Фронт и тыл Великой войны

Дым, огонь, вода и клей

Писатель Михаил Задорнов ошибался: в 1914 году немцы не испытывали газовых атак. Когда же впервые в истории было применено химическое оружие? Порой это событие относят аж к XIII веку — битве при Легнице 9 апреля 1241 года. Там объединенные силы польских княжеств, Тевтонского ордена и тамплиеров дали бой монгольским кочевникам хана Байдара. Как писал историк Андрей Лызлов, «егда узреша Татарина выбежавша со знаменем, на нем же таково знамя было, X, и на верьху того глава с великою брадою трясущеюся, и дым скаредный и смрадный из уст пущающа на Поляки, от чего вси изумевшася ужасшася»[562]. Возможно, это была обычная дымовая завеса.

Вице-адмирал М. Ф. Рейнеке, находившийся в Севастополе во время Крымской войны, писал в дневнике в мае 1854 года: «Сегодня привезены из Одессы две вонючие бомбы, брошенные в город 11 апр[еля]… Одну из них стали вскрывать во дворе у Меншикова в присутствии Корнилова, и прежде совершенного вскрытия втулки нестерпимая вонь так сильно обдала всех, что Корнилову сделалось дурно…»[563]. Боевые отравляющие вещества (БОВ) масштабно не применялись в XIX веке, а на его исходе химическое оружие было запрещено. В приложении к Гаагской конвенции от 17 (29) июля 1899 года говорилось: «Запрещается также: а) употреблять яд или отравленное оружие… е) употреблять оружие, снаряды и вещества, способные причинять излишние страдания…»[564]. На Гаагской конференции 1907 года запрет был подтвержден, но с началом Великой войны он утратил силу.

Осенью 1914 года германские и французские войска «угощали» друг друга экспериментальными снарядами с низким содержанием БОВ. Эффект от них был незначительным по сравнению с самими поражающими элементами. Первая же полноценная газовая атака, совмещенная с артиллерийским обстрелом, произошла на Русском фронте. 3 (16) января 1915 года немцы обстреляли позиции 16-го пехотного Ладожского полка 4-й пехотной дивизии 6-го армейского корпуса 2-й армии близ деревни Гумин на реке Равке боеприпасами для тяжелой 150-мм гаубицы sFH 13, снаряженными ксилилбромидом. Сообщение начальнику штаба Северо-Западного фронта было лаконичным: «Седлец. Секретно. Генералу Орановскому. Из штаба 2-ой армии. Гродиск. 1 час дня 3 января. <…> Против Гумина немцы стреляют снарядами с каким-то удушливым черно-желтым дымом»[565].

Примерно полтора килограмма тротила в каждой гранате наделяли их сильным бризантным действием. Впервые выявленные кандидатом исторических наук Н. Д. Постниковым документы свидетельствуют: атака не прошла для русских войск бесследно. При понятном отсутствии каких-либо средств защиты от газа ладожцы падали с ног, погружаясь в болезненный сон, схожий со смертью; вероятно, кого-то из них даже погребли заживо. Ровно такой же эффект описывал и надышавшийся ксилилбромидом немецкий офицер: «Я заснул непробудным сном, что стало для меня полной неожиданностью… Я не проснулся к утренней поверке своей роты, хотя… он [дежурный подофицер] испробовал все. Будучи очень ответственным человеком, он тряс меня в присутствии свидетелей, чтобы произвести доклад. Напрасно — я спал как убитый»[566]. Прежде считалось, что неприятель не достиг успеха произведенным обстрелом: слишком мало гранат, чересчур холодное время года, летучесть ксилилбромида будто бы оказалась снижена, он кристаллизовался и не оказывал должного эффекта[567]. Отчасти так и случилось утром 20 января (2 февраля) 1915 года, когда боеприпасы с газом вновь рушились на траншеи у Гумин. На сей раз в них находились солдаты 98-го пехотного Юрьевского полка — аккурат перед первым обстрелом их вывели в тыл. И хотя мороз действительно ослабил действие боевой химии, многие бойцы оказались поражены ею. Тот страшный бой стал для юрьевцев последним. Он начался 17 (30) января с немецкой канонады, возобновившейся утром, а затем неприятельские цепи пошли к русским окопам: позициям 98-го Юрьевского, 97-го Лифляндского и 14-го Олонецкого пехотных полков на флангах. Утром 18 (31) января они еще брали солдат противника в плен. Однако после 15 часов, после прорыва немцев на участке обороны 7-й роты юрьевцев, милосердие было забыто: «Бегут, падают, раненые ползут, подымают кверху руки., но поздно… Великодушный наш солдат, рассвирепев [кричал]: “Не надо, бей их братцы!”. Немногим удалось достичь своих окопов». Без жалости расправлялись с противником и ринувшиеся в контратаку лифляндцы: «Остервенение наших было велико; пощады никому не давали и, отводя немецкие штыки, кололи во что-то мягкое. Там же сидело несколько немецких офицеров с моноклями; они все подняли руки вверх и что-то лопотали; но и их не пощадили. Некоторые наши солдаты, посадив немца на штык, перебрасывали его назад, за себя». Двое суток спустя, в результате серии ожесточенных немецких атак, сперва Олонецкий, а после газового артналета — Юрьевский пехотный полк были уничтожены[568].

18 (31) мая 1915 года в районе Суха — Воля Шидловская произошла уже газобалонная атака: немцы выпустили на русские позиции испытанный во Франции хлор. На сей раз ни климат, ни ландшафт не препятствовали расползанию смертоносного облака на десяток километров вглубь. Русские отбили 11 последующих атак, но цена этой стойкости оказалась страшной: хлором были отравлены 9036 нижних чинов и офицеров, 1183 человека из них погибли, при этом пули и снаряды в тот день унесли вдесятеро меньше жизней — 116 воинов[569].

Неприятель тем временем продолжал применять химическое оружие на Русском фронте. Ночью с 23 на 24 июня (с 6 на 7 июля) 1915 года по позициям 6-й Сибирской стрелковой и 55-й пехотной дивизий вновь, как и в мае, прошла газовая волна. Эффект газобаллонной атаки говорил сам за себя: отступившие русские войска 21-го Сибирского стрелкового и 218-го пехотного Новомосковского полков оголили ключевой участок передовой линии обороны на стыке дивизий. Через день его удалось вернуть, но путем отчаянных контратак, в том числе через ядовитое облако при минимуме средств защиты от БОВ. Только газ вывел из строя от 25 до 97 % личного состава отдельных частей[570].

В том же июле состоялся, пожалуй, самый знаменитый на сегодняшний день бой на Русском фронте Первой мировой войны. Конечно же, я имею в виду «атаку мертвецов» — контратаку воинов 8-й, 14-й и возглавившей ее 13-й рот 226-го пехотного Землянского полка в ходе обороны крепости Осовец. 24 июля (6 августа) 1915 года немцы предприняли газобаллонную атаку передовой позиции русских войск, после чего к ним под огневым прикрытием артиллерии выдвинулся ландвер. Большинство защитников Сосненской позиции было отравлено и выведено из строя, а сама она — занята противником. Его дальнейшее продвижение и сорвала храбрая контратака русской пехоты. 13-я рота во главе с подпоручиком В. К. Котлинским вышла навстречу немецкой цепи и ринулась в штыки. Неприятель бежал, оставив занятые траншеи. Увы, отважный офицер Котлинский во время контратаки был смертельно ранен и посмертно награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

Звучным названием «атака мертвецов» этот бой обязан одному из первых историографов обороны Осовца профессору С. А. Хмелькову, писавшему: «13-я рота, встретив части 18-го ландверного полка, с криком “ура” бросилась в штыки. Эта атака “мертвецов” настолько поразила немцев, что они не приняли боя и бросились назад…»[571]. Из военно-исторического труда конца 1930-х яркая фраза 70 лет спустя перекочевала в прессу и произвела фурор. О боях за Осовец нынче слышал, наверное, каждый, чему впору только порадоваться. Другое дело, что превращение истории в бренд неизбежно сказывается на достоверности ее воспроизведения вновь, и вновь, и вновь. Следующее описание солдат 13-й роты авторства современного журналиста порой уже считается свидетельством из уст современника / очевидца / участника контратаки: «Со следами химических ожогов на лицах, обмотанные тряпками, они харкали кровью, буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки»[572]. Очень яркий образ, несомненная удача его автора. Однако здесь не менее важна причина столь тяжелого физического состояния русских солдат, идущих в контратаку не через эпицентр ядовитого облака, а в стороне от него: отсутствие сколь-либо надежных средств индивидуальной защиты от БОВ.

Здесь необходимо вкратце описать организацию военно-химического дела в Российской империи — того, как и почему стали возможными и обеспечение средствами защиты от удушливых газов, и впоследствии ответный ход в их боевом применении. Изначально груз этой ответственности лег на Управление Верховного начальника санитарной и эвакуационной части при штабе Верховного главнокомандующего. Данное управление во главе с принцем Ольденбургским первым весной 1915 года озадачилось заготовлением марлевых повязок для войск и затем продолжило заниматься ведением обеспечения армии средствами химической защиты. Однако это направление, при всей своей важности, было лишь одним из многих. Весь объем остальных задач сперва был передан Военному министерству, но без централизующего органа. Производство собственной боевой химии с мая 1915-го было поручено Комиссии по заготовке взрывчатых веществ при Главном артиллерийском управлении (ГАУ), а 3 (16) августа передано образованной при том же управлении Комиссии по изысканию и заготовлению удушающих средств («Комиссии У.С.», как она именовалась в бумагах из соображений секретности). Ее возглавил председатель Центральной научно-технической лаборатории Военного министерства генерал-майор И. А. Крылов. Временные штаты Комиссии от 31 декабря 1915 (13 января 1916) года включали 4 отдела: 1-й — собственно по изысканию и изготовлению удушающих средств, 2-й — по применению удушающих средств и снаряжению снарядов, 3-й — по изысканию и изготовлению приборов и аппаратов для применения удушающих средств и 4-й — по изысканию и заготовлению зажигательных средств, аппаратов и снарядов. Параллельно к работе Комиссии У.С. присоединялись самые различные организации и учреждения: ГВТУ, ЦВПК, Главное военно-метеорологическое управление, Императорский институт экспериментальной медицины, Ветеринарная лаборатория МВД… В важнейшей отрасли царил хаос, управления в равной степени помогали и мешали друг другу, а боевое применение БОВ не регламентировалось никакими инструкциями. ГУГШ неспроста констатировало в марте 1916 года: «Все усилия пока разрознены и представляют собой лишь элементы газовой борьбы…»[573]. Потребность в организующем начале становилась все острее и очевиднее.

Таковым послужил созданный 7 (20) апреля 1916 года при ГАУ Химический комитет под председательством ординарного профессора Императорской Академии наук генерал-майора В. Н. Ипатьева. Наряду с пятью отделами (взрывчатых веществ, удушающих средств, зажигательных средств, борьбы с удушающими средствами и кислотным) в структуру Комитета для надзора за промышленными предприятиями в его орбите входили семь районных бюро: Петроградское, Московское, Южное, Верхне- и Средне-Волжское, Уральское и Кавказское[574]. До конца года было составлено и утверждено временное положение о снабжении войск специальным химическим имуществом, для него при каждых фронте и армии появились армейские склады, учреждались фронтовые химические лаборатории, позволявшие не везти в Петроград любую пробу для ее изучения.

Возвращаясь к средствам защиты, следует сказать, что на старте химической войны их толком не было ни в одной из армий[575]. Немцы и те поначалу обходились тканевыми повязками. Русские химики следовали тем же путем, что и их союзники и противники. Согласно распоряжению Верховного начальника санитарной и эвакуационной части с конца весны 1915 года на фронт начали поступали марлевые маски, пропитанные раствором тиосульфата натрия, при реакции с хлором выделяющего летучий и ядовитый оксид серы. Вряд ли кому-то из фронтовиков не терпелось проверить себя на прочность двойным отравлением. Скомканные защитные повязки летели под ноги и развешивались на ветвях смеху ради, поскольку казались ни на что более не годными[576].

В какой-то момент побочный эффект «антихлора» был нейтрализован добавлением в пропитку масок карбоната натрия — проще говоря, соды. Поддерживать повязку влажной был призван глицерин. Однако и этого оказалось недостаточно: хлор поражал не только легкие и верхние дыхательные пути, но также слизистую оболочку глаз, и все равно проникал под маски сквозь неизбежные щели и складки ткани. Конечно, во время газовой атаки даже самая несовершенная преграда от клубов ядовитого тумана была лучше ее отсутствия, будь это хоть смоченная водой или политая мочой портянка. Но проблема требовала надежного и безотказного решения, а не сколь угодно тщательно отрепетированных импровизаций.

Русские солдаты в тканевых масках и очках — противогаз еще не изобретен

За неполный 1915 год в тылу разрабатывались и поставлялись в войска не менее дюжины разновидностей защитных масок. Повязки нескольких Петроградских образцов с компрессами, пропитанными сперва гипосульфитом, затем гидроксидом железа, придающим ткани бурый оттенок, позднее — дигидроксотетрааммиакатом меди цвета предгрозового неба с запахом аммиака… «Маски-башлыки» Минского образца из прорезиненной ткани с целлулоидной смотровой щелью и перфорацией напротив рта. Марлевые «маски-рыльца» от медицинской части Главноуполномоченного Российского Общества Красного Креста (РОКК) с компрессом из корпии или мха. Аналоговые «маски-рыльца» образца Московского комитета Всероссийского земского союза (ВЗС) с проволочным каркасом для лучшего прилегания к лицу и защитными очками (у последних в комплекте еще одной разновидности оправа покрывалась марлей). «Маска Трындина» из пропитанной резиной ткани, с каучуковым ободком по кромке и уже металлическим рыльцем под сменный фильтрующий патрон с нарезными стенками…[577] Все эти варианты объединял основной изъян: они не являлись универсальными. Более-менее неплохо связывающая один газ маска оказывалась бессильна перед токсичным воздействием другого. И если в германских газовых баллонах хлор мог соседствовать с фосгеном, то нейтрализующие их вещества в комке ваты или нескольких слоях марли — с великим трудом. Последним по счету и наиболее совершенным решением стала маска Химического комитета: с удлиненным рыльцем и большей площадью фильтрующей поверхности, прорезиненной подкладкой в районе переносицы, стеклянными окулярами в жестяной оправе и поливалентной пропиткой фильтрующего компресса. Однако эта маска появилась в армии в конце 1916 года и поставлялась преимущественно в тыловые части[578].

Принципиальной иной выход из угрожающей ситуации одним из первых в 1915 году наметил профессор Горного института в Петрограде А. А. Трусевич: вместо влажных повязок поставить на пути ядовитого газа барьер из сухого адсорбента — натровой извести, смеси гашеной извести и каустика. За основу было взято устройство защитных масок горняков. Выбранный наполнитель мог защитить дыхательную систему человека от всех применявшихся в ту пору БОВ, но его приводил в негодность… выдох. Реагируя с выдыхаемыми углекислым газом и водой, гранулы натровой извести превращались в непроницаемую даже для кислорода массу. Правда, ненадежный зажим для носа мог дать солдату шанс не умереть от удушья, — утешение, прямо скажем, слабое.

Одновременно с Трусевичем в столице, в Центральной лаборатории Министерства финансов, трудился другой ученый — профессор Н. Д. Зелинский. Ознакомившись с фронтовой корреспонденцией и будучи в курсе работы коллег, он предложил использовать в респираторах вместо натровой извести проверенный и неуязвимый для влаги адсорбент: активированный древесный уголь. Если он способен очищать от нежелательных примесей спиртовое сырье для сорокоградусной, то должен справиться и с боевой химией!

Сдача сдельщиками готовых очков в московском Городском комитете по борьбе с удушливыми газами

Первые опыты с углем более походили на блины комом. Эффективность угольных фильтров оказывалась недостаточной, и Зелинский с помощниками спешно отыскивали способ увеличить ее. Ввиду отсутствия респиратора химики обходились брикетиками угля, насыпанными в носовые платки, — классическая ситуация «шага вперед, двух шагов назад». Создавая задымление прямо в лаборатории, они дышали через самодельные угольные маски, и сернистый газ не причинял здоровью и самочувствию экспериментаторов никакого ущерба. Правда, на испытаниях в московской Экспериментальной комиссии в августе 1915 года человек в маске Зелинского с наполненным углем металлическим цилиндром провел в камере с содержанием в воздухе 0,018 % фосгена и… отравился. Изъян маски был отнесен на счет угольного фильтра, а вывод комиссии гласил: «Сухих масок, которые могли бы по действию равняться с мокрыми, пока нет». Однако буквально через три дня состоялись испытания герметичной маски авторства профессора М. Н. Шатерникова, в которой клапан для вдоха был соединен с наполненной углем бутылью. В ней испытателю оказались не страшны ни фосген, ни хлор. Экспериментальная комиссия поспешно сменила гнев на милость, признав 8 (21) сентября 1915 года уголь качественным адсорбентом и объявив конкурс на лучший противогаз[579].

Таким образом, Зелинскому оставалось обеспечить содержанию оптимальную форму. Помочь ему взялся Э. Л. Куммант — инженер-технолог завода «Треугольник», тогдашнего лидера отрасли по производству резины в России. Дальнейшие испытания угольного фильтра затянулись на многие месяцы, но за это время Куммант создал для него надежную резиновую маску, лишенную недостатков прежних влажных повязок[580]. Последние оставались востребованными в действующей армии — приказ начальника штаба Верховного Главнокомандующего № 33 от 16 (29) декабря 1915 года в который раз доводил до сведения войск простые истины: «Тщательно подогнанная повязка и очки делают газы безвредными и, наоборот, малейшее проникновение газов к глазам, рту, носу вследствие плохо одетой и смоченной маски, вызывает немедленно тошноту и головокружение… Следовать [в масках] непосредственно за уходящим [облаком] совершенно безопасно. При попадании в газовую волну надо дышать не глубоко и часто, избегать разговоров»[581].

На заре 1916 года противогаз Зелинского-Кумманта был готов к самой ответственной проверке из возможных. «В начале года удостоился — участвовал в демонстрации наших с Н. Д. Зелинским трудов в высочайшем присутствии», — писал ученик профессора, заведующий по технической части газового дела при генерал-квартирмейстере штаба Западного фронта Н. А. Шилов[582]. Сохранилось описание этого показа начальником Императорской дворцовой стражи А. И. Спиридовичем: «3 февраля [1916 года] в Ставку приехал Верховный начальник санитарной части принц Александр Петрович Ольденбургский. Принц имел большой доклад у Государя. Он привез новые модели противогазовых масок. После завтрака Государь прибыл на вокзал, где стоял поезд принца. Один из вагонов был наполнен желто-бурым ядовитым газом. В окна вагона, снаружи, можно было видеть, как сдох впущенный туда зверек. В тот вагон вошли три офицера и два химика в новых масках. Они ходили, работали и пробыли там 30 минут и вышли совершенно не пострадавшими. Между тем, тяжелый, отвратительный запах ядовитых газов был слышен даже снаружи вагона. Государь смотрел на всю эту картину, стоя у окна вагона, слушая доклад принца, а затем горячо поблагодарил и принца, и тех, кто участвовал в опытах»[583].

Слово царя, как известно, тверже сухаря, но первый заказ от ГУГШ на противогазы Зелинского-Кумманта поступил в ЦВПК только 24 марта (6 апреля) 1916-го. Инженер Куммант тем временем оформил привилегию на резиновую маску, и ему полагались 35 копеек с каждого произведенного респиратора. Привилегия действовала до конца июля 1917 года, ну а полученные Куммантом примерно 370 тысяч рублей можно считать вполне заслуженными (правда, Зелинский мог довольствоваться только 2000 рублями).

Поначалу в войсках пренебрегали новыми средствами защиты — приказ войскам 7-й армии № 564 от 25 мая (7 июня) 1916 года гласил: «Наблюдающиеся частые случаи утери нижними чинами противогазового снаряжения объясняются отсутствием у нижних чинов сознания важности иметь в наличии эти средства для борьбы с газовыми атаками. Приказываю начальствующим лицам и врачам чаще разъяснять нижним чинам все полезное значение противогазов, требовать бережливого отношения к ним и усилить надзор за наличием исправных противогазовых повязок, установив для поверки определенные сроки»[584].

Стали обнаруживаться и конструктивные недостатки противогазов: маска сдавливала голову, запотевшие стекла снижали видимость в разы, а от длительного ношения самочувствие портилось и без газовых атак. В последнем случае все дело было в нехватке кислорода во вдыхаемом солдатом в противогазе воздухе: повышенная доля углекислого газа и вызывала такой эффект[585].

Тем не менее устройство противогазов продолжало улучшаться, появлялись комбинированные — вроде шлемофона поручика князя В. Д. Нижерадзе, также участвовавшего в разработке газовых гранат. Его противогаз представлял собой маску Кумманта с динамиками возле ушей, микрофоном напротив губ и проводами для подключения к телефонному аппарату. С одной стороны, он позволял военнослужащему оставаться на связи даже внутри газового облака, с другой — привязывал его к телефону. Весной 1917 года шлемофоны Нижерадзе предполагались к заказу в количестве 10 тысяч устройств, но в действующей армии не прижились.

Да и серийный выпуск противогазов был только половиной дела: следовало научить войска пользоваться ими, притом еще до прибытия на фронт. Для этого приказом № 206 Химического комитета при запасных частях и соединениях Русской императорской армии образовывались: на уровне запасных бригад — окуривательные отряды, а в полках — окуривательные команды[586]. Окуривательные отряды состояли в распоряжении начальников бригад и отвечали за подготовку пополнений действующей армии к реалиям химической войны. Помимо начальника отряда и его помощника в обер-офицерских чинах в этих отрядах несли службу два десятка инструкторов из числа нижних чинов. Окуривательные отряды и команды комплектовались из нижних чинов и офицеров, знакомых с химией. Подготовкой инструкторов помимо прочего занималась Газовая комиссия Химического отдела Комитета военно-технической помощи, созданного 5 (18) июня 1915 года. Для мужчин с физико-химическим образованием, студентов естественных отделений физико-математических факультетов и выпускников химико-технических училищ на базе Технологического института Императора Николая I действовали трехнедельные курсы. Тот же Химический отдел курировал производство тетрахлорида титана, применявшегося в первую очередь на флоте для создания дымовых завес вследствие бурной реакции с водой или водяным паром[587].

Учебная часть Химического комитета обеспечивала отряды специальным имуществом, необходимым для занятий. Они начинались с теоретической подготовки: ликбеза о ядовитых газах, их воздействии на живые организмы и металлы. Инструкторы подробно рассказывали солдатам и о средствах защиты от БОВ. Лекции подкреплялись практикой: слушатели тренировались надевать и снимать противогазы, маршировали и бегали в них, стреляли и орудовали штыком. Обязательным элементом индивидуальной подготовки было оказание первой помощи пострадавшим от газов соратникам[588].

Освоивших теоретическую часть запасных ждал следующий этап подготовки — камерное окуривание. Участвовать в нем дозволялось только совершенно здоровым рядовым и офицерам и строго под наблюдением врачей. Вот как один из них описывал завершение тренировки: «Инструкторы отряда при выпуске партии из газовой палатки на секунду приоткрывали у самого выхода маски у солдат. Мгновенная реакция газа на слизистые оболочки носа и гортани самым убедительным образом давала солдату почувствовать и ощутить всю пользу маски. Обыкновенно слышались возгласы одобрения и радости: “Теперь нам немецкие газы не страшны!”, “Ну, ребята, береги маску!”. Роты уходили, обмениваясь возбужденными разговорами по поводу опытов с газами и действия маски…»[589]. После этого наступал черед полевых окуриваний — имитации газовых атак в обстановке, приближенной к боевой.

Русские солдаты в противогазах Зелинского — Кумманта, произведенных в Москве, на что указывает коробка с поглотителем овального сечения (коробки Петроградского образца были прямоугольными). Не ранее 1916 года

Полковые окуривательные команды занимались в запасных частях главным образом теоретическими занятиями и камерным окуриванием по ротам. Полевое устраивалось ими редко и лишь по приказу начальника окуривательного отряда. До середины 1917 года команды имели постоянный состав, а затем инструкторы стали отбывать на передовую вместе с маршевыми ротами.

Наряду с индивидуальными средствами защиты от БОВ в России разрабатывались и применялись коллективные. Простейшим из таковых было сожжение загодя приготовленного хвороста на пути газового облака, хотя очевидным минусом этого способа являлась заведомая демаскировка позиции. Оригинальной идеей стало устройство водяной завесы: в прессе в 1915 году предлагалось окатывать скопления хлора водой из брандспойтов. Естественно, такой способ требовал наличия обильных источников — рек и водоемов либо резервуаров с запасами воды. Но и этим дело не ограничивалось. «Постановка завесы путем нагревания воздуха с помощью костров, создание посредством мортир вихревых колец, использование вентиляторов и воздушных пропеллеров, различных распылителей, бомб с нейтрализующим удушливые газы веществом», — перечисляет варианты коллективной защиты исследователь А. О. Багдасарян[591]. В ГВТУ ежемесячно поступали идеи коллективной защиты от газобаллонных атак. Англичанин Олсопп предлагал тянуть до вражеских позиций оснащенные вентиляторами трубы и либо сдувать посредством их ядовитые газы на неприятеля, либо засасывать и выпускать в водоемы на собственной стороне. Московский преподаватель М. М. Тычинкин намеревался обойтись «мехами-противогазами» и брезентовыми рукавами, из которых в лица стоящих напротив русских солдат дул бы чистый воздух. Оба проекта сочли невыполнимыми[592].

Находились и горячие головы под стать Юделю Берману из Логойска: фирма «Динамо» в 1916-м предлагала палить по газовым облакам из пушек снаряженными аммиаком боеприпасами. На практике этому мешало понимание слабой выполнимости такого обстрела, требующего высокой плотности артиллерии на участке газопуска, и его элементарной дороговизны и вреда для русских же, если хлор и аммиак образуют еще более токсичную смесь.

Однако сколь бы далеко ни шагнуло развитие средств защиты против химического оружия, отмахнуться «законами и обычаями сухопутной войны» от его применения было нельзя. Ликвидация отставания России и Русской императорской армии от врага в данной отрасли теперь стала вопросом жизни и смерти.

Не в первый и не в последний раз пришлось развивать производство с нуля: ведь до 1914 года даже жидкий хлор был для России статьей импорта. Большинство химических предприятий в империи принадлежало немецким воротилам либо союзникам по Антанте — как, например, содовый завод Южно-Русского общества в Славянске. Им заправляли французские акционеры. Предприятие обильно субсидировалось русскими властями, но в течение лета 1915 года не произвело даже тонны хлора. К негодованию французов, завод был секвестирован на полгода (до января 1916-го), затем вливание в него кредитов возобновилось. Еще один завод — Общества «Любимов, Сольве и Ко» в Лисичанске — был основан бельгийцами. До выхода России из Великой войны эти предприятия суммарно произвели более 3909 тонн жидкого хлора.

С собственными предприятиями дело шло медленно. Конечно, еще с конца XIX века действовали Бондюжский и Казанский химические заводы выдающегося промышленника П. К. Ушкова, причем на первом хлор вообще производился по совету великого Д. И. Менделеева. В Москве и губернии действовало несколько заводов, изготавливавших фосген, на выпуск хлорпикрина перешла старейшая парфюмерная фабрика Ралле. Однако имеющиеся мощности не отвечали потребностям текущего момента. Летом 1915 года заводы по производству хлора было решено организовать на территории Финляндии, в Варгаузе и Каяне. Их ожидаемая выработка составляла 200 тысяч пудов (3276 тонн) жидкого хлора в год. Однако попытка задействовать финский промышленный потенциал, чтобы поскорее обеспечить армию химическим оружием, провалилась. Согласование с финским Сенатом затянулось до 1917 года, в итоге предприятия были упразднены, даже не начав работу. Казанский военно-химический завод для производства фосгена и газа хлора возвели и оборудовали к концу 1916 года, он функционировал до 1918-го, будучи затем передан Казанскому СНХ.

В то же время, например, Глобинский военно-химический завод был оперативно организован и начал выпускать хлор и ацетон, но в октябре 1915 года передан в ведение ГАУ. Оно затеяло переоснащение завода стоимостью 450 тысяч рублей для производства фосгена и хлорпикрина, продлившееся до кануна Февральской революции[593].

Именно эта ситуация с Глобинским заводом, возможно, поставила крест на разработке собственного типа БОВ. Среди документов великого князя Александра Михайловича в архиве мне встретилось датированное 27 июня (10 июля) 1915 года удостоверение: «Прошу Г[оспод] Губернаторов и подлежащих гражданских и военных властей оказывать предъявителю сего прапорщику 2-й воздухоплавательной роты Ттррееф и л ь е в у[594] приват-доценту ИМПЕРАТОРСКОГО Харьковского университета возможное содействие к беззамедлительному получению химических материалов и средств лабораторий для работ связанных с воздухоплавательными целями»[595]. 6 (19) июля Трефильев запросил разрешения Его Высочества на перевозку баллонов с некоей жидкостью в товарном вагоне, прицепленном к пассажирскому составу, — транспортировать их вместе с багажом было-де рискованно и опасно. На следующий же день начальнику военных сообщений Киевского военного округа была направлена телеграмма с распоряжением о немедленной доставке в Брест-Литовск груза особо важного назначения отдельным крытым товарным вагоном. 14 (27) июля загадочные баллоны прибыли в крепость. День спустя великий князь Александр Михайлович телеграфировал начальнику штаба Верховного главнокомандующего: «Прапорщиком 2-й воздухоплавательной роты Трефильевым — приват-доцентом Харьковского университета по кафедре химии была предложена Мне сложная химическая жидкость, ему известного состава, которая могла бы найти применение в настоящей войне… Я предоставил ему возможность изготовления этой жидкости в количестве достаточном для производства предварительных испытаний в надлежащем масштабе». Генерал Янушкевич дал добро, штаб Юго-Западного фронта принял эстафету, но… 5 (18) декабря шеф русской авиации вновь писал в Ставку, уже генералу Алексееву: «Я сообщал о предложении прапорщика Трефильева воспользоваться особого состава жидкостью ТОЧКА Номером 12053 генералом Янушкевичем вопрос был решен точка Сообщаю конфиденциально что по каким то причинам со стороны Петрограда Глобинскому военно химическому заводу чинят разные препятствия полагаю причина конкуренция точка Желательно было бы ваше приказание вызвать прапорщика Трефильева для выслушивания его доклада Точка На заводе имеется готовой жидкости на двадцать тысяч снарядов но снаряжение не производится»[596]. Увы, мне пока что не удалось установить, что за жидкость разработал Трефильев. Но уровень, на котором решались вопросы насчет него, как бы намекает, что речь шла не о прожектерстве энтузиаста-одиночки. Впрочем, и те не ведали покоя — здесь мне бы хотелось рассказать о не случившейся странице истории химической войны, найденной в архивах. Такой, несбыточности которой можно и должно порадоваться.

…Одно из своих произведений, написанных в эмиграции, генерал П. Н. Краснов начал с фантастической картины последствий газовой атаки большевиков: «Вся порубежная полоса России оказалась покрытой на протяжении нескольких верст трупами. Над ними желто-зеленой пеленой тумана стоял газ. Никто не смел подойти близко к этому страшному кладбищу непогребенных людей, и они стали разлагаться»[597].

Он полагал, что описывает страшную небывальщину, вкладывая в текст всю свою патологическую ненависть к красным. Однако Краснова на шесть лет опередил и превзошел размахом обычный инженер-химик по фамилии Авдеев. Документы свидетельствуют: осенью 1915 года Северный фронт, и даже Петроград, возможно, находились в паре шагов от Апокалипсиса.

Российская империя на тот момент уже активно вела собственные разработки химического оружия и защиты от него. Летом 1915-го в канцелярию ГВТУ поступил проект, адресованный лично военному министру В. А. Сухомлинову. Присланный пакет включал в себя ДОКЛАД и ЗАПИСКУ — да, практически весь текст был напечатан заглавными буквами. Автор, инженер В. Н. Авдеев, был горячим сторонником широчайшего применения химического оружия, но при этом — в оборонительных (!) целях. Он назвал свой план «Газововодной мобилизацией».

Прежде чем раскрывать суть колоссального замысла Авдеева, необходимо отметить его абсолютную, фанатичную уверенность в себе и своей правоте. Он подчеркивал: «Ни одно из приведенных в Записке семи основных положений не вызывается на специальное обсуждение и не нуждается ни в каком новом утверждении, ни в резолюции, печати или штемпеле кого-либо и каких-либо совещаний, комиссий, проч[его]. Факты эти не подлежат оспариванию, ни даже самому возникновению по существу их каких-либо дебатов, споров»[598].

Авдеев призывал действовать и объявлял любой анализ своей идеи, а тем более ее критику преступными. Он сознавал собственную ответственность и призывал к мужеству всех власть предержащих, вплоть до императора Николая II. Что же предлагал он с таким апостольским пафосом?

Прежние газовые атаки Авдеева не впечатлили, к тому же их результат зависел от розы ветров: облако хлора могло стать угрозой и для собственных войск. Инженер предлагал контролировать транспортировку и распределение отравляющих веществ с помощью системы труб. Сложнейшие трубопроводы в его воображении протягивались из тыла к передовой, разветвляясь на весь северо-запад России: «В местах и пунктах, где бы то ни потребовалось, по линии трубопроводов осуществляются газовые форты, газо-фугасные, газо-минные и проч[ие] заграждения и целые зоны и полосы, в виде оборонительных завес из облаков и туч хлора, недоступных для прохода врага и развития его наступления»[599].

Итак, речь шла о заградительных газовых облаках. Они задержали бы неприятеля надежнее железобетонных стен, доказывал Авдеев. Но как стабилизировать саму удушливую волну, не позволяя ползти вглубь собственной территории? Автор не задавался подобными вопросами; наоборот, об этом-то он и мечтал…

«Канализацией удушливых газов на Псков с углублением по Смоленскую дорогу достигается подача их в места и пункты, наиболее угрожаемые наступлением врага в Империи.

Касательно столицы — мной организуемое предприятие обеспечивает оборону Петрограда вполне и совершенно, делая совсем недоступным для врага сухопутный подход к нему, именно — развитием канализации удушливых газов по всему побережью Финского залива с заболочением ближайших к Петрограду местностей, кои оказались бы уязвимыми для врага и его артиллерии.

В предупреждение развития вражеских операций к обладанию Петрограда — созданием в районе Чудского озера, по предварительной эвакуации из него своих войск и жителей и заболочений, зоны хлора полосой 45–50 верст по ширине и по длине, как то потребуется, абсолютно обеспечивается полная невозможность не то что развития вражеских операций, и самого наступления врага»[600].

Еще раз: Авдеев предлагал покрыть территорию столицы и нескольких окрестных губерний сплошным облаком хлора. До такого не додумался даже генерал-фельдмаршал Вальтер Модель, применявший в годы Великой Отечественной войны тактику «выжженной земли». Наверное, только легендарное посыпание солью территории, на которой стоял разрушенный римлянами Карфаген, могло сравниться бы с таким тотальным опустошением.

ЗАПИСКУ Авдеева передали специально учрежденной комиссии химиков-специалистов. Те буквально разгромили и документ, и его автора. Проект был объявлен фантастическим по ряду причин. Для перемещения громадного объема хлора по трубопроводам потребовалось бы множество насосных станций. Сами трубы пришлось бы производить из чугуна, покрывая изнутри эмалировкой. Их прокладка представлялась столь грандиозной работой, «что знаменитый бакинский нефтепровод является по сравнению с проектом г[осподина] Авдеева игрушкою»[601].

Здесь имелся в виду нефтепровод Баку — Батум, планировавшийся для транспортировки нефти от бакинских нефтепромыслов к Черному морю. Идея строительства нефтепровода впервые была высказана Менделеевым в 1880 году. Первый проект его создания, разработанный В. Г. Шуховым четыре года спустя, заключался в прокладке нефтепровода диаметром 6 дюймов и общей протяженностью 883 километра. Конечно, Авдеев мыслил куда масштабнее.

Наконец, эксперты утверждали, что необходимое количество хлора не смогли бы выработать заводы всей Европы, даже суммируя свои производственные мощности. Ученые подытожили, что проект Авдеева нереалистичен и не заслуживает серьезного обсуждения.

Однако военные рассудили иначе. Материалы «Газово-водной мобилизации» передавались по команде и в итоге были доведены до сведения генерал-квартирмейстера штаба Главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерал-майора Н. Э. Бредова 1-го. Тот отреагировал телеграммой, желая узнать подробности и пригласить Авдеева «для надобностей Северного фронта» по настоянию командующего.

Вполне вероятно, что инженер Авдеев был безумен. Тем не менее генерал Рузский ознакомился с его идеей. Он знал, что эвакуировать столичную губернию целиком невозможно. Знал, что невозможно и оголить вверенный ему фронт. Не мог не понимать и всего остального. И все-таки строил некие планы на Авдеева и воплощение его кошмарных предложений. Как знать — возможно, решись горячие головы в штабах на газовые заслоны вдоль боевых позиций и населенного тыла, исход Первой мировой войны для России оказался бы гораздо более тяжким. Но Апокалипсис был остановлен, дело ограничилось его репетициями.

Той же осенью выделившаяся в структуре «Комиссии У. С.» Опытная подкомиссия начала испытания уже готовой продукции. Предварительно директор Института экспериментальной медицины Дзержговский, тот самый, что прежде проверял стерилизационный аппарат Ножье, оценил смертоносную для человека степень концентрации ядовитых газов. Согласно его данным 20–21 сентября (3–4 октября) на полигоне около Усть-Славянска был произведен пробный пуск хлора — пока еще без подопытных. 6 (19) октября удушливое облако окутало лошадь, издохшую день спустя. В ноябре там же производился подрыв начиненных БОВ боеприпасов и стрельбы ими. Это позволило Опытной подкомиссии сделать вывод: «Для достижения необходимой концентрации отравляющих веществ необходимо выпустить 500 3-дм снарядов (600 гр[аммов] ОВ) на одну десятину земли». Продолжение полигонных газопусков продемонстрировало, что расползшееся облако хлора способно убить на дистанции в 1500 шагов. Помимо одиночных учебных газобаллонных атак проводился и пуск волнами. 1916 год открыли испытания снарядов с хлористым сульфурилом и синильной кислотой на Обуховском полигоне; 1 (14) февраля по Гореловскому полигону в столичной губернии проползло пять волн газа с трехминутной задержкой между ними. Специалисты Опытной подкомиссии зафиксировали в выводах, что 75 пудов (1228,5 килограмма) хлора на одну версту фронта при скорости ветра 4 метра в секунду при получасовом газопуске определенно нанесут потери войскам неприятеля. 3 (16) мая 1916 года была проведена учебная газобаллонная атака силой восьми батарей по 6 баллонов в каждой[602]. Для наращивания производства боевой химии изыскивались подчас весьма необычные средства. В конце января того же 1916 года Томский отдел Военно-химического комитета обращался к городскому голове Барнаула с необычной просьбой: организации при городской скотобойне утилизационного завода для переработки останков животных, то есть рогов, копыт, крови, шерсти и т. д., «на желтую кровяную соль, которая является исходным материалом для получения сильнейшего яда — синильной кислоты»[603].

Еще раньше, в октябре 1915 года, в Русской армии появились особые химические команды, предназначенные для проведения газовых атак и противодействия таковым со стороны неприятеля. Поначалу они состояли из 8 полковых инструкторов в унтер-офицерских чинах, 16 батальонных инструкторов и 48 ротных инструкторов-рядовых. По плану ГУГШ, военнослужащие химических команд должны были координировать действия подразделений и частей, к которым оказывались прикомандированы, во время газобаллонных атак. Всего до конца года на базе Запасного воздухоплавательного батальона в Петрограде было сформировано 11 химических команд; во время боевых действий офицерам и инструкторам надлежало находиться при штабе одной из армий. В январе 1916 года Николай II утвердил новые штаты химических команд, серьезно менявшие их статус. Отныне каждая из них становилась самостоятельной частью, подчинявшейся армейскому штабу. В составе команд наряду с пятью офицерами появились гражданские (врачи, метеорологи и делопроизводители), 17 нестроевых нижних чинов (писарей, фельдшеров, санитаров и мастеровых), а количество строевых выросло до 210 человек. До мая каждой из одиннадцати команд была придана пара мотоциклов, и вовсю шло формирование двенадцатой. Эти изменения не стали последними по счету: химические команды в дальнейшем были подчинены инспекторам артиллерии армий фронтов, обзавелись легковыми авто и грузовиками, телефонными двуколками и пароконными повозками для возимого имущества, их состав опять расширился и т. д. Но уже в начале 1916-го химические команды активно действовали на передовой. Время применения боевой химии Русской армией еще не наступило, зато профессионалы занимались с войсками ликбезом и помогали в ходе неприятельских газовых атак. Ну а к маю в каждой химической команде находилось 5000 баллонов с хлором, а еще — противогазы, шланги, распылители, дымовые шашки, гидропульты, пробоотборники…[604]

Кроме того, 12 (25) февраля 1916 года было Высочайше утверждено «Положение о Запасной химической роте» — отдельной войсковой части, на базе которой должны были комплектоваться и пополняться как личным составом, так и снаряжением химические команды, проходить испытания БОВ и т. д. Находившаяся поначалу в ведении ГУГШ, в июле 1916-го Запасная химическая рота была передана ГАУ[605].

До весны 1916 года Русская императорская армия только несла потери от химического оружия, применявшегося даже османскими войсками на Кавказском фронте. «В три часа ночи турки, пользуясь дующим в нашу сторону ветром, пустили удушливые газы. Мы были в отчаянии, но, к счастью, ветер переменил направление и угнал волну газов обратно к туркам», — вспоминал об одной из таких атак офицер 153-го пехотного Бакинского полка[606]. А ранним утром 8 (21) марта — сама впервые применила его. В ходе Нарочской операции на Западном фронте по позициям 6-й резервной дивизии неприятеля по обе стороны дороги Экау — Кеккау[607] было выпущено около 10 тысяч газовых снарядов. За обстрелом последовала атака. «Сами атакующие были в противогазах, у погибших защитников позже находили открытые противогазные сумки и вытащенные маски», — говорится в немецком труде об истории этой битвы[608]. Проведению газобаллонной атаки тогда же помешали погодные условия: густой туман был бы на руку, способствуя стабилизации ядовитого облака, однако дождь ослабил бы поражающий эффект[609]. Первый пуск БОВ в истории русского оружия состоится позднее.

Заканчивалась подготовка крупнейшей наступательной операции на Юго-Западном фронте. Действующей армии требовались и газы, и снаряженные ими боеприпасы в необходимом количестве. Увы, особо рассчитывать на помощь союзников не приходилось, а собственные производственные мощности выдали к началу Брусиловского наступления всего около 150 000 химических снарядов[610]. Тогда же в войсках появились и первые наставления по боевому применению химического оружия. Помимо общего перечисления решаемых им задач, от демонстрации атаки и ослабления обороны противника до препятствования его активным действиям, в этих инструкциях было уделено внимание вопросам взаимодействия частей и оптимальному для газовых атак рельефу местности, в идеале отлогому с уклоном в сторону неприятеля[611].

Первая газобаллонная атака в истории русского оружия состоялась одновременно с началом Брусиловского прорыва — ранним утром 22 мая (4 июня) в 9-й армии с позиций 41-го Селенгинского и 42-го Якутского пехотных полков. Поначалу плотное облако, по которому тщетно палили австро-венгерские войска, медленно, но верно ползло к ним. Затем переменилось направление ветра, и часть газа окутала русские траншеи. Более полусотни солдат оказались отравлены, трое скончались, хотя у всех имелись средства индивидуальной защиты от БОВ[612].

Воины 10-го батальона Глостерширского полка — фото на память утром 15 сентября 1915 года, за считаные часы до начала наступления на Лоос. Большинство из них не переживут этой битвы…

Похожая трагедия разыгралась в первый день сентябрьского наступления англо-французских войск у Лооса в Северной Франции. Тогда воины Верного Северо-Ланкаширского полка и Королевского Его Величества стрелкового корпуса 2-й бригады 1-й пехотной дивизии попали под собственную газовую атаку. Тот же злосчастный ветер сносил британскую дымовую завесу, открывая томми для огня германской артиллерии и пулеметов[613].

Месяц спустя, в ночь на 20 июля (2 августа), немцы предприняли массированную химическую атаку русских позиций под Сморгонью. Неприятель готовил ее загодя, дожидаясь стойкого западного ветра. Подготовительные работы в траншеях маскировались пением песен и редкими выстрелами в сторону русских. Те приняли определенные меры предосторожности. Наблюдатели на передовых постах следили за тем, не поползет ли из темноты удушливое облако, готовясь грянуть об угрозе в шрапнельные стаканы. В окопах были заготовлены марлевые маски и хворост для разведения костров. Начало атаки пришлось на смену частей: 14-го гренадерского Грузинского полка 15-м гренадерским Тифлисским. Его вместе с воинами 16-го гренадерского Мингрельского полка и окатила первая газовая волна, пущенная после артподготовки газовыми же снарядами. В течение ночи за ней последуют еще до шести газопусков. Вскрытие тел погибших гренадеров впоследствии показало, что немцы применяли и фосген, и хлор. Жертвами газовой атаки под Сморгонью стали 4 офицера и 282 нижних чина 2-го Кавказского гренадерского корпуса, умерших в течение недели. Некоторые солдаты получали вторичное отравление, кутаясь в пропитавшиеся отравой шинели[614].

Одним из переживших ту страшную ночь был подпоручик 16-го Мингрельского гренадерского полка М. М. Зощенко. Его вместе с 20 офицерами и 2646 нижними чинами эвакуировали в тыл. Отравление сулило Зощенко службу в запасном полку, но он предпочел вернуться после госпиталя на передовую. Впоследствии писатель вспоминал газовую атаку под Сморгонью: «Я выбегаю из землянки. И вдруг сладкая удушливая волна охватывает меня. Я кричу: “Газы! Маски!” И бросаюсь в землянку. Рукой я нащупал противогаз и стал надевать его. Вокруг меня бегают солдаты, заматывая свои лица марлевыми масками. В бинокль я гляжу в сторону немцев. Теперь я вижу, как они из баллонов выпускают газ. Это зрелище отвратительно. Бешенство охватывает меня, когда я вижу, как методично и хладнокровно они это делают. Я приказываю открыть огонь по этим мерзавцам. Я приказываю стрелять из всех пулеметов и ружей… Я вдруг вижу, что многие (наши) солдаты лежат мертвыми. Их — большинство. Я слышу звуки рожка в немецких окопах. Это отравители играют отбой. Газовая атака окончена… На моем платке кровь от ужасной рвоты…»[615].

По нелепому стечению обстоятельств ответная русская газобаллонная атака на Западном фронте состоялась в том же районе 11 (24) августа. Она была инициирована главнокомандующим армиями фронта генералом Эвертом и тщательно подготавливалась. Первая линия траншей вместила 129 ниш для газовых баллонов. Сами их распределили по блиндажам на четырех участках второй линии. 1700 баллонов малой и 500 большой емкости были под покровом ночи доставлены к позициям, как только ветер приобрел благоприятное направление. После пуска газ хлынул на неприятеля волной без малого двухкилометровой ширины. Ошеломленные немцы открыли огонь по русским окопам из артиллерии всех калибров, вскоре подавленный ответным обстрелом. Но вражеская канонада накрыла два блиндажа и одну из ниш с газовыми баллонами. Ядовитый туман спешно расползался по позиции, поражая русские войска, и вдобавок ветер погнал вдоль траншей выпущенное ранее облако[616].

В свой черед противник 9 (22) сентября 1916 года южнее Нарочи атаковал полки 2-й Сибирской стрелковой дивизии двумя волнами газа. Докатившись аж до деревень в ближнем тылу, они вывели из строя 2660 человек. Три дня спустя под Барановичами произошла еще одна германская газобаллонная атака. Подготовка к ней велась порядка недели, русскими войсками на участке будущего пуска газов были приняты меры: фронтовики тренировались надевать противогазы, заготавливали хворост для костров и т. д. Полковник А. А. Носков спланировал действия на случай перебоев со связью, артиллерийским и пулеметным расчетам надлежало незамедлительно открыть огонь в случае угрозы. Но час за часом тщетно ожидая удушливых туч в полной боевой готовности, воины… «перегорели» и расслабились. Воцарившаяся непогода еще сильнее отвлекла их от начала атаки. К тому моменту, когда характерный «букет» вони хлора вкупе с фосгеном в воздухе выдал применение БОВ неприятелем, а сигнальная ракета высветила ядовито зеленеющее облако, были упущены драгоценные минуты. Запоздалые костры слабо разгоняли газ, зато неплохо помогали вражеским артиллеристам пристреляться. Пальба из русских окопов длилась недолго, так как ее было почти некому вести. Только заградительный огонь пушек помешал немцам в противогазах занять траншеи. Без малого пять тысяч военнослужащих 6-го Таврического и 8-го Московского гренадерских полков находились в зоне поражения, чуть менее тысячи из них были отравлены и эвакуированы, 76 человек умерло в течение недели. Если бы не дождь и не спасительные противогазы Зелинского-Кумманта, жертв могло быть в разы больше[617].

Ответным ходом стала крупная газобаллонная атака с 24 (11) на 25 (12) октября там же, у Барановичей. Приобретенный дорогой ценой боевой опыт помог в ее подготовке. Несколько ночей кряду к передовой линии окопов подвозились газовые баллоны и пиротехника для имитации газопуска клубами белого дыма. В ближнем тылу были организованы медицинские пункты, запасены медикаменты, кислородные подушки, даже заварены чай и кофе с коньяком для отравившихся. Ожидание подходящего направления ветра заняло 13 дней. Оно продержалось от силы пару часов, но этого хватило. На сей раз противник был застигнут врасплох, беспорядочно стрелял в темноту и редко отбрехивался артиллерийским огнем. Тем временем первая волна газов сменилась второй, та еще через полчаса — третьей. Заодно позиции немцев стали обстреливаться газовыми снарядами. Русские квитались за все!

Эта атака не сказалась на линии фронта: свыше двадцати рядов проволочных заграждений перед немецкими позициями были слишком серьезным препятствием. Однако неприятель понес немалые потери в живой силе. Без жертв среди русских войск тоже не обошлось, хотя в этот раз их было меньше: один умерший и 68 отравившихся нижних чинов. Ход вновь перешел к немцам, и 27 октября (9 ноября) на Скробовской позиции к северу от Барановичей они применили огнеметы.

Упомянутые еще в памятниках истории Средневековья, они на рубеже XIX–XX столетий занимали умы военных инженеров как в России, так и в Германии. Причем у Российской империи были все шансы выйти в этом негласном соревновании вперед, да еще и благодаря офицеру-немцу: капитан Русской императорской армии М. А. фон Зигерн-Корн начал работу над проектом огнемета в 1895 году. В течение следующих двух лет он рапортовал в Главное инженерное управление Военного министерства о своем начинании, испрашивая помощи деньгами. ГИУ сперва расщедрилось на 300 рублей против необходимых 5000, в 1898 году отпустило фон Зигерн-Корну еще 200. В ноябре 1900-го на рассмотрение Инженерного комитета был наконец представлен «Проект огневой преграды штурму…». Да, огнемет виделся изобретателю средством прежде всего обороны долговременных укреплений. «В каменном контрэскарпе, на некотором расстоянии от подошвы его, имеется ряд форсунок (пульверизаторов), дающих каждая длинное и широкое в конце, плоское (веерообразное) пламя… Пульверизация керосина производится посредством сжатого воздуха. Воспламенение пульверизированной струи керосина производится в каждой форсунке электрическим зажигателем. <…>…Перед штурмующим неприятелем мгновенно (в буквальном смысле) появится физически непреодолимая преграда в виде огненной стены с температурой сваривания железа», — писал фон Зигерн-Корн[618]. ГИУ расценило его предложение недостаточно проработанным и чересчур накладным: оснащение «огневой преградой» одного-единственного крепостного форта, согласно расчетам автора, обошлось бы в 16 550 рублей. Вызывал вопросы ряд конструктивных особенностей проекта, от трубопровода до устройства нагнетания горючей смеси. Вскоре фон Зигерн-Корн отбыл в командировку в Трансвааль, а после окончания англо-бурской войны доводить свое изобретение до ума не стал.

Огнеметы в действии на Западном фронте Великой войны

Зато подданный Германской империи Рихард Фидлер, запатентовав в 1901 году первое огнеметательное устройство, не сворачивал с намеченного пути и четыре года спустя представил прусским военным инженерам действующую модель огнемета. В 1908 году были испытаны уже два типа «фламменверферов»: Kleif (малый) и Grof (большой). Ранцевый огнемет Kleif состоял из резервуара для огнесмеси в нижней и баллона со сжатым газом в верхней части единого цилиндрического корпуса. Сверху на нем располагался манометр и клапан для закачивания газа, укрытые откидным колпаком; горючая жидкость доливалась в резервуар через отверстие в левой части корпуса. Снизу справа же находилась выпускная трубка, к которой крепился полутораметровый резиновый шланг с латунным, а позднее — стальным брандспойтом. Последний оснащался клапаном и воспламенителем для поджигания выбрасываемой струи горючей жидкости. Масса полностью готового к бою огнемета достигала 37 килограммов, а огнесмеси в нем хватало для 23 кратких, не дольше секунды, пусков или бесперебойного окатывания противника пламенем в течение 25 секунд. Ёмкость тяжелого огнемета Grof составляла 100 литров горючей жидкости, масса — 135 килограммов, так что перемещать его снаряженным солдаты могли разве что вдвоем. Длина шланга этого жуткого аппарата равнялась минимум 5 метрам, хотя могла составлять и три десятка. Длина выброса струи достигала 40 метров, обеспечивая ей дугу, а огнеметчику — возможность поразить противника, находящегося в укрытии[619].

Параллельно еще один германский офицер, Бернхардт Реддеман, работал над воплощением своей идеи: использования пожарных насосов для поливания врага горючим. Конструкция Реддемана под большим секретом использовалась в военных маневрах в Позене в сентябре 1907 года. Однако об этом стало быстро известно русской военной разведке — маневры в своем отчете подробно описал капитан Свечин (да-да, тот самый Свечин, в будущем — «генерал от критики», выдающийся военный ученый). Предупрежден — значит, вооружен, но ничто не помешало Фидлеру и Реддеману познакомиться и трудиться вместе до начала Великой войны.

Более того, в марте 1909 года Фидлер приезжал в Россию и демонстрировал верхушке ГИУ три типа своего детища, различавшиеся габаритами и дальностью струеметания. Инженер-генерал Вернандер определил огнемет Kleif «как вполне непригодный на войне, по крайней мере в настоящем его несовершенном виде»[620]. В 1910 году уже сам начальник Главного инженерного управления генерал-лейтенант К. И. Величко вместе с военным атташе в Германии генерал-майором А. А. Михельсоном приехали к Фидлеру в гости — оценить доработанные огнеметы в действии. Но даже после этого военное ведомство заняло выжидательную позицию, гадая: примет ли германская армия детище Фидлера на вооружение или нет? А когда в апреле 1911-го сподобилось одобрить выдачу бюро Фидлера привилегии, это уже не было ему интересно. Год спустя в Германии начался серийный выпуск огнеметов.

Они применялись в бою с начала кампании 1914 года, в январе 1915-го Реддеман возглавил особый Огнеметный дивизион. В нем на офицерских и унтер-офицерских должностях служили лично отобранные командиром пожарные из Позена и Лейпцига, бывшие с огнем на «ты». Стали появляться и другие огнеметные части, грозным оружием был усилен батальон Рора — первое штурмовое подразделение кайзеровской армии. Огнеметчики жгли и испепеляли во всех основных сражениях на Западном фронте Великой войны, включая Верден. К осени 1916-го Реддеман командовал полновесным полком, отмеченным шевроном с «адамовой головой» (черепом со скрещенными костями) и тогда же переброшенным на Русский фронт.

Интересно, что русским войскам довелось испытать на себе действие огнеметов еще весной 1915 года в бою за гору Маковка в Карпатах. Там части 78-й пехотной дивизии генерал-майора В. А. Альфтана сражались с австрийским ландвером, мадьярским ландштурмом и куренями легиона Украинских сечевых стрельцов в составе австровенгерской армии. Серия русских атак на высоту 958 с 15 (28) апреля по 21 апреля (4 мая), кровопролитных для обеих сторон, в итоге увенчалась успехом. Увы, эта заслуженная победа оказалась локальной и не могла сколь-либо заметно повлиять на обстановку на Юго-Западном фронте — ведь 19 апреля (2 мая) 1915-го начался тяжелейшей для Русской армии Горлицкий прорыв. Однако она тем более впечатляет, что отлично укрепленную позицию обороняли оснащенные огнеметами неприятельские части: «Австрийцы широко применяли разрывные пули и обливали атакующих горящим бензином из особых аппаратов»[621]. После взятия Маковки эти аппараты стали трофеями русских войск, но все же полтора года спустя их ждало еще более тяжкое испытание[622].

«Против закона Божьего и человеческого».

Фото германского огнемета, опубликованное в журнале «Нива» в 1916 году

Немцы сделали ставку на огнеметчиков в многомесячной позиционной борьбе за утраченный «Фердинандов нос». Лесной массив западнее Скробова в русских штабах прозвали так ввиду его сходства с длинным носом болгарского царя Фердинанда I.

Реддеман готовился выступить во всеоружии. Он лично поучаствовал в воздушной разведке местности, распорядился выстроить подобие участка русской обороны для репетиций атаки. От первой линии германских траншей вперед велись подземные галереи: в них должны были находиться дальнобойные огнеметы Grof, способные выжигать защитников прямо на позициях. 18 штурмовых групп, вооруженных до зубов, при 12 ранцевых огнеметах в каждой, для поддержки гранатометчиков и регулярной пехоты… У воинов 55-й пехотной дивизии попросту не было шансов устоять.

Вечером 26 октября (8 ноября) нижними чинами 14-й роты 217-го пехотного Ковровского полка был взят в плен немецкий перебежчик, сообщивший русским о готовящемся штурме. Темным следующим утром германская артиллерия начала обстрел газовыми снарядами, полчаса спустя к канонаде присоединились и крупные калибры. Четверть суток кряду «чемоданы» буквально перепахивали Скробовскую позицию. В полдень к ней выдвинулись первые неприятельские разведгруппы, но отошли обратно, понеся потери. Следующие несколько попыток разведки боем тоже отбивались огнем защитников. Туда, где штурмовикам удалось прорваться на первую линию русских окопов, спешно отправлялись резервы. К 14 часам сила артобстрела достигла апогея, противник подорвал минные горны в проложенных загодя галереях, и в атаку на практически разрушенные позиции с горсткой защитников пошли огнеметчики.

Огнеметная атака. Фотография датирована 27 октября (9 ноября) 1916 года. Возможно, на ней запечатлен именно бой за Скробовскую позицию

«Огнеметы производили потрясающее впечатление: загоралось все — люди, окопы, бревна. Немцы безжалостно поливали огнем даже раненых…» — так журнал военных действий 55-й пехотной дивизии описывает воцарившийся ад. Начальник дивизии полковник С. В. Цейль от бедности резервов бросил по две роты с пулеметами на левый и правый фланги. Русские солдаты отчаянно бросались в штыковую атаку на людей Реддемана, сгорая факелами на бегу. Прорвавшим оборону по фронту и обошедшим ее слева немцам оставалось добить правый фланг. Огневой молот сотрясал землю, большая часть пулеметов у защитников была сломана или погребена под слоем грязи. Они отбивались ручными гранатами, устроив аутодафе не одному огнеметчику, но силы уже были слишком неравны. К правому флангу поспешил батальон резерва, чтобы дать защищавшим его возможность отойти за Скробовский ручей. Ковровский и 218-й Горбатовский пехотные полки на двоих потеряли в тот день чуть менее пяти тысяч человек. Большинство раненых солдат остались на поле боя, числясь пропавшими без вести, но их удел, скорее всего, был печален…

Вот еще несколько свидетельств того страшного боя из журналов военных действий русских полков: «Оставшиеся в батальоне 80–90 человек упорно оборонялись от ворвавшегося противника, и только тогда, когда патроны были расстреляны (а у офицеров даже револьверные) и немцы стали обливать горючей жидкостью, горсть людей 4-го батальона отступила, пробиваясь штыками и отстреливаясь из попорченных снарядами и засыпанных песком винтовок…».

«Немцы… пошли в атаку с большими огнеметами, имеющими толстые рукава, переносимые 8-ю человеками и, выпуская струю пламени на 60 шагов, быстро подожгли все деревянные остатки в наших окопах… И окопы оказались в огне. <…> Сила пламени была настолько велика, что шинели у людей воспламенились и патроны в нагрудных патронташах взрывались»[623].

В Русской императорской армии развитие огнеметного вооружения шло с промедлением, которое могло быть тысячам смертей подобно: до весны 1916 года не было ни собственных огнеметов, ни подразделений или частей для их боевого применения. Лед тронулся после запроса, поступившего из ГУГШ в Запасную химическую роту. Интересно, что особые надежды здесь возлагались на бывших военнопленных — Константина Карагодина и Степана Ворону, прапорщиков 4-го Туркестанского и 34-го Сибирского стрелковых полков соответственно: бежав из плена в Англию, они успели обучиться обращению с британскими огнеметами. К середине лета сами инструкторы привезли их с собой вместе с защитными костюмами, хотя русские предпочли более надежные кожаные и брезентовые балахоны собственного производства. 16 (29) июля 1916 года был утвержден временный штат огнеметного отделения, вскоре заметно измененный, — начальник команды в чине не выше штабс-капитана, 5 ефрейторов, 21 рядовой, 4 нестроевых и пара обозных лошадей. Укомплектованные дюжиной ранцевых огнеметов, команды должны были находиться в составе каждой дивизии. 23 октября (5 ноября) их штат был утвержден ГУГШ. Поскольку английские военные прибыли в Запасную химическую роту со стационарными огнеметами собственной разработки (о них будет сказано далее), то осенью началось формирование трех тяжелых огнеметных батарей: в составе 6 офицеров, 105 строевых и 85 нестроевых нижних чинов, 12 верховых и 134 обозных лошадей при 62 повозках, по три огнемета системы Винсента в каждой батарее. Они должны были находиться в подчинении инспектора артиллерии армии, которой придавались. Батареям надлежало находиться на наиболее угрожаемых участках фронтов, а по причине заведомой громоздкости ничего другого и не оставалось.

Разработка собственного огнеметного вооружения была поручена заведующему лабораторией Николаевской инженерной академии химику А. И. Горбову — к слову, присутствовавшему на испытаниях огнеметов Фидлера в марте 1909 года. К началу осени 1915-го были изготовлены два десятка опытных образцов и компрессор для нагнетания воздуха в баллонах. Заказ мог составить 1100 экземпляров, но в том же году этого не произошло по сугубо бюрократической причине: ГАУ и ГВТУ не удавалось поделить между собой эту сферу деятельности. Затем разработка и испытания продолжились, а всего летом 1916 года в Запасную химическую роту поступило 204 «огнеметателя действительного статского советника Горбова». Баллон метровой высоты с бутылью со сжатым воздухом наполнялся смесью бензина и керосина в пропорции 1:1, оснащался шлангом и брандспойтом с воспламенителем — пропитанным бензином клочком ваты или пакли. Масса этого ранцевого огнемета достигала приблизительно двух пудов (32,76 килограмма), дальность действия не превышала 21 метра в ветреную погоду. Практика показала, что детище Горбова могло быть полезным разве что в учебных целях, да и то лишь если удлинить шланг и сделать воспламенитель автоматическим.

Летом 1915 года к военному ведомству России обратился с предложением огнемета собственной конструкции… австрийский подданный инженер Товарницкий. Им был взят за основу огнемет, применявшийся в австро-венгерской армии. Получился 12-литровый резервуар с краном в крышке, к которому крепился резиновый шланг, и брандспойт, оснащенный деревянной рукоятью и зажигалкой. Состав огнесмеси (по 20 долей бензина с керосином и целых 60 долей нефти) был призван увеличить массу жидкости, а значит — и дальности струи. Даже в неиспользуемом резервуаре требовалось ежесуточно доводить давление до 12 атмосфер. Процесс же приготовления огнеметчика к наступательному бою и вовсе исключал спонтанность применения аппаратов Товарницкого — как, впрочем, и любых других. Главными претензиями к огнеметам австрийского инженера стали малая дальность — 21 метр, как и у огнеметателей Горбова, ненадежность шланга и отсутствие возможности прекратить огонь в любой момент. К окончанию 1916 года количество произведенных ранцевых огнеметов Товарницкого не превышало 135 экземпляров. Он же спроектировал тяжелый траншейный огнемет емкостью 195 литров, но и там дистанция действия равнялась максимум 32 метрам по ветру, а в атаке этот аналог Grof был бесполезен[624].

Наибольшие дальность струи пламени и площадь поражения (64 метра по ветру и 61 квадратных метр соответственно) демонстрировали на испытаниях британские батарейные огнеметы системы Винсента. Правда, их конструкция была довольно ненадежной в обращении — даже у самих англичан происходили трагические инциденты с гибелью до полусотни человек от взрыва, а батареи являлись уязвимыми для артиллерийского огня врага. Французская армия не закупала этих огнеметов, в метрополии они использовались сугубо в учебных целях, так что предложение союзников продать их России походило на попытку сбагрить их. Помимо этого, интересная конструкция огнемета была предложена инженерами Странденом, Поварниным и Столицей летом 1916 года — фугасный поршневой огнемет, известный как СПС. В нем горючая жидкость выбрасывалась из цилиндрического корпуса потоком пороховых газов после взрыва выбрасывающего патрона. Схожий принцип действия применяется в огнеметах и по сию пору, а столетием ранее фугасные огнеметы предполагалось задействовать в обороне, размещая на позициях в несколько линий. Однако на поля сражений Первой мировой они опоздали[625].

Разработка и испытания вышеперечисленных аппаратов шли параллельно с творчеством энтузиастов. Например, 3 (16) августа генерал-инспектор по инженерной части ГВТУ докладывал управляющему Военным министерством о записке потомственного почетного гражданина Кишинева Пронина, который предлагал принципиально новый способ обороны крепостей. Поклонники стимпанка наверняка оценят: «Пар как сила, когда-то изменил весь строй мирового обихода и как реальная сила постепенно завоевал себе применение во всех видах, но эта гигантская сила до сего дня неиспользована как оборонительная при штурмах неприятелем крепостей или укрепленных позиций»[626]. Суть проекта напоминала идею фон Зигерн-Корна и заключалась в прокладке в районе крепости разветвленной подземной сети паропроводов, которые на подступах к ней выводились бы на поверхность. По этим трубам из мощных паровых котлов в крепостных потернах на участке атаки противника должен был подаваться сжатый пар, и не только пар: «Таже сеть без изменения может быть обращена в нефте провод с добавлением нескольких электрических проводов к радиусам сети для воспламенения пульвилизирующей нефти, которая пожеланию управляющего сетью будет воспламеняться на пространстве по его усмотрению… Ведь это получится гиганский вулканический пульвилизатор, на територии которого не может остаться в живых ни кая вражья армия»[627]. Изобретатель осознавал стоимость своего проекта — только изготовление труб (без их прокладки) он оценил в 20 млн рублей. Технический комитет признал предложение Пронина не имеющим практического значения. Однако на его фоне уже не столь впечатляющим выглядит детище Второй мировой — стационарный зенитный огнемет, который был сконструирован и испытан директоратом по развитию разнообразного оружия британского Адмиралтейства в 1941 году и давал факел высотой до 100 футов (30,5 метров).

Конечно, не все военно-технические предложения были столь же масштабными. Изобретатели поскромнее ставили огнеметы на колесный ход. 19 июня (2 июля) 1915 года полицейский надзиратель из Александровска, что в Запорожье, Ф. Конюхов представил управляющему Военным министерством записку, в которой предлагал оснастить бронеавтомобиль в качестве огнеметного вооружения оборудованием для тушения пожаров — по сути, повторил идею Редеманна независимо от него. Применение такой машины виделось изобретателю следующим образом: «Когда неприятель атакует наши окопы или другую какую-либо укрепленную позицию, допустив его на расстояние 40–50 шагов, автомобиль, скрытый в окопах, из машины всеми рукавами начинает поливать бензином атакующего неприятеля, в тот же момент солдаты из окопов воспламеняют струю бензина особыми факелами (палочка с тяжелым наконечником вроде гайки с паклей, пропитанной керосином или бензином), выбрасываемыми в направлении струи»[628].

У П. Г. Соловьева получилось жестокая противоугонная система: соединенная с бензобаком перфорированная трубка вдоль кузова автомобиля. Если неприятель окружит его, то «при нагнетании насосом воздуха в бензиновый резервуар, бензин будет вырываться тонкими струйками через дырочки в трубке и, будучи зажжен, образует вокруг автомобиля огненную стену, защищающую автомобиль от захвата»[629]. Военные инженеры отказали Соловьеву в реализации его идеи: она не только грозила оставить авто без топлива, но и была опасна для самих обороняющихся.

Основной задачей огнеметчиков являлось подавление огневых точек противника, в ближнем бою такое оружие становилось скорее бесполезным. Однако жителю Петрограда Л. С. Окраинцу пришла в голову идея исправить эту ситуацию. 9 (22) июня 1915 года он направил в Технический комитет свой проект «огневой пики», позволявшей оператору огнемета участвовать в рукопашных схватках. Правда, прибор Окраинца на основе ранцевого огнемета распылял горящий керосин на слишком небольшое расстояние и при встречном ветре становился опасным для самого огнеметчика[630].

Эскиз «Огневой пики» Л. С. Окраинца

Члены Технического комитета в буквальном смысле не успели дать экспертную оценку этой идее, когда день спустя ими был получен еще один проект вооружения, основанного на принципе метания жидкостей, — только не горючей смеси, а воды. Его авторы, инженеры В. Л. Мармер и Р. Львович, предлагали генераторную установку, состоящую из двигателя внутреннего сгорания и динамо-машины высокого или же обычного напряжения с трансформатором. Один полюс должен был заземляться через регулируемое сопротивление, другой отводился в резервуар с водой. Последний обеспечивался изоляцией, как и специальный брандспойт для поливания солдат противника. Кстати, в 1915 году ГВТУ рассмотрело еще два аналогичных проекта. Вывод по каждому из них был примерно одинаков: «Применение подобного способа поражения неприятеля… ограничено, и [на]носимый им вред мал по сравнению с затратами, потребными на его осуществление; устройство приборов сложно, а применяемые ныне способы поражения неприятеля гораздо более действительны»[631]. Хотя по меньшей мере один пример боевого применения воды известен и в новейшей истории: 6 октября 1973 года египетские войска успешно использовали водометы для размывания израильских противотанковых насыпей «линии Бар-Лева» на берегу Суэцкого канала[632].

В 1915-м средствами поражения виделись не только огонь и вода. 14 (27) июля этого года русский подданный чех Иосиф Кочи, проживавший в Ставропольской губернии, направил в ГВТУ проект выведения из строя войск врага при помощи… клея. По замыслу изобретателя, специальный клей, не подверженный высыханию и растворению водой, выбрасываясь в больших объемах из пульверизаторов на обширные расстояния, должен был склеивать и парализовать живую силу неприятеля в окопах и во время атак. Кочи писал с чешским акцентом: «Враг был бы лишен почти всего движения. Представляю себе, что клей в роде пыли или пару везде бы проник.

И в глаза, уши, нос, рот; вся одежда, руки, оружие, все было бы покрыто слоем, на котором все приклейвалося бы. Не могу тогда помыслить, чтоб можно было работать с ружьем и пулеметом, или даже с орудием так, как в настоящее время. Мне кажеться, что в скором времени, бессылние боротся с утомляющей стихией, сдавалис бы в плен целие баталионы…»[633]. В письме не содержалось никаких предложений по реализации идеи, и Технический комитет счел его не имеющим практического применения. Как здесь не вспомнить изображенный американским писателем Джозефом Хеллером в сатирическом романе «Уловка-22» ужас пилотов-союзников в годы Второй мировой войны перед 344-мм «клеевой пушкой Лепажа», склеивающей в воздухе целое звено самолетов?[634]

Туман новых войн

В распоряжении историков нет достоверных сведений о применении русскими войсками огнеметов в наступательном бою. Химические атаки на Русском фронте Великой войны с конца 1916 года тоже практически прекратились — не в последнюю очередь благодаря распространению противогазов в действующей армии, хотя применение химических боеприпасов продолжалось. «Вчера было у герман Рождество, и наши усиленно бросали ему гостинцы — рождественские подарки — снаряды, да еще удушливые, поздравляли с праздничком…» — писал в дневнике прапорщик 405-го пехотного Льговского полка К. В. Ананьев[635].

Применение БОВ возобновилось на полях сражений следующей, Гражданской войны. Химическое оружие имелось у всего ее цветового спектра — ведь производство продолжалось, и на складах ждали своего часа… сказать, что тонны отравляющих веществ, — значит, не сказать ничего. По выявленным историком В. В. Глазковым в архивных источниках данным, вплоть до начала 1917 года в Российской империи было произведено 22 812 пудов (373,6 тонны) сернистых соединений, 23 729 пудов (388,7 тонны) хлорпикрина, 5589 пудов (91,6 тонны) хлористого сульфурила, 5391 пуд (88,3 тонны) фосгена, 6278 пудов (102,8 тонны) «хлористого мышьяка с цианом», 246 пудов (4 тонны) «жидкости X», то есть чистого циана, и 29 пудов (0,48 тонны) «жидкости К» с секретным составом[636].

ГУГШ удерживало нормы ежедневной выработки только хлора на одном уровне. Как отмечал генерал Ипатьев, люди надрывались ради выполнения этих норм, даже когда в этом не было острой необходимости[637]. И у немцев, и у интервентов с собой тоже имелось химическое оружие. В итоге, когда летом 1918 года в Киеве взорвался склад боеприпасов, оккупационные войска перемещались по городу в противогазах. Тогда же химические гранаты, снаряды и шрапнели рвались на Урале, красные матросы обстреливали удушливыми снарядами казачьи станицы у Ростова, в ноябре 1-я Латышская артбригада отбивалась ими от казаков под Новохоперском. Во время Орловско-Кромского сражения БОВ применялись с обеих сторон. «Батарея красных вела огонь по нашему взводу газовыми снарядами. Облачка розоватого дыма, однако, быстро таяли в морозном воздухе и не причиняли нам вреда», — вспоминал марковец В. А. Ларионов. Летом 1919-го химическими боеприпасами стреляли и петлюровцы, и махновцы. На Севере России боевой химией активно пользовались британские войска, заодно снабжая ею Северо-Западную армию. Там же прозвучало новое слово британских ученых в науке и технике истребления людей — адамсит, термогенераторы, распылявшие мышьяк, от которого не спасали даже противогазы. Во время обороны Царицына генералу П. Н. Врангелю предлагалось использовать иприт, но боеприпасы с ним были рассредоточены по фронту. Не обошлось без химического оружия и в ходе боев в Крыму[638].

Наверняка каждый из читателей хотя бы краем уха да слышал о применении химического оружия красноармейскими частями в ходе подавления Тамбовского крестьянского восстания в 1921 году, равно как и о приказе руководившего подавлением М. И. Тухачевского: «Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов». Между тем, когда добросовестным изучением данного сюжета занялся профессиональный химик, то на поверку оказалось, что штаб Тухачевского сперва крепко сомневался, а стоит ли оно того? Не пострадает ли мирное население от газобаллонных атак? Не падет ли скотина, наконец? Затем дожидались от ГАУ Красной армии подвоза баллонов с БОВ, доставленных аккурат к середине лета. Прибывшая под Тамбов химическая рота состояла из необученных солдат, частью — тамбовских же крестьян. И устроенное для них 27 июля окуривание, на которое ушла пара баллонов хлора, стало единственным случаем газопуска за все время Антоновского мятежа. Стрельба газовыми снарядами же велась, но разрозненно и неумело, в духе минувшей Гражданской войны и с околонулевым результатом: в одном из случаев 2 августа 1921 года красные курсанты обнаружили в зоне поражения лишь трех переживших обстрел лошадей. Химическое оружие куда сильнее напугало повстанцев, нежели нанесло им действительный ущерб[639]. Под этим-то впечатлением находились до последнего времени и продолжают находиться очень многие любители истории и сгущения и без того темных ее красок.

В СССР развитие химической промышленности, и в том числе — вооружений продолжилось, причем у истоков стояли в том числе Ипатьев и Зелинский. ОСОАВИАХИМ ведал готовностью советских граждан к обороне, и подпольный миллионер Корейко неспроста улизнул в противогазе от Остапа Бендера в ходе маневров в Черноморске.

Не канули в небытие и огнеметы. В 1934 году сотрудники научнотехнического отдела Военно-химической академии РККА провели обширное исследование проблематики струеметания, разработав теоретическую часть вплоть до составления уравнений полета струи и организовав ряд экспериментов. Основой для их труда послужил именно опыт Первой мировой — правда, толкуемый пренебрежительно: «Союзные армии войны 1914–1918 года, в том числе и царская Россия, создавали огнеметные системы, пользуясь экспериментальными данными или добросовестно копируя системы пр[отивни]ка, не заботясь о глубокой разработке основ струеметания»[640]. На вооружении РККА стояли и «химические», то есть огнеметные танки, и ампулометы, в годы Великой Отечественной забрасывавшие гитлеровцев ампулами с огнесмесью. Советское военно-политическое руководство и военные на местах ожидали применения врагом химического оружия. Буквально на второй день войны начальник штаба 23-й армии полковник Н. В. Городецкий строжайше запретил применять БОВ в бою и даже выдавать индивидуальные средства защиты от него: противнику нельзя было давать повода для ответного шага[641]. Союзники СССР по антигитлеровской коалиции опасались химических атак ничуть не меньше. Неспроста в ходе боевых действий в Нормандии на исходе июля 1944 года 3-я бронетанковая дивизия армии США была охвачена паникой, когда из бочки с хлорной известью потянуло хлором. Офицер-связист Белтон Янгблад Купер вспоминал, что испуг охватил и деморализовал без малого всю 1-ю армию, после чего командующий ею генерал Омар Брэдли отдал легендарный приказ: «Ввиду событий предыдущего вечера я заключаю, что даже реальная газовая атака со стороны немцев принесла бы меньше урона нашим войскам, нежели вызванная газовой тревогой паника. Посему вам приказано довести до сведения всего личного состава, что с сего момента газовую тревогу поднимать категорически запрещается даже в случае действительной газовой атаки. Трещотки и прочие сигналы газовой тревоги следует собрать. <…> Каждый солдат обязан застрелить на месте любого, кто пытается поднять газовую тревогу, вне зависимости от обстоятельств»[642].

Даже в блокадном Ленинграде ученые трудились не покладая рук над способами надежной защиты от этой угрозы. Там же продолжал биться и пульс военного изобретательства. Большинство предложений направлялось в НИИ-49, созданный на основе оставшейся в Ленинграде части Остехбюро при научно-техническом отделе ВСНХ. Среди них, отложившихся в архивах, встречаются поразительные идеи. Например, 13 февраля 1942 года старший инженер НИИ-49 П. Н. Глухов представил главному инженеру свое изобретение: «Морозный снаряд для создания низкой температуры». Идея Глухова заключалась в кратковременном значительном понижении температуры среды (до -50°) на узком участке фронта, обороняемом противником. Оно должно было служить подготовке прорыва частями Красной армии. «Создание искусственно в течение короткого времени такой низкой температуры на укрепленной оборонительной полосе врага выведет из строя его огневые средства, обычно отказывающие при работе при столь низкой температуре, выведет из строя, обморозит живую силу врага, т. к. морозный воздух, проникая в щели и блиндажи, обморозит живую силу врага, окажется для немцев более губительным и действительным, чем осколки снарядов, подавит врага психически и деморализует», — писал Глухов[643]. Техническая сторона идеи заключалась в создании и применении снарядов со сжиженным диоксидом углерода в качестве хладореагента. Испаряясь, углекислота должна была кристаллизоваться в виде «сухого льда». Это всего лишь один из великого множества проектов, но подробный рассказ о них явно вышел бы за рамки этой книги.

…Химическое оружие осталось в памяти поколений страшным символом Первой мировой. Для переживших ее образом грядущей войны являлся образ Смерти с косой в облаке газа — эффект тем более поразительный, что число погибших в результате отравления газами составляет примерно 0,4 % от общего числа потерь человечества в 1914–1918 годах.

Вопрос же о потерях Русской армии в Великую войну слишком важен и сложен, чтобы не попытаться хотя бы кратко ответить на него.