствием.

К примеру, еще 9 (22) сентября командир 265-го пехотного Сухаревского полка полковник В. И. Сланский мог быть снят генералом Ренненкампфом с должности за недостаточную заботу о довольствии нижних чинов. Правда, к тому моменту он уже сдавал дела полка, а потому взыскание ограничилось выговором, сам же инцидент был поставлен на вид начальнику 54-й пехотной дивизии генерал-майору М. И. Чижову[99].

Император Николай II перед снятием пробы солдатского обеда в действующей армии

Да и существовавшие в ту пору сложности с питанием войск являлись эхом проблем в организации их снабжения провизией на высшем уровне. Именно поэтому ситуацию в верхах следует рассмотреть повнимательнее. Да, ведущий исследователь истории интендантской службы А. В. Аранович утверждает, что «интендантство в целом справлялось с решением задачи продовольственного обеспечения русской армии», однако оговаривается о его передаче Главному управлению землеустройства и земледелия[100].

Руководитель ГУЗиЗ А. В. Кривошеин еще в пору премьерства П. А. Столыпина мечтал о превращении его ведомства в министерство, но переустройство затягивалось. С объявлением мобилизации в 1914 году он понял, что второго подобного случая может и не представиться. Сперва Кривошеину была поручена только помощь ГИУ, но уже через день, 19 июля (1 августа), он получил бразды руководства всеми заготовками продовольствия для нужд армии[101]. «Это решение являлось полным экспромтом, так как в довоенный период в деле снабжения оно [Главное управление землеустройства и земледелия] не участвовало, — писал впоследствии профессор Н. Н. Головин. — Оно не имело для своей деятельности никакого технически приспособленного аппарата и к заведыванию этой областью было совершенно не подготовлено»[102]. Эта точка зрения не вполне объективна: ведомство Кривошеина как проводник столыпинской аграрной реформы располагало огромным объемом ресурсов — на обещавшую стать скоротечной войну их уж точно должно было хватить. Этот прогноз не оправдался, и уже с начала 1915 года, наряду с борьбой армии против внешнего врага, а ее командования — с гражданскими властями за реквизируемый скот, ведомства генерала Шуваева и Кривошеина, сталкиваясь локтями, делили хлеб.

Когда возник вопрос о его реквизициях, крестьяне стали зажимать зерно, чтобы сберечь хотя бы крохи для посева; начались спекуляции хлебом. Да и еще бы им не начаться, а ценам — не расти, если интендантство и ГУЗиЗ вели закупки зерна параллельно! В какой-то момент военные вырвались вперед, заручившись правом устанавливать предельные закупочные цены на хлеб в границах военных округов, а также налагать запрет на вывоз зерна с их территории. Позднее, когда началось Великое отступление, Главное управление землеустройства и земледелия отыграло позиции — как отмечает исследователь М. В. Оськин, оно «получило право закупать хлеб и фураж из нового урожая для армии даже в тыловых районах театра войны… Поэтому в интендантстве военного министерства и был разработан проект о военно-продовольственной повинности. Иными словами, военные власти, ссылаясь на факт недопоставок требуемого войсками продовольствия, пытались взять в свои руки заготовку продфуража для войск внутри страны, причем на длительный период вперед»[103].

Этот проект был не нов, и одним фуражом он не ограничивался. Его автор, заведующий мобилизационной частью ГИУ, на тот момент полковник К. Н. Егорьев еще до начала Великой войны постулировал: «Россия весьма богата продовольственными продуктами, и потребность в них действующих вооруженных сил, как бы долго война ни затянулась, легко может быть покрыта наличием продуктов, находящихся в стране»[104]. Обретя силу закона, «Положение о военнопродовольственной повинности» предусматривало бы отчуждение грузов на железнодорожных путях, добровольно-обязательную поставку мирным населением «припасов по особой разверстке»: ржи и ржаной муки, пшенной и гречневой крупы, на Кавказе и в Туркестанском крае — также пшеницы, пшеничной крупы и риса, овса и ячменя, сена и соломы, соли, крупного рогатого, а на Кавказе — также тяглового скота, овец, свиней, мороженого мяса и, наконец, мешков и кулей. На племенную скотину военно-продовольственная повинность не распространялась. Объем отчуждаемой провизии и сроки ее сдачи должен был отмерять военный министр, а реализация повинности в тылу легла бы на губернские продовольственные комитеты.

15 (28) августа 1914 года «Положение…» поступило в Совет министров и, возможно, получило бы путевку в жизнь, но передача продовольственного вопроса ГУЗиЗ смешала военным все карты. Несмотря на это, еще в конце 1914-го начались активные реквизиции скота в районах, в том числе оставляемых беженцами. Подчас их самих приходилось нанимать погонщиками для новых гуртов, образуемых почти стихийно: заодно наступающий противник лишался части потенциальных запасов продовольствия и фуража. Правда, это была палка о двух концах. Реквизиции в прибалтийских губерниях в начале 1915-го вызвали переполох среди местного населения — тамошним крестьянам подчас не оставляли ни единой коровки. Для наемных работников скотина была не только кормилицей, но и буквально средством производства. Здесь впору было возмутиться и батракам, и их хозяевам.

Что же владельцы больших животноводческих производств, занимавшиеся разведением племенного скота? Они принялись засыпать командование жалобами и мольбами остановить реквизиции. Доводы включали в себя и апелляции к государственному интересу, и неявные угрозы — вроде того, что изъятие молочных коров приведет к лишению молока детей и находящихся в Петрограде на излечении раненых. На местах подделывались записи в племенных книгах, буренки укрывались от войск любыми способами. Мнения губернских властей на сей счет разделились, но в итоге хозяйственники победили: «Практически под давлением помещиков, центральных ведомств в Петрограде (прежде всего ГУЗиЗ) Верховный главнокомандующий распоряжением № 2176 от 13 [26] марта 1915 года признал желательным освободить от реквизиции племенной скот Прибалтики и Ковенской губернии “в целях сохранения культурного скотоводства”. Приказанием главкома армиями Северо-Западного фронта № 755 от 20 марта [2 апреля] 1915 года было предписано не подвергать реквизиции племенной скот, занесенный в особые племенные книги, числившийся в местных контрольных союзах, премированный на сельскохозяйственных выставках, скот племенных рассадников — казенных, частных, земских и общественных, а также молочный скот местностей, снабжавших молоком крупные центры, “нуждающиеся в большом количестве его для детей и лазаретов”. Намечалось оставить по одной корове на каждое семейство и на каждых четырех холостых батраков»[105].

Строго говоря, победа оказалась временной. 9 (22) мая 1915 года великий князь Николай Николаевич санкционировал реквизиции скота из вышеперечисленных категорий. Тем не менее до начала Великого отступления масштабы изъятий в Прибалтике были сравнительно скромными, захватив не более 15 % общего поголовья, и легли главным образом на крестьянство. Столкновение приоритетов — потребности действующей армии в мясе и печения о благосостоянии подданных — не позволяло толком достичь ни одного из них. Армейское командование не устраивали попытки Ставки усидеть на двух стульях: ведь все оставленное местному населению продовольствие забрал бы неприятель! Командующий 4-й армией генерал от инфантерии А. Е. Эверт напирал на это, едва ли не требуя продолжить реквизиции. Уже начало лета 1915 года подтвердило его правоту. Германские войска нуждались в провизии еще сильнее русских, а ее изъятие у мирных жителей было не только наиболее простым, но порой и единственным способом добычи продовольствия. Угроза голода даже влияла на планирование наступательных действий кайзеровской армии. Соответственно, наряду с призывом к беженцам не оставлять противнику ни зернышка командующие армиями и командиры корпусов с июня предписывали войскам забирать с собой все, что возможно, уничтожая остальное. Речь шла не только о животных, домашней птице или хлебе, но даже об отлитых из меди колоколах. Начавшись на правом берегу Вислы, реквизиции только набирали интенсивность по мере Великого отступления: «Реквизиции фуража и скота продолжались в сентябре и октябре, захватив Витебскую и Могилевскую губернии, и были прекращены 31 октября [13 ноября] в связи с невозможностью содержать скот с приближением холодов. В целом реквизиции коснулись обширного района востока Польши, Прибалтики, западных губерний России с сельским населением 22,5 млн из общего количества 28 млн человек этого региона»[106].

Западными окраинами империи география реквизиций не ограничилась. 17 февраля (2 марта) 1915 года командующим военными округами было Высочайше дозволено по соглашению с уполномоченными ГУЗиЗ и губернаторами на местах устанавливать расценки на приобретение продовольствия и фуража для армии, а в случае, если предложений окажется недостаточно, — проводить реквизиции по определенным ценам[107]. Вместе с тем мог налагаться запрет на вывоз подлежащих реквизиции продуктов за пределы губерний. Это решение, по сути, дробило страну на экономически изолированные районы и лишь подстегивало рост цен, особенно в уездах. Московский губернатор получал одну за другой телеграммы из Богородска, Звенигорода, Коломны, Можайска, Серпухова и т. д. с просьбой повлиять на транспортировку зерна и муки, приобретенных по соседству, иначе запасы продовольствия в городках могли иссякнуть за считаные дни[108].

Между тем поголовье крупного рогатого скота неуклонно сокращалось и в русских тыловых губерниях. Его расход превышал прирост почти вдвое уже в первый год войны[109]. В том же 1915-м «целые гурты казенного скота гибли от истощения» по причине злоупотреблений: «Начальники транспортов… предпочитали отпускавшиеся на фураж деньги класть себе целиком в карман»[110]. Происходили и махинации вроде выявленной Минским губернским жандармским управлением еще в феврале 1915 года. Подрядчики переуступили скупку крупного рогатого скота, свиней и сала для интендантства некому купцу в Минске, тот — двоим жителям Рогачева Нофкину и Хабасу. Последние с компаньоном, бобруйским мясником Фейбергом, принялись за скупку скота, но поставляли его неназванному волынскому коммерсанту, от которого военные комиссии и получали скотину. Квитанции заполнялись на имена подрядчиков, купец же из денег для Нофкина, Хабаса и Фейберга удерживал по 3 рубля с суммы за пуд говядины, колебавшейся от 3 рублей 25 до 3 рублей 60 копеек, а еще — половину чистой прибыли за переуступку подряда[111].

Неспроста в том же году произошло возвращение к проекту военно-продовольственной повинности именно с принятием закона от 17 февраля (2 марта) об отчуждении фуража в военных округах. Фуража, каковой Главное управление землеустройства и земледелия до того момента поставляло в целом исправно, но не скота, с поставками которого ведомство Кривошеина явно не справлялось: 900 голов ежедневно из необходимых 7 тысяч. Военно-продовольственная повинность должна была прийти на смену этой полумере. Генерал Шуваев предлагал вверить армии заготовку скотины, фуража и хлеба; ГУЗиЗ в таком случае осталось бы разбираться с сеном-соломой, заменителями мяса в солдатском рационе — солониной и рыбой, и мешками. Главное интендантское управление рассчитывало на поддержку со стороны военного министра, но план вновь оказался сорван волей обстоятельств. 13 (26) июня генерал Сухомлинов был отправлен в отставку, а введение военно-продовольственной повинности отложено на неопределенный срок. По мнению исследователя М. В. Оськина, она только оставила бы без скота и ряд граничивших с фронтом губерний, и действующую армию из-за отсутствия у нее условий для хранения столь большого количества мяса[112]. Как бы то ни было, Кривошеин опять взял верх в противостоянии с военным ведомством.

Однако этим соперничеством передел продовольственного обеспечения фронта и тыла не ограничивался. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков тоже попытался прибрать его к рукам[113]. Сгущая краски, он подчеркивал существующие проблемы со снабжением даже столичных городов, грозил волнениями и предлагал якобы единственно верное решение: создать Особое совещание при МВД. Участвовать в его работе могли бы представители петроградской верхушки, военного ведомства, Министерства путей сообщения, торговли и промышленности и да, ГУЗиЗ, но этой инициативе воспротивился Кривошеин[114]. Как следствие, весной 1915 года продовольственный вопрос был вверен Министерству торговли и промышленности, вернее — Главному продовольственному комитету под руководством министра В. Н. Шаховского. 17 (30) августа этот Комитет в свою очередь оказался реорганизован в Особое совещание по продовольственному делу под началом все того же Кривошеина. Отныне он был подотчетен только военному министру и государю. С этого момента Главное интендантское управление и армейское командование руководили заготовкой продовольствия лишь в пределах войсковых районов. В составе Особого совещания по продовольственному делу сформировалось несколько комиссий (по снабжению армии и флота, сельского и городского населения хлебом и зерновым фуражом, по снабжению мясом, маслом и сеном, по борьбе с дороговизной предметов первой необходимости). Организация начала неумолимо расширяться, в начале 1916 года включая около 70 уполномоченных в 61 регионе России. На местах они действовали одновременно с уполномоченными Министерства земледелия: первые занимались продовольственным обеспечением армии, вторые — населения губернии или области. Подчас обе функции ложились на плечи одного и того же человека; разные уполномоченные в большинстве случаев сотрудничали, хотя могли и соперничать даже при отсутствии явных оснований для конкуренции[115].

5 (18) октября 1915 года Особое совещание по продовольственному делу ввело твердые цены закупки овса в производящих районах. «Затвердевания» цен на иные культуры Кривошеин уже не дождался, будучи уволен 26 октября (8 ноября) 1915 года. По иронии судьбы, в день его отставки оказалась воплощена в жизнь цель многих лет жизни и трудов Кривошеина: Высочайшим повелением ГУЗиЗ было переименовано в Министерство земледелия. Искушенного политика на его высокой должности 1 (14) января 1916 года сменил самарский предводитель дворянства А. Н. Наумов.

«Политика Наумова заключалась прежде всего в неуклонном проведении в жизнь политики твердых цен, причем теперь не соответствовавших рыночным, как было при Кривошеине, а ниже рыночных, так как финансы империи истощались и следовало экономить», — отмечает историк М. В. Оськин[116]. Однако это осложнило получение хлеба от производителей, рассчитывавших, что цены будут расти и не желавших продешевить. У крупных хозяйственников и даже крестьян среднего уровня достатка не только завелись деньги благодаря «сухому закону», но они также могли брать ссуды в Государственном банке под зерно. Государство реагировало на это дальнейшим закручиванием гаек в плане политики твердых цен и контроля за куплей-продажей продовольствия.

Одновременно с этим не только на фронте, но и в тылу начал сказываться дефицит мяса. Хотя, даже обзаведясь продуктами питания, не каждый мог быть уверен в их съедобности. На хлеб, молоко, масло, мясо, колбасу, словом, основу продуктовой корзины, во множестве городов были введены твердые цены. И бессовестных производителей, и продавцов ждали штрафы за порчу продуктов и обман покупателей. Поводов же для взысканий хватало, свидетельством тому — результаты анализов того, чем питались подданные империи. Из заключений Петроградской санитарной лаборатории следовало, что в столице в 1915 году хлебный мякиш мог содержать не только «мучных жучков», хотя таким хлебом в армии не кормили даже лошадей. «Тараканы, грязное сено, навоз, капля дегтя, окурок с махрой, плесень… Крысиный помет, песок, — такие ингредиенты выявлялись в пробах. — Иногда “молоко” на 85 % состояло из воды…»[117]. В наше время подобным никого не увидишь, но такая «приправка» продуктов началась даже не 1990-е годы, а много раньше.

Как же все вышеперечисленное отразилось на солдатском рационе в действующей армии? Хлебный паек оставался неизменным, а вот размер мясного пайка мог варьироваться в зависимости от положения дел на фронте. Например, когда войска Юго-Западного фронта преуспели в Карпатах, вернулся полновесный фунт мяса. Однако на Северо-Западном фронте по приказу от 17 (30) мая 1915 года устанавливались дневные нормы в ½ фунта мяса, четверть фунта солонины и… предложение докупать недостающее на местах. Великое отступление само по себе, конечно, не улучшило положения дел даже со стабилизацией фронта.

Спору нет, в зависимости от ситуации с мясной провизией у войск все могло быть благополучно. Командующий 6-й артиллерийской батареей полковник Б. В. Веверн вспоминал, как в период Великого отступления 1915 года нижние чины обеспечивались мясом оставленного беженцами рогатого скота. На фоне этого изобилия говядина была не по нутру солдатам, а вареная кукуруза казалась «барским» кушаньем. Особо предприимчивые пересыпали сахаром лесные ягоды, изготавливая варенье[118].

Нередко части действующей армии помогали провизией мирным жителям в окрестностях расположения — пусть малой толикой, но ведь студеной зимой и черпак каши в радость. Командование не всегда одобряло такую гуманитарную помощь. Возглавлявший 8-ю Сибирскую стрелковую дивизию генерал-лейтенант А. Е. Редько в конце 1915 года прибыл в полки и был рассержен угощением крестьянских детей из солдатского котла: «Факт, что дети с посудиной всех видов и размеров спешат в направлении кухонь, говорит за многое. Злоупотребления у кухонь будут учитываться как преступления по службе всех причастных по приготовлении и раздаче пищи лиц»[119].

С 7 (20) апреля 1916 года и до конца войны мясной паек составлял ½ фунта (205 граммов) мяса. Иногда солдаты обходились рыбой, мясными обрезками, а то и яйцами — не знаю, что об этом думал и говорил полковник Черныш. Однако историк М. В. Оськин подчеркивает: «Последняя норма — объективно возможный для страны предел выдачи мяса в действующей армии в ходе затяжной войны»[120].

Ученые предлагали военным воспользоваться дарами щедрой сибирской природы. Инженер С. Ф. Седов из Омска ставил кедровую муку, жмых и масло выше мяса, рыбы и овощей по питательности, а профессору А. С. Никольскому виделась добыча сахара из свеклы[121]. Правда, сведений о реализации этих идей нет. А 30 июня (13 июля) был подписан одобренный Государственными Советом и Думой закон «О мерах к сокращению потребления населением мяса и мясных продуктов от крупного рогатого скота, телят, овец, ягнят, свиней и поросят». Согласно его положениям со вторника по пятницу каждой недели до окончания войны воспрещалась продажа мяса, сала, фарша и т. д., а с понедельника по четверг воспрещался убой мясных животных — кроме заготовления мяса для нужд действующей армии, консервирования и заморозки впрок. Нарушителям закона на первый раз грозили штраф от 50 до 300 рублей или арест на четверть года, злостные же могли просидеть за решеткой до полутора лет. Николай II в Ставке начертал на тексте закона: «Быть по сему»[122].

Депутаты правой думской фракции возмущались из-за выбора мясопустных дней, в число коих не вошла пятница — традиционно постный день для православных христиан. Кадет М. Х. Бомаш парировал, что принуждение всего населения империи соблюдать пост заденет религиозные чувства иудеев. Один из разработчиков законопроекта октябрист А. Н. Аносов разъяснял, что никакой привязки к постам не подразумевалось, что кушать птицу, кроликов и оленину в любой из дней никто никому не запрещает[123]… Ну а, например, в уездах Костромской губернии тем временем экстренно решали вопрос о соблюдении закона. Чухломская городская дума 26 июля (8 августа) 1916 года установила размер суточной порции мяса для одного человека — те же полфунта, что и в действующей армии[124].

Приказ армиям Юго-Западного фронта № 860 от 16 (29) мая 1916 года устанавливал добавочные суточные дачи лука (8 золотников / 34,1 грамма), чеснока (½ золотника / 2,1 грамма) и уксуса (3 золотника / 12,8 граммов) солдатам в окопах. Увы, эта мера не помешала цинге разгуляться на передовой[125]. Причинами тому были нехватка свежей зелени, но прежде всего — питание всухомятку. Генерал-лейтенант А. С. Лукомский, в начале октября 1916 года принявший должность начальника штаба 10-й армии, подчеркивал по итогам объезда фронта: «Выяснилось, что громадный процент солдат горячей пищей совершенно не пользуется. Доктора, с которыми я переговорил, согласились, что это и есть главная причина развития цынги. Если бы… генерал Лечицкий узнал, что в каком-нибудь полку на позициях люди не получают горячей пищи, то и командир полка и начальник дивизии были бы немедленно смещены»[126].

Конечно, Юго-Западным и [Северо-]Западным фронтами Русский театр военных действий не исчерпывался. Кавказский фронт заметно отличался от «равнинных»: гористая местность, узкие тропы, зимой вдобавок укрытые снегом, плотные туманы и скверная видимость… Когда в конце 1914 года русским войскам довелось оборонять крепость Саракамыш, отправленные из Карса обозы не могли достичь пункта назначения. Помимо боеспособных войск, в Саракамыше находилось около 2500 выбывших из строя из-за ран и обморожений и более 3000 раненых. Эвакуация для них была невозможна, а пища — необходима. Как следствие, с 18 (31) декабря суточные нормы хлеба и мяса были снижены до 400 и 80 граммов соответственно. Невзирая на лишения, крепость устояла[127].

Приготовление пищи на одной из позиций Кавказского фронта

Далее ситуация с рационом войск Русской императорской армии на Кавказском фронте тоже складывалась необычно. Баранины хватало, но иногда солдатам приходилось варить борщ без капусты и картофеля, не поступавших два месяца кряду. Зато настоящим праздником желудка оказывался захват продуктов, оставленных неприятелем: «Бежавшие 17 сентября курды побросали по дороге много добра. Мы нашли около трех пудов масла, перетопили его, и у нас теперь все готовится на прекрасном масле… Затем с 18 числа сентября у нас есть и корова, дает 3 бутылки молока. Несколько дней был и лук, и картофель. Да, забыл сказать: поели винограду вдосталь»[128]. В расположении частей ухитрялись разводить домашний скот и птицу. Однако если природа Кавказа и располагала к этому, то война — нет. Радость принявшихся хозяйничать воинов длилась недолго. «Сегодня обеда не будет, а прямо ужин. Утром почему-то мяса не выдали. Дадут вечером. И то хлеб. Пойду вниз, “стрельну” где-нибудь. Ах, Марочка, как я низко пал! Я мечтаю о Тифлисской “Анноне”! Больше не буду посылать тебе денег, буду копить их, и, попав в культурные места, проем…» — писал супруге один из них летом 1916 года[129]. Наконец, Кавказскому фронту меньше внимания уделяли благотворительные организации, что порождало сетования об отсутствии «уполномоченных с подарками».

Отмечался дефицит соли. «…У казаков давно вышел запас сухарей. Иногда доставали мясо, оставленный одиночный скот, варили суп не только что “без ничего”, но и без соли», — свидетельствует хорунжий 1-го Кавказского полка Ф. И. Елисеев. Он же рисует трагикомическую сцену диалога с голодными казаками:

«Што вы едите? — спрашиваю, сам голодный.

— Да ягоды, ваше благородие! — отвечают они. Попробовал я их, эти ягоды и… выплюнул.

— Да ведь это отрава… — говорю им.

— Э-эх, ваше благородие! — протянул один из них. — Пущай хучь отрава, но все же кисленькая… ни хлеба, ни соли нетути… адна мяса… ана уже ни лезет у рот…

И я их понял. И этак восемь дней подряд»[130].

К осени 1916 года на такой пресной диете окажутся немало воинов Русской императорской армии, и им будет не до жалоб на пресыщение мясом. Как записал в дневнике прапорщик Бакулин: «В интендантстве сейчас почти никаких продуктов нет, нет даже необходимых, как-то: крупы, соли; сахар — и то недавно доставку наладили, а то и его не было. Полкам приходилось варить пищу: ½ фунта мяса, вода и заболтано мукой, каши не было. Если так будет долго продолжаться, земляки взбунтуются…»[131].

На рубеже 1916–1917 годов участвовавшие в Митавской операции войска в большинстве своем остались без горячей пищи[132]. Наступившие вскоре события общеизвестны, а прапорщик Бакулин был ближе к истине, чем сам, наверное, думал.

Возвращаясь к хлебу — в 1915 году видный историк М. И. Туган-Барановский писал: «Хозяйство нашего крестьянина <…> ни малейшим образом не потрясено войной. В этом отношении разница между Россией и Германией громадна…»[133]. Это сравнение иллюстрирует желаемое положение дел в не меньшей степени, нежели действительное. Покинувшие Восточную Пруссию в начале войны полмиллиона беженцев затем вернулись на свою разоренную землю. Берлин не постоял за ценой восстановления имперской житницы. Уже весной 1915 года были засеяны поля, дававшие ежегодный урожай до 125 миллионов пудов (2 047 500 тонн) зерна[134]. На занятой же Русской императорской армией еще в 1914 году территории было засеяно лишь 12 % полезных площадей.

В самой империи война выскребала по сусекам не только хлеб, но и растивших его крестьян. В 1916 году трудоспособное мужское население русской деревни уменьшилось на 40 %. Необходимых в сельском хозяйстве машин ввозилось из-за границы вполовину меньше прежнего, а произведена их была лишь четверть от общего количества в предвоенном 1913 году. Продовольствия стало не хватать и на фронте, и в тылу. Цены на него росли, точно на дрожжах. В городах шла спекуляция продуктами, а доставлять их в нужном количестве даже во внутренние районы, не говоря уж о фронте, изнуренная транспортная сеть была неспособна. Лето того же 1916 года в центральных губерниях выдалось дождливым, жизненно необходимый урожай гнил в полях и скирдах[135]. Ну а последней осенью в империи уже явно обнажил ребра продовольственный кризис. Именно его приметами и отголосками оказывались многие процитированные мной претензии фронтовиков к еде начиная с 1915 года. И по той же причине русскому солдату не очень-то приходилось рассчитывать на вкуснятину в посылке из дома: дома жили голоднее его…

20 сентября (3 октября) 1916-го Николай II писал Александре Федоровне: «Наряду с военными делами меня больше всего волнует вечный вопрос о продовольствии. Сегодня Алексеев дал мне письмо, полученное им от милейшего кн[язя] Оболенского, председателя Комитета по продовольствию. Он открыто признается, что они ничем не могут облегчить положения, что работают они впустую, что министерство земледелия не обращает внимания на их постановления, цены все растут, и народ начинает голодать. Ясно, к чему может привести страну такое положение дел. Старый Шт[юрмер] не может преодолеть всех этих трудностей. Я не вижу иного выхода, как передать дело военному ведомству, но это также имеет свои неудобства! Самый проклятый вопрос, с которым я когда-либо сталкивался! Я никогда не был купцом и просто ничего не понимаю в вопросах о продовольствии и снабжении!»[136].

Еще летом руководство Министерством земледелия вновь сменилось. Новый его глава с 21 июня (4 июля) 1916 года граф А. А. Бобринский следовал курсом Наумова. 9 (22) сентября 1916-го было издано постановление о введении твердых цен на все зерновые и сделки с ними. Месяц спустя в Особое совещание по продовольственному делу поступил проект внедрения карточной системы снабжения продовольствием жителей городов. Она планировалась, а на деле — уже возникла «снизу» еще летом и была распространена в 34 губерниях, условно подразделяясь на ограничительную, подразумевавшую нормирование, а значит — и наличие продукта, и куда более широкую распределительную (без заморозки норм и гарантий их соблюдения). Посредством карточек нормировались сахар, крупы, мясо и мука, но в столицах их так и не ввели в обиход[137]. И поскольку хлеба поступало все меньше, тогда же, 10 (23) октября, в Особое совещание был представлен проект его (хлеба) разверстки. А 14 (27) ноября временно управляющим министерством стал А. А. Риттих, прежде товарищ троих своих предшественников. С учетом сложившейся тревожной ситуации он предложил приступить к сплошной реквизиции хлеба — пресловутой продразверстке. До сих пор в публицистике, спорах об истории на интернет-форумах и в блогах ее иногда преподносят словно сенсацию, будто бы замалчиваемую и малоизвестную на фоне аналогичных мероприятий в период «военного коммунизма». Следует отметить, что «царская» продовольственная разверстка, в отличие от советской, предполагала денежное вознаграждение за сдачу хлеба, частную собственность на который тогда никто не отменял.

29 ноября (12 декабря) было утверждено, а 2 (15) декабря 1916 года — опубликовано постановление о разверстке. На ее проведение от и до закладывалось всего 35 дней: к 8 (21) декабря — по губерниям, к 14 (27) декабря — по уездам, до 20 декабря (2 января 1917 года) — на уровне волостей и, наконец, к 31 декабря (13 января 1917-го) — по дворам. В течение этого времени предполагалось собрать в 30 губерниях 772,1 миллиона пудов (12 миллионов 646 тысяч 998 тонн) зерна: 285 миллионов пудов (4 миллиона 668 тысяч 300 тонн) ржи, 189 миллионов пудов (3 миллиона 95 тысяч 820 тонн) пшеницы, 150 миллионов пудов (2 миллиона 457 тысяч тонн) овса, 120 миллионов пудов (1 миллион 965 тысяч 600 тонн) ячменя, 10,4 миллиона пудов (170 тысяч 352 тонны) проса и 17,7 миллиона пудов (289 тысяч 926 тонн) гречихи[138]. Собранное зерно должно было пойти на нужды действующей армии и военпрома, планировалось и создание его стратегического запаса. Прорабатывалась логистика поставок хлеба по железным дорогам. Правда, в действительности все оказалось много сложнее, чем на бумаге. Вдвойне туго пришлось населению не производящих, а сугубо потребляющих закупленный хлеб губерний. С мест голосили о завышении норм сбора, хозяйства отказывались сдавать продовольствие, транспортные сети провисали, а сроки поставок горели. Там, где зерно не удавалось получить добром, проходили изъятия — с выплатой за него денег, но понижением на 15 % от уровня твердых цен.

Приведу буквально несколько примеров разверстки в действии на местах. Тамбовская губерния к 25 декабря 1916 (7 января 1917-го) года выполнила ее только на 67,2 %, а для достижения 91 % по уездам ей потребовалось еще полтора месяца[139]. Пермское губернское жандармское управление 29 декабря 1916 (11 января 1917-го) года предупреждало губернатора М. А. Лозина-Лозинского о ситуации в Кунгуре — населению города не хватает белого хлеба, крупчатки и ржаной муки, в уезде крестьяне рассержены разверсткой, а с некоторых взять и впрямь нечего: «Большинство из тех же крестьян, во время собрания статистических сведений о посевах нынешнего, свои посевы показали неправильно, желая получить побольше вспомоществования от казны на уборку хлеба, в особенности солдатские жены. <…> И в настоящее время у крестьян хлеба на лицо имеется гораздо меньше, чем должно быть в действительности»[140].

В Верхосунской волости Глазовского уезда Вятской губернии сход 5 (18) января 1917 года отказался разверстывать причитающиеся с их волости 21 350 пудов (349 тонн 713 килограммов) ржи. По мнению «населения, которое уже поставило по такой разверстке овес на озимые по низкой цене в сравнении с рынком и многие остались без овса, благодаря чего весной придется покупать у зажиточных по очень дорогой цене. После поставки овса у населения остается только рожь на продовольствие себя, скота <…> и при том небольшой запас на случай недорода (только у немногих), т[ак] к[ак] <…> ввиду недостатка рабочих рук покос очень сократился»[141]. Крестьяне соглашались поставить уездной управе столько хлеба, сколько получится, и просили увеличить цену на рожь.

Воронежская губерния согласно плану разверстки должна была дать 13,45 миллиона пудов (220 тысяч 311 тонн) зерна в течение января 1917 года. На деле наряды не удалось распределить в срок, 120 ссыпочных пунктов разделяли полсотни или более верст, и они не открылись вовремя, а земские управы не могли повлиять на ситуацию — сообщение с деревнями было слабым. Крестьяне на местах отказывались сдавать хлеб, придерживая его до лучших цен, или принимались спекулировать. Губернатор требовал зерно от земств, предписывал начать реквизиции. «Такие действия требовали обеспечения их разветвленной сетью исполнительного аппарата, который у земств отсутствовал. Неудивительно, что они со своей стороны и не пытались усердствовать в выполнении заведомо безнадежного предприятия», — отмечает исследователь Н. А. Заяц[142]. Как следствие, на исходе зимы губерния провалила план продразверстки. Те же 5,5 миллионов пудов (90 тысяч 90 тонн), что удалось собрать, покоились на железной дороге: возможности вывезти это зерно раньше, чем через два с половиной месяца, не было, перемолоть в муку — тоже.

Продразверстку сперва продлили на 50 дней, до 1 (14) марта 1917 года, а затем признали ее невыполнение — к концу года удалось собрать только 86,3 % от ожидаемого объема хлеба[143]. Львиную долю его дал русский крестьянин: по разным оценкам, от крестьянских хозяйств было получено 100–130 миллионов пудов (1 миллион 638 тысяч тонн) хлеба и около 40 миллионов (655 тысяч 200 тонн) — от помещичьих[144]. Безусловно, эта чрезвычайная мера позволила в сжатые сроки на какое-то время обеспечить хлебом армию и занятых на военных производствах рабочих. Но в целом же по стране…

Доктор исторических наук С. А. Нефедов приводит сводку наглядных свидетельств элементарной нехватки хлеба в ряде регионов империи к концу 1916-го: «Положение в провинциальных городах было прямо-таки катастрофическим… Так, для Пскова было запланировано поставить в ноябре и декабре 1916 г[ода] 321 вагон муки и зерна, а фактически было поставлено к концу января 1917 г[ода] только 76 вагонов. Для Новгородской губернии было запланировано 1800 вагонов, поставлено только 10. Для Вологодской губернии было запланировано поставить 1080 вагонов, поставлено 200. Для Рязанской губернии планировалось поставить 582 вагона, а фактически было поставлено к концу января лишь 20 вагонов. Из-за отсутствия зерна во многих городах (в частности в Царицыне, Тамбове, Нижнем Новгороде) остановились мельницы»[145].

«В Воронеже населению продавали только по пять фунтов муки в месяц, в Пензе продажу сначала ограничили десятью фунтами, а затем вовсе прекратили. В Одессе, Киеве, Чернигове, Подольске тысячные толпы стояли в очередях за хлебом без уверенности что-либо достать. В некоторых городах, в том числе в Витебске, Полоцке, Костроме, население голодало»[146]. В Туле нехватка продовольствия обернулась забастовкой и закрытием 3 (16) февраля 1917 года Оружейного завода, на котором была занята половина населения города[147]. В Перми в середине января отпуск муки пекарям производился раз в неделю, а по улицам вытянулись «хвосты» очередей. Причина была все той же — муку не доставляли вовремя и в необходимом объеме по железным дорогам. Впрочем, к 13 (26) января в город не были отправлены пять вагонов крупчатки, заготовленной поставщиком еще 17 (30) июня![148]

В дальнейшем мне предстоит неоднократно возвращаться к российским железным дорогам в ходе Первой мировой, поэтому имеет смысл сейчас ненадолго остановиться на этом вопросе и вникнуть в него. Эпоха последнего царствования считается периодом расцвета отечественной железнодорожной сети. «Наш Царь — железные дороги», — постулировал историк П. В. Мультатули[149]. И в абсолютном исчислении их протяженность при Николае II действительно удвоилась — с 32 491 версты (34 661,4 километра) в 1895 году до 68 370 верст (72 937,12 километра) к 1913-му[150]. Здесь же можно вспомнить и Транссибирскую магистраль — бесспорное и значительное достижение того периода, и Мурманскую железную дорогу — 1063 километра пути, построенного за 19,5 месяца в условиях сурового климата, двухмесячной полярной ночи ежегодно, бездорожья посуху, краткой навигации и т. д. (не случайно этот ценнейший опыт затем будет использован при строительстве Волжской рокады в 19421943 годах)[151]. Однако даже Транссиб не мог компенсировать того факта, что в преддверии Великой войны Россия уступала Соединенным Штатам в 10 раз по обеспеченности населения железными дорогами, а западноевропейским государствам — от 1,5 до 4,5 раза. В Европе от ⅖ до ⅗ протяженности железнодорожных сетей составляли двух- и трехколейные дороги, а в России на исходе 1913 года две колеи не достигали и трети (27 %). Общая протяженность подъездных путей в империи на исходе 1913 года составляла 2252 версты (2402,4 километра) — Министерство путей сообщения находило нерентабельным прокладку ширококолейных железных дорог на какую-то там пару десятков верст[152]. С 1908 по 1913 год включительно паровозов на российских рельсах стало больше лишь на 387 — 2,6 % от общего количества, четверть коего уже израсходовала ресурс. Строительство и открытие Великого Сибирского пути, повторюсь, явилось историческим событием, но все же Европейскую Россию и бескрайнюю Сибирь связывали лишь две железнодорожных линии: покрытие территории империи сетью путей было весьма неравномерным.

Вышеперечисленные удручающие факты не преминут сказаться на многом, начиная с мобилизации в 1914 году. И это не дает повода лишний раз уличать Российскую империю в отсталости или последнего монарха в наплевательстве на развитие транспорта. Ведь они в известном смысле сами оказались то ли заложниками, то ли наследниками ситуации, сложившейся еще при Александре II. Тогда все сильнее нуждавшаяся в железных дорогах страна, сперва рассчитывавшая на приток иностранных инвестиций, а затем положившаяся на казну, волей царя-Освободителя вверила развитие железнодорожной сети частникам из числа подданных, наряду с льготными кредитами для них. Результаты не заставили себя ждать. «Неграмотные десятники на постройках, скромные подрядчики мгновенно превращались в именитых миллионеров, — констатирует исследователь О. Н. Елютин. — Бесшабашное концессионное строительство сопровождалось эпидемией железнодорожных крушений… Железнодорожные “тузы” в погоне за прибылями неудовлетворительно строили дороги, нарушали технические условия, возводили дешевые деревянные мосты, укладывали рельсы, могущие выдержать только легкие составы»[153]. Ну а железнодорожная сеть в целом стараниями целых 52 компаний представляла собой наглядный образец рваной паутины. Отдельные, но наглядные примеры: воинский эшелон следовал из Ростова-на-Дону во Владикавказ 22 дня, а груженые зерном составы, вышедшие из Моршанска в декабре 1867-го, добрались до столицы лишь в мае следующего года. Количество загубленного в ходе транспортировки хлеба измерялось десятками миллионов пудов, равно как и перевозимый скот вымирал целыми поездами.

Возвращаясь в 1917 год, следует отметить, что незадолго до начала Февральской революции председатель Государственной Думы М. В. Родзянко в записке государю в качестве главной причины называл именно «плохую организацию транспорта, не позволяющую передвигать нужные продукты в необходимом количестве с одного места на другое»[154]. Война усугубила уже существовавшие проблемы с транспортом в разы: речь об острой нехватке угля, изношенности подвижного состава, безалаберности железнодорожной администрации на местах или же ее стремлении нажиться на перевозках. «Создавался своего рода заколдованный круг: поезда подвозили топливо, но из-за его перманентной нехватки железные дороги не могли функционировать по полной программе», — пишет исследователь М. В. Оськин[155]. Зима с ее обильными снегопадами и заносами на путях еще сильнее осложнила ситуацию. Как следствие, запасы хлеба опасно сократились даже в Петрограде.

На театре военных действий командование наперебой извещало Ставку о том, что продовольствие не довозят, его запасы иссякают, а боевой дух недоедающих солдат падает. На Северном фронте в ближнем тылу хлебом было не разжиться, ведь он и так закупался в черноземных губерниях. Осталось рассчитывать на имеющееся там поголовье скота, запас картофеля и улучшение ситуации по весне.

Генерал Эверт, уже главнокомандующий армиями Западного фронта, провел перепись имевшегося в прилежащих губерниях скота, объемов фуража и кормов. Были определены достаточные для населения, скотины и посевов нормы провизии, а избыток относился к резерву фронта. Тот же генерал Эверт рассчитывал бросить на уборку урожая в пределах Западного фронта всех крестьян от 15 до 50 лет обоих полов, позволив им сперва управиться с собственной жатвой, но пригрозив сурово карать за уклонение от работ. Затем он был отправлен в отставку, но его политика продолжена. Весной 1917 года каждому, кто не хотел оказаться выдворенным со своей земли, надлежало вновь отправиться в поля, однако вместо семян поля устлал дым от горящих помещичьих усадеб — всем уже стало не до того. Юго-Западный фронт пролегал вдоль богатейших житниц империи, но там не хватало рук для того, чтобы заняться севом[156].

И еще буквально несколько примеров из тыла. В марте 1917 года семейство из Сарапула писало сыну — военнослужащему Русского экспедиционного корпуса во Франции: «Теперь наступило смутное время революция взяла свое. Царя у нас нет, правительства тоже нет. Купить ничего нельзя, да и нет сахару нет крупчатки тоже нет, дают 5 фунтов на рыло в месяц… Мука ржаная 3 руб[ля] пуд, мясо 50 коп[еек] ф[унт] мыло 2 руб[ля] фунд»[157]. В Саранске уездная продовольственная управа на заседании 14 (27) августа 1917-го постановила задействовать для перевозки в город хлеба всех имеющихся у жителей лошадей, так как крестьяне не желали давать зерно, а тем более доставлять его: «Если город не будет обеспечен хлебом в недалеком будущем, то хлеб из экономии может быть взят крестьянами и тогда город останется совершенно без хлеба и обречен будет на голодовку»[158]. Одной из наиболее беспокойных губерний среди центральных в 1917 году была Рязанская, и неспроста. Еще в мае был воспрещен вывоз из Рязани пшеничной муки и выпечки из нее, круп, сахара, мяса, овса и сена, и тогда же внедрен отпуск ржаного хлеба и муки по карточкам — не больше фунта на день в одни руки. В уездах на севере губернии, включая мой родной Зарайск, царил голод, хлеба там ждали буквально как манны небесной. Однако до окончания июня 1917-го в губернию прибыло 162 вагона с пшеничной мукой из 225 потребных, посему в июле в самой Рязани ее отпускали хворым по рецепту врача (!). На территории губернии с весны по осень оказались разгромлены 108 усадеб. Запасные полки в губернском центре отнекивались от выступления на фронте во время июльских беспорядков в Петрограде. Приехавший в Рязань командующий войсками Московского военного округа полковник А. И. Верховский 6 (19) июля запретил там митинги и демонстрации, но минимум половине запасных до него и дела не было — они ждали только конца войны. За десяток дней до Октябрьского вооруженного восстания городской голова И. А. Антонов писал министру продовольствия Временного правительства С. Н. Прокоповичу: «Города переживают мучительный продовольственный кризис. Касимов, Егорьевск голодают, хлеб печется из примесей ржи, овса и соломы, губернский город Рязань живет запасами полдня… Матери оставляют детей, хозяйство на произвол судьбы. Дежурят по целым дням возле пекарни. Но зачастую хлеба не получают»[159].

Вода о воде не плачет

Не следует забывать и еще кое о чем, необходимом не меньше пищи всем и каждому без исключения и на фронте, и в тылу Великой войны каждый ее день: о воде. Обеспечению ею войск действующей армии доселе не посвящалось специальных исследований, словно наличие воды было чем-то само собой разумеющимся. Однако даже нескольких свидетельств достаточно, чтобы убедиться в обратном.

Еще 2 (15) августа 1914 года в приказе армиям Юго-Западного фронта № 35 отбор источников доброкачественной питьевой воды возлагался на военных врачей. Шесты с табличками «Для питья людей» должны были сориентировать военнослужащих, а караулы — не допустить загрязнения источников, поения в них животных и т. д. На марше во флягах солдат допускалась только охлажденная кипяченая вода[160]. Они и знать не знали, что начало мобилизации поставило крест на уникальном франко-германо-русском проекте — аппарате для стерилизации воды на колесном ходу. Этот пример попытки объединения усилий и конструктивного сотрудничества представителей науки, коммерции и военного ведомства трех держав в преддверии начала их смертельного противоборства заслуживает того, чтобы рассказать о нем.

Французский медик из Лиона Томас Ножье в начале 1910-х годов сконструировал аппарат для стерилизации жидкостей посредством ультрафиолетового излучения. 21 (8) января 1913 года Патентное ведомство (USPTO) США выдало Ножье патент на его изобретение[161]. 24 (11) марта 1914 года была запатентована усовершенствованная конструкция аппарата[162]. К тому моменту он уже стал широко известен в научном мире Европы. Приоритет Ножье как изобретателя не оспаривался[163].

Схема устройства аппарата Ножье для стерилизации воды, прилагавшаяся к патенту на изобретение

Аппарат получил положительные отзывы у немецких специалистов. Сотрудники Института гигиены и экологии в Гамбурге отмечали хорошие результаты его испытаний, подчеркивая в посвященной им статье: «Стерилизатор для питьевой воды Ножье-Трике в состоянии при выбранных нами условиях опыта даже при строгих требованиях давать в час 150 литров стерильной воды. Сомнения в стерильности доставленной воды по нашим основательным изысканиям едва ли могут оставаться, так что мы можем определить воду, полученную на практике при воздействии лучей в 7 секунд, как несомненно безупречную»[164].

С мая по декабрь 1913 года аппарат Ножье испытывался в Санкт-Петербурге, на воде из Невки, считавшейся не поддающейся стерилизации ультрафиолетом. Испытаниями руководил известный микробиолог и гигиенист С. К. Дзержговский. Его отзыв был оптимистичен: «Все могущие находиться в стерилизуемой воде микроорганизмы, как то: тифозные бациллы, холерные вибрионы, tetanus[165], как и зародыши их уничтожаются без остатка и исчезают… Очевидно, что при снабжении русской армии описанными стерилизационными автомобилями в достаточном количестве войска всегда будут иметь совершенно здоровую воду как в мирное, так и в военное время более простым, независимым, дешевым [образом], а также с полной гарантией безвредной воды»[166]. Именно автомобилями, ведь к тому моменту немецкий инженер и коммерсант Оскар Линкер усовершенствовал детище Ножье, установив его на шасси. В начале 1914 года аппарат оказался в поле зрения военного ведомства Российской империи, вызвав к себе живой интерес. Военные инженеры обратились к помощнику военного министра инженер-генералу А. П. Вернандеру: «Хорошо было-бы один такой автомобиль купить для испытания в Красном Селе, во время лагерных сборов этого года».

27 февраля (12 марта) 1914-го на заседании Технического комитета Главного военно-технического управления (ГВТУ) был представлен проект стерилизационного автомобиля Ножье-Линкера. Военные специалисты нашли его заслуживающим внимания. Начались переговоры о приобретении, однако сделке было не суждено состояться. Летние маневры в Красном Селе в 1914 году, в ходе которых планировалось испытать автомобиль Линкера, также завершились раньше обычного срока ввиду объявления мобилизации в Петербургском военном округе.

Идея Ножье впоследствии была использована и развита по меньшей мере в десяти изобретениях в области стерилизации жидкостей, последнее из которых датируется 1998 годом[167]. Авторитет французского изобретателя был неколебим даже в немецкой научной печати военной поры, он остается признанным первооткрывателем стерилизации УФ-излучением[168].

Ну а в ту пору, в октябре 1914 года, на Ангерапской позиции[169] бойцам 106-го пехотного Уфимского полка приходилось качать воду из колодца помпой на самой кромке линии окопов. «Немцы, услышав звуки помпы, открывали огонь из пулемета, убивали и ранили качавших воду людей!» — вспоминал командир роты капитан А. А. Успенский[170]. На «водяное перемирие» рассчитывать не приходилось, но выручила солдатская смекалка. Один из нижних чинов привязал к рычагу помпы длинную веревку, дергая за которую, имитировал забор воды. В ответ вновь раздавалась стрельба, пока военную хитрость не выдал хохот из русских окопов.

Впрочем, передовая — это еще не показатель. В начале кампании 1914 года без водоснабжения оставались и вполне благоустроенные городки. Более того, подчас в таких условиях приходилось разворачивать военные госпитали. Основатель социальной геронтологии профессор З. Г. Френкель вспоминал: «Мы вошли в Сольдау в жаркий августовский полдень. Город был покинут населением совершенно внезапно… В магазинах, лавках, учреждениях и квартирах все оставалось нетронутым. Как и в Илове, кое-где в квартирах на столах оставался обед. Водопровод в городе, однако, был остановлен. <…> Непреодолимую трудность представляло отсутствие воды. Из кранов вода не шла, запасов ее нигде не было. Вблизи не оказалось ни одного колодца. Пришлось идти почти за километр к реке Сольдау, берега которой представляли собой поросшее осокой болото. Кое-как наладили доставку воды вручную и принялись за ее кипячение. К ночи нам доставили первых раненых»[171].

Из-за нехватки питьевой воды военнослужащие взялись за пиво и вино. Невозможность смыть с кожи походную пыль не улучшала настроения солдат, в Сольдау загремели шальные выстрелы. Более того, отступавшие немцы оставили на чердаках нескольких домов очаги пожаров — столбы дыма от них должны были служить неприятелю ориентирами для артобстрелов. Френкель обратился к начальнику — дивизионному врачу с предложением запустить водопровод, но тот лишь буркнул в ответ, что-де нечего лезть не в свое дело. Сдвинуть его с мертвой точки помог только рапорт в штаб дивизии.

В одном из сел в Галиции отступающие австрийские войска отравили большинство колодцев, забросав их трупами кошек и собак. Русские солдаты устремились к источникам, показавшимся им чистыми, спеша напиться и сделать запас воды впрок. Несколько часов спустя у большинства из них разыгралось острое желудочно-кишечное расстройство, с рвотой и болезненными коликами. «С некоторым запозданием были приняты меры предосторожности: ко всем колодцам поставили часовых, а воду стали возить из реки, что протекала в 1½ верстах от села, и эту воду было запрещено пить в сыром виде. К счастью, никаких смертных случаев в полку не было», — вспоминал в эмиграции свидетель случившегося[172].

Летом 1915 года предписаниями врачей и приказами командования пренебрегали даже офицеры — нестерпимая жажда оказывалась сильнее их: «Жара была страшная. Июльское солнце жгло немилосердно. По всему пути лежали трупы убитых и изуродованных солдат 52-й дивизии, занимавших этот участок до прихода полка. Двигались мы вперед очень медленно. Пить хотелось смертельно, и поэтому, доползши до шоссе, Зыбин и я, найдя в выбоине оного немного грязной дождевой воды, с удовольствием выпили по несколько глотков мутной, теплой жидкости»[173]. И думается, так утолял жажду во время Холмской операции не только барон Торнау.

Начало 1916 года ознаменовалось на одном из участков Юго-Западного фронта затяжными боями на Стрыпе. 170-й пехотный Молодеченский полк в ходе их нес тяжелые, и в том числе небоевые потери. На отрезанной от тыла позиции солдатам приходилось пить воду, зараженную трупным ядом, следствием чего стали вспышки дизентерии и тифа[174]. Той же весной в весьма суровых условиях проходил марш Экспедиционного кавалерийского корпуса генерала Н. Н. Баратова по Персии. Будущий Маршал Советского Союза И. Х. Баграмян участвовал в этом походе, вспоминая: «…Наиболее мучительной для нас была нестерпимая жара. Питьевую воду нам доставляли на верблюдах в бурдюках, но пока она доходила до нас, становилась безвкусной, теплой и не утоляла жажду». Им было несложно даже плюнуть на брезгливость, зной немилосердно иссушал языки и глотки. «Жажда становилась все мучительней… В поисках воды приходилось отходить от дороги на десятки верст. Если находили болотистое место, то радости не было пределов. Припав к влажной земле губами, воду сосали вместе с грязью и тиной. Иногда солдат пытался выдавить воду из топкой земли каблуком сапога. Не всегда удавалось», — признавался другой участник марша. Употребление тухлой воды закономерно привело сперва к дизентерии, а следом — и к эпидемии холеры в войсках[175]. На Кавказском фронте обнаружение источника пресной воды было сродни празднику. К нему выстраивалась очередь, чтобы жаждущие солдаты не взбаламутили воду, сделав ее непригодной для питья. У арыков с тухлой водой приходилось нести караулы, грозившие застрелить любого, кто не утерпит и напьется дряни[176].

Kriegsbrot и «верденизация» воды

Акаков был рацион солдат союзников и противников России в Великую войну? Для французов питание войск стало своего рода кулинарным вызовом всей нации. С первых дней войны газеты высмеивали немецкий Kriegsbrot — «военный» эрзац-хлеб, будто бы испеченный с примесью картофеля и вдобавок выдававшийся по карточкам.

В подписи к этой карикатуре «Немецкая культура — хлеб К. К.» аббревиатура расшифровывается просто: Kaiserlich Kriegs, то есть «императорский военный»

Французские говяжьи консервы в разы превосходили американскую консервированную солонину, из тушенки на передовой могли изготовить что угодно. Избыток мяса в пайках пуалю[177] даже беспокоил военные власти — как бы дело не дошло до желудочных расстройств. При этом зимой 1916 года солдаты запросто могли по несколько суток не видеть горячей пищи. Французы всегда ждали вкусных гостинцев из дома. Одному солдату жена отправила посылку с двумя кроликами и кулинарным жиром, а к ним — бутылку вина[178].

Сенегальским стрелкам на Западном фронте приходилось приспосабливаться к трехразовому питанию, отвыкая есть от пуза один раз в сутки. Африканцы были готовы довольствоваться рисом, зато важным элементом их рациона являлись орехи кола[179]. На исходе войны, в 1918 году, в суточный паек французского солдата входило 600–750 граммов хлеба, 300–350 граммов мяса, сушеные бобы (300350 граммов, но на неделю). Картофеля в те же семь дней он мог съесть до двух с лишним килограммов. Прочие овощи подавались свежими либо шли сушеными взамен риса и макарон.

Британцы и канадцы, как и их французские соратники, уповали на посылки от родных: продукты из-за моря могли оказаться щедрым приварком к скудному пайку. Степень их свежести обычно отступала на второй план. То же самое касалось и прессы, поступавшей на фронт с заведомым опозданием. Газеты были очень востребованы в войсках, они заказывались из дома дюжинами и расходились по рукам. Помимо утоления особой, «информационной» разновидности голода, печатное слово из дома поднимало солдатам дух. Но если чтением вслух одной-единственной передовицы можно было «насытить» десятки однополчан без различия в чинах, то в случае с рационом действовал вполне себе кастовый принцип. Справляя первое Рождество на фронте, британские офицеры потчевались омарами, жареной индейкой с сосисками, пудингом, мармеладом и сыром соломкой… Ну а воспоминания одного из томми[180] о празднике были иными: «Все и вся покрыто грязью. Грязь на руках и лице, на шее, она в пище и чае»[181]. Справедливости ради необходимо отметить, что вышеописанный пир был редкостью для передовой, а потери в рядах британского офицерского корпуса превышали таковые среди рядового состава.

Зато союзниками России на Западном фронте Великой войны оказался успешно решен вопрос водоснабжения армии. Одни только Британские экспедиционные силы к лету 1915 года исчислялись полутора миллионами человек и полумиллионом лошадей, одинаково сильно нуждавшимися в питье. Директор Геологической службы Великобритании сэр Обри Страхан весной 1915-го приступил к составлению доклада об источниках воды в Бельгии и Северной Франции и подробной геологической карты театра военных действий. Его ученик Уильям Кинг в августе 1914 года добровольцем пошел на военную службу в чине младшего лейтенанта ульэских стрелков, но уже полгода спустя основательно занялся гидрогеологией. Для того чтобы обеспечение войск водой не зависело от случая, ее решили добывать прямо из недр на основе имевшихся карт. Буровые установки вскрывали водоносные слои в грунте, откуда вода поднималась на поверхность насосами. После окончания Первой мировой Кинг опубликовал каталог 414 действовавших во Франции скважин[182].

А еще именно французу наряду с технологией обеззараживания воды ультрафиолетом мир обязан внедрением хлорирования — или, пользуясь забытым ныне термином, «верденизации». Его изобретателем считается Филипп-Жан Бюно-Варийя — весьма известная персона, инженер, строитель Панамского канала, затем — посол независимой Панамской республики, по сути, отдавший в 1903 году США в долгосрочную аренду территорию вокруг канала. В 1916 году же он, как французский офицер, служил в Вердене и отвечал за обеспечение защитников крепости качественной водой. Методика ее очистки по Бюно-Варийя была двухэтапной: сперва 1–4 милиграмма хлора на литр воды в течение 3–6 часов обеззараживали ее, а затем хлор в жидкости нейтрализовывался гипосульфитом. Однако при наличии отсутствия последнего командование не колебалось с разрешением обойтись одним лишь хлором — особенно после прибытия в ближний тыл контингента рабочих из Индокитая, страдавших амебной дизентерией. Бюно-Варийя с помощью медиков при штабе 2-й французской армии в Бар-ле-Дюке выяснил, что для нужного эффекта довольно и десятой доли дозы хлора — 1 милиграмма. Полезный яд помещали в литровую емкость с водой и старательно взбалтывали. «Это небольшое количество хлора не только уменьшило, как я надеялся, содержание кишечной палочки в воде, что казалось маловероятным, но и полностью истребило ее», — вспоминал Бюно-Варийя[183]. Он и окрестил новый способ «верденизацией» — в память о кровопролитном сражении ли, потерянной в нем ноге ли…

В итальянской армии рацион рядовых должен был включать в себя 750 граммов хлеба и 375 граммов мяса, на деле же его не всегда выходило и 300 граммов. Кроме того, разумеется, 200 граммов макаронных изделий ежедневно, а также немного шоколада, кофе, сахара, сыра и пряностей. Солдатский рацион выглядел достаточно разнообразным, но по его энергетической ценности планка в 3500 килокалорий в сутки так толком и не была достигнута — в лучшем случае выходило 3000, на тысячу килокалорий меньше рекомендуемого минимума для современных альпинистов.

К концу 1916 года пайки оказались урезаны до 600 граммов хлеба и четверти килограмма мяса, дважды в неделю заменявшегося соленой треской. Снабжение оставляло желать много лучшего, порой войска не получали горячей пищи, а кофе и шоколадом угощались еще реже. Другое дело, что даже такой стол казался вчерашним крестьянам роскошным, ведь многие из них в мирное время мясо-то ели лишь несколько раз в году. Тем не менее добыча продовольствия на передовой своими силами, с риском для жизни, была в порядке вещей. «Те трусы, что приказывают нам… У них есть все, у них довольно [воды], чтобы мыться, пока мы умираем от жажды… И столь же голодны, как тигры. У них есть фрукты, овощи и прочее, они объедают бедных солдат здесь, в окопах», — писал солдат-миланец домой в январе 1916 года. Да, офицеры королевской армии в целом питались более сытно и даже умудрялись соблюдать сиесту, однако были вынуждены тратить на пропитание собственные средства — выплачиваемых денег остро не хватало. Одному добровольцу, по его расчетам, военная служба обходилась в 4000 лир менее чем за год. С учетом условий театра военных действий не приходится удивляться тому, что итальянские войска сражались при Капоретто чуть ли не впроголодь, да и результатам сражения. Одновременно с этим поползли слухи о сыто отдувающихся в тылу гражданских, в первую очередь женах фронтовиков, якобы тратящих пособие на салями и сласти. Наблюдались и национальные особенности продовольственной корзины: в 1918-м британцы в Италии удивлялись изобилию лука и апельсинов, а наряду с этим — нехватке картофеля[184].

«Голодная свинья. Народ прусский ел хлеб русский; все было ему мало, а теперь жрет, что попало». Лубок периода Первой мировой войны

Положение дел с продовольствием в неприятельских армиях тоже было далеким от идеала. Немецкие и австро-венгерские солдаты неспроста обыскивали павших вражеских воинов, обзаводясь хлебом или сухарями[185]. Эрнст Юнгер звал сушеные овощи «потравой полей», а похлебку из мерзлой репы «поросячьим пойлом». Когда полевая кухня доставляла в расположение их части гороховый суп, им объедались до рези в животе. Правда, даже такая сомнительная роскошь была доступна не всем в равной степени[186].

Русская разведка описывала лакомившихся консервами и шампанским кайзеровских офицеров, отгонявших голодных подчиненных саблями. Сцены же грабительских реквизиций в письмах вчерашнего студента-теолога Фридриха Грелле на Юго-Западном фронте возлюбленной и вовсе напоминают «Книгу о вкусной и здоровой пище»: «Расквартировались в домах по ту сторону озера. Жители бежали. Они, правда, оставили корову, которую наши быстро подоили, так что первый и пока единственный раз за все время этого похода я напился молока. Вслед за тем повар унтер-офицер забил корову и приготовил нам из этого мяса и бочки кислой капусты, тоже реквизированной, отличное блюдо к ужину. Для начала мы полакомились медом. Штыком выломали соты из улья и потом “высосали” их. Можно, пожалуй, подумать, что мы попали в страну, где реки текут млеком и медом…

…Завтрак был совершенно не в стиле военного времени. На белых фарфоровых тарелках подавались мясные клецки и отличные бутерброды (уж конечно, не армейские!) и белое вино из бокалов! К обеду зажарили утку. Но мы и сегодня днем знатно пообедали. Сначала тарелка горохового супа из полевой кухни, потом котлеты с жареной картошкой. Уж при такой-то жизни я, конечно, не похудею»[187].

«Русский солдат. Я те, чорта, насквозь проткну!!

Немецкий солдат. Вали: ранец соломой набит, а брюхо у меня пустое! Все равно с голоду помирать!».

Карикатура, опубликованная в сатирическом журнале «Пугач» в июле 1917 года

Чем дальше, тем заметнее становилась разница между солдатским и офицерским столами, вплоть до ячменного супа против жареного картофеля со спаржей и рисового пудинга под винным соусом летом 1918 года. Подобная несправедливость скверно сказывалась на воинской морали. Высшее командование призывало офицеров не пользоваться своими привилегиями столь явно. Главе Военного кабинета, генерал-полковнику барону Морицу фон Линкеру, воспитывавшему сыновей Вильгельма II, было разрешено брать со стола кайзера 2 яблока и сухари, затем отправлявшиеся семье, — и это считалось привилегией. Весной 1917 года он даже не был уверен, что сможет позволить себе подорожавший кофе[188]. Пропаганда настаивала на том, что рядовые солдаты кайзера и их командиры равно подвергаются опасностям и переносят тяготы, хотя сытости такие внушения не прибавляли. Пищей можно было разжиться у жителей оккупированных территорий по договоренности с ними или на черном рынке — если таковой существовал в расположении части. Служаки-бауэры могли рассчитывать на посылки из дома с продуктами, хотя война и блокада ослабили сельское хозяйство Германии минимум на 40 %. Некоторые обзаводились целой сетью «поставщиков» в тылу, делясь затем колбасой и сыром с товарищами, иногда — даже безвозмездно. Менее стесненные в еде фронтовики иногда отправляли армейские пайки в фатерлянд в качестве сувениров, хотя таких было немного. В целом потребление мяса в германской армии на исходе войны снизилось до 12 % от довоенного уровня, а жиров — и вовсе до 7 %. Внедрялось их замещение корнеплодами и бобами, либо эрзац-продуктами из того же сырья вроде мармелада из моркови, хлеба из картофеля и льна и т. д.[189]

Австро-Венгрия успешно обеспечивала собственное население хлебом до 1914 года, но крупных запасов продовольствия на случай затяжной войны не имела. Это скажется, когда Русская императорская армия займет Галицию — житницу Дунайской монархии; когда Венгрия не сможет компенсировать такой утраты; наконец, когда объемы поставок зерна из Румынии окажутся заметно меньше ожидаемых.

Не случайно поляк-солдат 10-й армии писал матери в марте 1918 года: «Я думаю, что мы все умрем от голода прежде, чем нас найдет пуля… Ах, дорогая мамочка, наших собак кормят лучше, чем нас. В капусте кишат черви. И мы еще должны как-то жить и бороться!» По данным австрийской военной цензуры, 90 % писем с фронта содержали жалобы на проблемы с продовольствием и его распределением[191].

В Османской империи на начальном этапе Великой войны зерна было предостаточно: даже поставки оружия из Центральных держав оплачивались пшеницей. Официально ежедневный рацион турецкого солдата состоял из 900 граммов хлеба, 600 граммов сухарей, 250 граммов мяса, 150 граммов булгура[192] и по 20 граммов сливочного масла и соли. В действительности, это была «средняя температура по больнице». Геноцид и депортация армян и греков из Западной Анатолии привели в том числе к запустению полей, и без того атакованных полчищами саранчи в 1915 году. Вследствие стремления младотурок показать клыки у пятой части их собственной армии от цинги выпадали зубы.

На этом германском пропагандистском плакате, посвященном событиям 1915 года, турок с аппетитом уписывает корабли: явная аллюзия на Дарданелльскую операцию, оказавшуюся провальной для Антанты

Норма выдачи хлеба по умолчанию зависела от возможности его поставки в войска, а потому могла сокращаться и до 300 граммов, как на Месопотамском фронте к концу войны. Там, где пшеницы не хватало, ее смешивали с ячменем. Мясо случалось в котлах османских солдат раз в неделю, и это было еще неплохо, ведь кое-где его не видели месяцами. Когда на 450 человек приходилась туша быка или несколько овец, в ход шло мясо убитых верблюдов. Инжиром, изюмом или оливками иногда можно было полакомиться, но наесться вволю — едва ли[193].

Досыта ли ели на фронте и в тылу?

Конечно, это не исчерпывающая история армейского рациона в 1914–1917 годах, а максимум срез ломтя солдатского хлеба. Если присмотреться к нему, взвесить в руке вместе с остальной буханкой, то придется сделать неожиданный на фоне главы вывод: этот кусок хлеба, хотя и куда чаще без слоя масла на нем, должен был быть… сытным.

Судите сами — в течение всей войны вплоть до демобилизации действующей армии и заготовки продовольствия для нее, и объемы его потребления росли.

Рост со 100 до 311 % достаточно нагляден. Да, речь идет о хлебе — том самом, которым Россия до войны была способна завалить без малого мир. В годы Первой мировой войска питались им с аппетитом: с 1914 по 1916-й потребление муки в Русской императорской армии увеличилось с 23,6 миллиона пудов (386 тысяч 568 тонн) до 212 миллионов (3 миллионов 472 тысяч 560 тонн), крупы — с 3,4 (55 тысяч 692 тонн) до 35 миллионов (573 тысяч 300 тонн), овса и ячменя — с 52,6 до 295 миллионов пудов (с 861 тысячи 588 тонн до 4 миллионов 832 тысяч 100 тонн)!

Неспроста официально размеры суточных указных дач продуктов питания (за исключением мяса) в Русской императорской армии в 1914–1916 годах практически не менялись — разве что немного выросли в апреле 1916-го: хлеба — с 2 фунтов 48 золотников (1,023 килограмма) до 3 золотников (1,23 килограмма), сухарей — с 1 фунта 72 золотников (716,6 грамма) до 2 фунтов (819 граммов), риса, макарон, бобовых или иных приварков — с 8 аж до 20 золотников (с 34,1 до 85,3 грамма)[195].

В литературе также представлены несколько иные данные, хотя и в них не усматривается намеков на голод в войсках.

Так как же быть со всеми вышеперечисленными примерами нехватки питания?! Исследователь А. Б. Асташов, проведя анализ огромного массива шедших с фронта в тыл писем, сделал на сей счет весьма интересное наблюдение. С одной стороны, жалоб на скверное питание в них куда больше, нежели похвал рациону. С другой — и те, и другие носили преимущественно «сезонный» характер. Например, в течение одного лишь 1916 года: на Пасху воинов попотчевали традиционными праздничными куличами и яйцами — и многие не преминули поделиться радостью с родными адресатами, той же весной гвардейские части прибыли из Петрограда на Юго-Западный фронт — и были ожидаемо недовольны рационом; началось Брусиловское наступление — и количество жалоб на еду упало в разы; оно держалось примерно на одном уровне до осени, а в октябре стремительно подскочило и уже не опустится вновь. О локальных особенностях стола ранее уже говорилось. В-третьих, по оценке ученого, большая часть жалоб приходилась на письма солдат не с позиций, а из запасных частей, из резерва, на передовой же они были в немалой степени обусловлены невозможностью приобрести пищу на свои личные средства[197]. Последнее суждение, правда, выглядит несколько парадоксально — кажется, должно быть наоборот. Известны свидетельства отличных условий проживания солдат, их обеспечения питанием и теплой одеждой именно в тыловых частях: «У нас вся молодежь живет очень весело. Скоро доберемся до немца и покажем ему, как с нами воевать» — а на передовой резервистов ждало «веселье» совсем иного рода[198].

Разговение солдат 9-й роты 9-го гренадерского Сибирского полка куличами и яйцами на Пасху, 2 (15) апреля 1917 года

Однако даже с фронтовой корреспонденцией, не говоря об иных источниках, дело обстоит сложнее. Значительная часть ее объема потому и оказалась в распоряжении историков, что была задержана военной цензурой. Преобладание негативных отзывов о питании среди писем, не достигших адресатов, неудивительно. Но и окопники могли предвидеть такой итог их посланий домой, прибегая к определенным ухищрениям даже в формально благоприятных описаниях своего быта. Война вынуждала ее рядовых участников осваивать своеобразный эзопов язык для связи с тылом. Свидетельством тому — например, письма русских военнопленных. Цензоры довольно быстро смекнули, что математические знаки сложения и вычитания наряду с буквами «х» и «п» дополняют изложение житья-бытья узников немецких лагерей оценочными характеристиками. Еще одна хитрость, вроде точек в буквах «о» во фразе «Кормление наше хОрОшО», намекающих, что все наоборот, тоже оказалась раскушена. «Военнопленные выработали множество вариантов сообщения об истинных условиях содержания в плену. Чаще всего они превращали передающие нужную информацию слова в фамилии, надеясь на автоматизм действий и невнимательность переводчиков: “Голодников”, “Голодарев”, “Мясников”, “Масляков”» и т. д. В полном виде послание выглядело вполне безобидно: “Я живу здесь с Ермолаем Кормильичем Голодухиным, с которым ты вскоре познакомишься, мы с ним неразлучны”. Иногда при написании даты вместо слова “года” писалось “голода”», — отмечает историк О. С. Нагорная[199]. Намеки солдат могли оказываться и не столь тонкими. Один из них упоминал о мздоимстве, процветающем в штабе 510-го пехотного Волховского полка, неспроста, а рассчитывая получить от родственников некоторую сумму денег именно для поддержания рублем коррупции в армии — такой вывод сделал цензор, задержавший письмо[200]. Не меньшее количество фронтовиков попросту скрашивало действительность, не желая огорчать родных и лишаться права и возможности переписки.

Цензурой оказалось задержано и замечательное письмо артельщика 2-го парка 7-й Сибирской стрелковой артиллерийской парковой бригады 3-го Сибирского армейского корпуса Дмитрия Романова, начинающееся так: «Денег погибель по получении письма пошли рублей 10 денег адрес… Здравствуйте дорогие». Он делился пережитыми невзгодами — вечно в пути, продуктов недостает, знай успевай кормить товарищей, сам же успеть пообедать и не надейся: «Дорогой я конечно простудился болела грудь и так сильно кашлял что казалось будто все мозги встряхнул думал не доеду… В голову не приходило что впереди будет еще хуже»[201]. Артельщика подозревали в краже продовольствия, а ему в ответ на такую неблагодарность оставалось только благодарить однополчан за избрание и угощать их папиросами: «Но ни давал никому ни луковинки ни капусты ничего. Таким образом я для всех стал внутренним врагом». Затем Романов сблизился с начальством, настал праздник и на его улице: «Заведующий хозяйством был славный офицер денежные счеты велись по домашнему часто он выдавал мне крупные суммы не записывая в книгу артельщика. По немногу свои деньги я перемешал с казенными потратив часть своих денег получить их скоро не придется потому что завед[ующего] хозяйством убила лошадь»[202].

Мораль? Один-единственный ушлый артельщик мог воздействовать на восприятие рациона целым подразделением, прямо или опосредованно меняя мнение о питании в роте в лучшую или худшую сторону. Ну а каждое из отрицательных свидетельств о питании на войне обладало собственной массой, складывающейся в критическую. Действительность, как всегда, была куда сложнее общих показателей и заданных норм дачи, срывом которых мог обернуться любой сбой в снабжении. Иначе с чего бы одним из лейтмотивов в солдатских письмах домой и в 1915, и в 1916 годах становиться сухарям: «1915 года 18 июня [1 июля]. Настя, я тебя попрошу, пожалуйста, не остафте мою просьбу, пришли 1 ф[унт] табаку махорки и сколько небуть сухарей. Пришли поскорее… Больше ничего не присылайте, кроме табаку и сухарей… 1916 года апреля 11 [24] дня.

<…> Дорогая Мамаша, посылку я получил, а деньги нет, ипокорнейше благодарю вас за ето. Дорогая Мамаша, пожалуйста, шлите как можно чаще сухарей»[203]?

Эскиз полевой глиняной хлебопекарной печи капитана А. И. Теплова. Ее конструкция была столь удачной, что использовалась бойцами Красной армии в ходе советско-польской войны 1919–1921 годов

Многие дореволюционные положения организации армейского тыла продолжали действовать во время Гражданской войны в России, хотя и не вполне соответствовали ее характеру. Затруднения с доставкой провианта частям Красной армии решались запасанием провизии на фронтовых и армейских складах[204]. В числе прочего задействовались разработки еще периода Первой мировой, тогда не сыскавшие должного применения. Например, инженер В. И. Бушкович еще в 1912 году спроектировал хлебопекарную печь-повозку. Опытная партия таких печей под звучным названием «Марс» в Великую войну прошла полевые испытания, но не более того. Однако в 1920-е годы в советской военной печати подчеркивалось: «Вопрос о типе печей-повозок, пожалуй, можно считать устраненным, ибо печь-повозка “Марс” изобретения русских инженеров Бушковича и Важеевского как будто отвечает всем тем требованиям, которые к ней предъявляются… Отрицательные ее качества почти целиком поглощаются ее положительными качествами». А вскоре авторы предложили усовершенствованную конструкцию своего детища Военно-хозяйственному управлению РККА. Оснащенные печами-повозками «Марс» хлебопекарни испытывались начиная с 1926 года и исправно производили порядка 15 тонн хлеба в сутки каждая. Правда, стальной конь обскакал гужевую лошадку и здесь: полевые подвижные хлебозаводы потеснили проверенную десятилетиями разработку, но о ней вспоминали еще и после Великой Отечественной[205].

В локальных военных конфликтах 1930-х продовольственное снабжение войск РККА оставалось важнейшим вопросом. На Халхин-Голе в приказе по тылу штаба 82-й стрелковой дивизии от 18 апреля 1939 года особое внимание командиров и комиссаров частей обращалось на обеспечение бойцов кипяченой водой, и горячую пищу им надлежало подавать не реже двух раз в сутки[206]. Хотя Польский поход того же года показал: «Ж[елезно]д[орожная] администрация при установлении места остановок не учитывает необходимость наличия в этих пунктах воды. В результате эшелоны не имели возможности в ряде пунктов налить кухни, напоить лошадей, обеспечить личный состав водой»[207]. Отчет же о работе тылов и материальном обеспечении одного из полков во время Польского похода — это просто трагикомедия ошибок и война правок в одном абзаце: «Хозяйственный аппарат и тылы полка в полевых условиях с работой справились <плохо>. На протяжении всего периода, то есть от Смоленска до Прусской границы и обратно, полк не имел случаев перебоя в <некоторых (сахар, соль, табак, [нрзб] хлеб)> необходимых продуктах и фураже. Заготовка мяса, овощей и сена велась не только хоз[яйственным] аппаратом полка, но <главным образом> и д[ивизи]онами на средства, отпускаемые командирам д[ивизи]онов из полка»[208].

Великая Отечественная война началась для СССР и Красной армии с утраты колоссальных запасов продовольствия, оккупации врагом гигантских посевных площадей и призыва под ружье значительного процента населения сел и деревень. В 1942 году было собрано только 38 % урожая мирного времени. Не случайно пайки красноармейцев потребовалось сократить, энергетическая ценность же их была такова:

В документах периода Великой Отечественной встречаются примеры скверного положения дел с питанием войск. Например, запись в журнале боевых действий 234-го отдельного саперного батальона: «1 Января 1942 г[ода]. Батальон встречает новый год в условиях больших трудностей, самое главное питание но его пока еще недостаточно, суточная пайка дача на человеко-день. 1. Хлеба 300 гр[аммов]. 2. Круп 140 гр[аммов]. 3. Сахара 30 гр[аммов]. 4. Жиров 43 гр[амма]. 5. Мяса 75 гр[аммов]. Перечисленный паек батальон получает с 12 Ноября 1942 г[ода][210]. Плохо тем что даже круп и тех нет…»[211]. Далее идет приписка, что хотя бойцы и командиры истощены, но пока еще никто не умер. Или — это письмо Сталину: «3-й батальон, 9 рота 1043-го полка 284-й стр[елковой] дивизии. Питание было поставлено очень плохо. Хлеба не выдавалось суток по трое, горячая пища готовилась не всегда, часто была не соленая / период май-июнь [19]42 г[ода] / Бойцы побирались по деревням, затем пекли лепешки из гнилого картофеля. Отсюда была плохая боеспособность целого подразделения. Я беру примеры непосредственно из части, в которой находился я…»[212]. Или — фрагменты текста донесения начальника отдела эвакогоспиталей Вологодского облздравоотдела военврача 1-го ранга В. З. Дановича заместителю председателя Вологодского облисполкома А. М. Лобанову: «“Котловое питание” б[ывших] военнослужащих прогрессивно ухудшается <…>. Уже в ноябре начались перебои со снабжением по установленным нормам. <…> Все госпитали Череповца (а это относится к госпиталям и других мест области) не получили для питания б[ывших] военнослужащих, остающихся мобилизованными, значительные количества мяса, жиров и пр. Все госпитали области за 5 месяцев пребывания в системе НКЗ совершенно не получали сахара. <…> В результате питание персонала эвакогоспиталей ухудшилось значительно не только за счет снижения норм, а главным образом вследствие неполного и несвоевременного отоваривания выделенных фондов и попыток ряда организаций, обязанных снабжать работников госпиталей, ссылаться на независящие от них обстоятельства. Калорийность пищи в ЭГ 3738 пала до 1440–1100 (это относится и к др[угим] ЭГ). <…> Вместо 100–118 гр[аммов] белков личный состав получает только 43,55, из коих полноценных, т[о] е[сть] животных, белков всего 6,55»[213]. Данные цитаты из первоисточников приведены здесь не для далеко идущих выводов на их основе, вне контекста рискующих оказаться неверными. Однако они наглядно показывают бессмысленность пересудов о том, более или менее сытно питались на войне солдаты Русской и Красной армий — в обеих армиях служили и воевали живые люди, одинаково довольные наличием пищи и страдавшие в случае ее нехватки.

…В заключение хотелось бы привести впечатляющую цитату из записок русского воина Первой мировой, чье имя было зашифровано в аббревиатуре К. Р. Т.: «Во дворе водилось много диких голубей, и однажды я увидел, как оружейный каптенармус их стрелял патронами с уменьшенным зарядом. Кокосовые пули дробили голубей, которых каптенармус стрелял для еды. Я попробовал и эту охоту, причем бил исключительно в голову, снимая голубей даже с креста домовой церкви»[214].

Так вышло, что стрельбой по птицам в истории России последнего царствования остался наиболее известен сам император Николай II. В наши дни ему нередко пеняют на стрельбу по воронам. Этот сюжет был отражен и в фильме Элема Климова «Агония» 1974 года. Непременными аргументами здесь служат цитаты из дневника самого царя, правда, относящиеся к периоду до 1905 года включительно. Упрекаемая за жестокость и расточительство Царская охота на поверку оказывается соответствующей «Правилам об охоте», принятым еще в 1892 году, в царствование Александра III[215]. Безусловно, садистом, тем более по меркам эпохи, Николай II ни в коей мере не был. Однако и птиц он убивал не ради пропитания, в отличие от верноподданного ему К. Р. Т. На завтрак в Ставке не подавали ворон, отнюдь — он был прост и изыскан, зато включал в себя маленькие радости жизни. По воспоминаниям адмирала А. Д. Бубнова: «У дверей на балкон стояла закуска, и Государь хозяйским оком следил, чтобы все могли подойти к ней и выпить рюмку водки»[216]. На остальную территорию Российской империи, включая фронт, распространялись положения «сухого закона». Однако действовал ли он? Попытке ответить на этот вопрос посвящена следующая глава.