Фронт и тыл Великой войны

Гадания на крови и порохе

Первая операция Русской императорской армии в Великую войну тоже сопровождалась солнечным затмением, как и поход князя Игоря Святославича в половецкие земли. Уникальное событие даже на фоне разгоревшейся войны, оно ожидалось огромным количеством ученых, а для обывателей в порядке ликбеза издавались специальные брошюры[360]. Конечно, действующей армии было не слишком до астрономических наблюдений, однако и без специального приказа генерала Ренненкампфа войскам 1-й армии не обошлось. Вот он: «Объявляя при этом записку редактора Русского астрономического календаря Действительного Статского Советника Щербакова о затмении солнца 8 августа на театре военных действий, предписываю:

1) Ознакомить с ней всех чинов армии.

2) Обратить внимание, что померкшее солнце в момент полного затмения будет на юго-западе, как раз над станом и землей врага»[361].

Палаточный лагерь для наблюдения за солнечным затмением. Где-то в Крыму, 1914 год

Над пунктом 2 приказа сегодня можно посмеиваться сколько угодно, но он скорее повод призадуматься. Отнюдь не темный крестьянин, а молодой пехотный офицер, подпоручик Я. Е. Мартышевский — и тот был впечатлен затмением, признаваясь в мемуарах: «Когда светлый радостный день вдруг быстро сменяется какими-то неестественными сумерками… Вашу душу наполняет жуткое чувство, какой-то суеверный страх. Народная мудрость, отражающая в себе, как в зеркале, истинные мысли и чувства большинства людей, недаром приписывает таким явлением особое значение; она, эта мудрость, называет их знамением небесным, которое предвещает роду человеческому грядущие бедствия…»[362]. В конце июня 1914-го немалая часть мобилизованных в ряды Русской императорской армии носителей этой мудрости вместо мирной страды приступила к военной: «Словно вся Россия стала одним хозяйством, приспело время жатвы, и все, взяв серпы, пошли жать»[363]. Крестьянское мировоззрение хранило и взращивало поверья десятилетиями, если не веками. Они могли служить одновременно заветами прошлого, символами испытанного временем верного уклада жизни, опорой в настоящем и ориентирами в будущем. И становились особенно востребованы на войне, внутри страшного кровеворота, когда душе так нужно ждать, надеяться и верить в чудо. Прежде это не всегда воплощалось в жизнь удачно: добившись канонизации Серафима Саровского незадолго до начала Русско-японской войны, Николай II распорядился благословлять его иконой солдат, отправлявшихся на Восток. Император действовал сугубо из лучших побуждений, однако фронтовики были смущены и разочарованы образом нового святого[364]. В Новгороде во время проводов войск на фронт в августе 1914 года солдат тоже благословляли образом, причем планировавшуюся изначально икону святого Архистратига Михаила специально заменили на Знамение Пресвятой Богородицы — чудотворную святыню, по преданию, спасшую в 1170 году новгородцев от осады дружинами князя Андрея Боголюбского.

Чудо случилось. О нем стало известно 25 сентября (8 октября) 1914 года из вечернего выпуска «Биржевых ведомостей» Краткая публикация письма с фронта недельной давности гласила: «Поручик Р. пошел и вдруг видит на небе Божию Матерь с Иисусом Христом на руках, а одной рукой Она указывает на запад. Все нижние чины стоят на коленях и молятся. Он недолго смотрел на видение. Потом это видение изменилось в большой крест и исчезло…»[365]. За чудесным явлением последовало сражение под Августовым, завершившееся победой русских войск. В газете отсутствовала какая-либо привязка ко времени и месту, но разве они требуются чуду? Заметка тотчас же разлетелась по передовицам. Уже несколько дней спустя обер-прокурор Святейшего Синода В. К. Саблер обратился к и. о. протопресвитера Русской армии и флота Г. И. Шавельскому с просьбой проверить достоверность сообщения. Очевидцы вскоре отыщутся в обозе 2-го разряда лейб-гвардии Кирасирского Ея Величества Государыни Марии Федоровны полка. Выявленный период времени между видением Богоматери и началом победного наступления составил 14 дней. Тогда же в печати появились первые живописные изображения Августова чуда. Иллюстрации печатались в журналах и на открытках, в том числе по благословению церковных иерархов. Несколько из них вдова великого князя Сергея Александровича Елизавета Федоровна Романова даже отправила царевнам[366]. Прихожане брали открытки и репродукции с собой на церковные службы и просили благословить их как иконы.

Одна из множества открыток с изображением явления Августовской Божией Матери в 1914 году

Священство из разных уголков империи обращалось в Синод за разъяснениями ажиотажа вокруг истории с явлением Богородицы. Синод налагал запрет на запечатление этого сюжета на иконах до окончания расследования. Оно завершилось в 1916 году; тем не менее ряд списков Августовской иконы Божией Матери распространился по всей России и даже уцелел до наших дней. С 2008 года празднование в честь этой иконы входит в официальный месяцеслов и совершается 14 сентября.

Однако люди с начала войны искали духовную поддержку не только в церквях. Уже осень 1914 года ознаменовалась невиданным всплеском разного рода гаданий, предсказаний и столоверчения. Спиритизм высмеивал еще А. П. Чехов, хотя вряд ли кто-то перечитывал его «Страшную ночь» параллельно со списками павших в газетах. Мода на мистицизм являлась приметой Серебряного века задолго до войны, но с ее началом спрос на сверхъестественное вырос десятикратно.

Кассира Государственного банка по фамилии Брут все эти треволнения уже не касались — сильно проигравшись в карты еще до начала Первой мировой, он свел счеты с жизнью. Этой трагедии оказалось достаточно для развязывания настоящей охоты за банкнотами, подписанными Брутом: его смерть будто бы наделила бумажные рубли чудодейственными свойствами[367].

Когда в августе 1914 года кадровый офицер Русской императорской армии П. С. Денисов добровольцем отправился на войну, его супруга Е. И. Герлих-Денисова отправляла из Владикавказа на фронт письмо за письмом. Практически в каждом из них женщина старалась подбодрить мужа сообщениями медиумов и бульварной прессы:

«22 августа [1914]

Екатерина — Петру

Была вчера у гадалки-персианки. Наговорила мне много, ничего плохого, говорит, что гадание вышло мне очень хорошее. Сказала, что у меня голова с пуд (т. е. много ума), что через месяц, т. е. в сентябре, закончатся неприятности. Говорит, что тебе три дороги, и мне предстоит длинная дорога, что ты получишь много денег и назначение».

<…>

«28 сентября [1914]

Екатерина — Петру

По предсказанию г[оспо]жи Табе (парижанка, которая предсказывает обыкновенно на весь год и уже не первый раз) война должна закончиться в октябре».

<…>

«21 ноября [1914]

Екатерина — Петру

В газетах было предсказание какой-то француженки, которая предвидела эту войну еще три года назад. Она предсказывает, что 4-го декабря в Германии вспыхнет бунт против Вильгельма, а 12-го декабря будет заключен мир. Как хочется верить этому, родной! Ведь тогда мы елочку проведем вместе! Да, еще говорили, что 12-го декабря Вильгельм застрелится. Бог с ними, пусть лучше одного человека не станет, чем гибнет ради его фантазии столько людей»[368].

Последнее письмо в ответ Екатерина Ильинична с детьми получат в феврале 1915 года. Денисов погибнет в бою неделю спустя. Правда, сообщение ротного фельдшера о случившемся доберется до Владикавказа только в мае.

Эта печальная история — лишь одна из множества таких же. Популярность гадалок, гипнотизеров, предсказателей и прочих ремесленников оккультного цеха в Первую мировую превысила все мыслимые пределы, в том числе терпения властей. 9 (22) января 1915 года гадания по руке и на картах попали под запрет. В феврале товарищ министра внутренних дел разослал губернаторам циркуляры с просьбой воспретить бродячим шарманщикам торговлю билетами с предсказаниями о войне и мире — такая разновидность мошенничества тогда была весьма расхожей. В ряде губерний власти наложили вето и на распространение «пророчеств» в печати[369].

Однако осенью 1916 года, невзирая на прессинг шарлатанов со стороны властей, прошел военную цензуру и был напечатан в Харькове сборник предсказаний. Под заглавием во всю полезную площадь обложки, напоминающей афишу, теснились «сочинения известных писателей, составленных под внушением тайных сил мистических, или людей ясно понимающих жизнь политической мысли»[370]. Эта брошюра вряд ли удивила бы современных читателей, пресытившихся десятилетиями бульварного «оккультизма» на телеэкранах и газетных полосах. Однако мне сложно удержаться от цитирования некоторых пассажей вековой давности, в востребованности коих тогда сомневаться не приходится.

«Для Германии феральная цифра лет есть 15, если сосчитать цифры рядом поставленные вместе. Год 1+4+3+7=15, смерть царя Сигизмунда. Год 1+8+0+6=15 Франц II не принял короны. Год 1+9+1+4=15, объявление войны Германией. Кроме того, 17 июля Германия согласилась объявить войну, а 21 июля Германия развила наступление. Годовая цифра 15 — упадок, а 17 и 21 дни июля — несчастные. Значит так: Германии судьба определила в переживаемых великих событиях конец существования»[371]. Что тут скажешь… Логично!

«Германия оскорбляет народы и человечество. Будущая война обязательно должна быть против Германии. Австрия будет союзницей Германии. Россия, Франция, Англия, Италия, Бельгия и другие народы коалиции воевать будут против Германии и Австрии. Европейская война будет такая, какой мир еще не видел», — констатирует неизвестный автор с отсылкой читателей к книге Винценты Лютославского 1910 года[372]. Подобных «пророчеств» в ее тексте, разумеется, нет — в нем есть прогнозы. В этой связи нелишним будет вспомнить еще одного уроженца Царства Польского — И. С. Блиоха, автора нашумевшего многотомника «Будущая война и ее экономические последствия». Вот уж где прогнозы могли бы сойти и за пророчества — до того ясно автору или, по другой версии, авторам из XIX века виделась будущая Великая война. Впрочем, и они оказались современникам не впрок. Но вернусь к заветной брошюре.

«Знаменитая французская предсказательница определяет год 1916 “черно-красным годом”. Погибнет “Зловещий старец” Франц-Иосиф, а следом за ним, может быть, сойдет в могилу и “современный Нерон” Вильгельм. Он падет от руки германца или же будет мучиться медленной тяжкой агонией. Детей Гогенцоллерна всех, за исключением одного, ждет страшная участь» — эти предсказания приписываются «mme де Thebes». Герлих-Денисова передавала мужу на фронт именно ее «пророчество» об окончании войны в октябре 1914 года. Мадам де Таб (настоящее имя — Анна-Виктория Савиньи) действительно была незаурядной женщиной, популярной в высшем свете довоенной Европы. Правда, смерть в 1916-м настигла не только дряхлого императора Франца-Иосифа, но и саму предсказательницу.

Если запретительные меры худо-бедно, но работали в тылу, их действие рассеивалось в прифронтовой полосе. Парадокс заключался в том, что преградой на пути самих суеверий передовая не была. Земля полнилась предрассудками и слухами, и их осмос через мембрану фронта постоянно продолжался.

Офицеры на позициях не меньше дам в мирной России проникались слепой верой в магию чисел, и любые случайные совпадения лишь укрепляли ее. «Для убитого недавно подпоручика Б. В. Лопухина фаталистическим числом оказалось число 8. Выступив в поход с полком младшим офицером 8-й роты, участвуя в ряде славных боев железной бригады, Б. В. был ранен 8 ноября 1914 г. Вернувшись снова в свой полк, находившийся в составе 8-го корпуса VIII армии, принял на законном основании 8-ю роту. Приехав в полк 28 февраля, он был убит пулей в сердце через 8 дней, а именно — 8 марта», — иллюстрировала этот феномен газета «Баку» в апреле 1915 года[373].

Фатализм был свойственен людям на войне еще до М. Ю. Лермонтова в пору его службы на Кавказе, да и столетие спустя в этом смысле ничего не изменилось. Доктор исторических наук Е. С. Сенявская в своих трудах описывала военного, поставившего жизнь на карту: «Вот, если эту карту убьют — и меня завтра убьют». Карта не подвела игрока за столом, но обманула его — через несколько часов офицер был сражен пулей. Порой неотправленные письма вверялись однополчанам точно завещания, а смерть в бою доводила дело до скорбного конца.

Наконец, ошибки писаря было достаточно для попадания живых и здоровых чинов Русской императорской армии в списки убитых[374].

Силуэты войны: «В Восточной Пруссии такое количество зайцев, что ежедневно перебегают дорогу штуки 3–5, а то и больше: считать это за какую-либо примету невозможно. И при удаче, и при неудаче все равно перебегают!»

Опровержение подобных слухов из первых уст — казалось бы, что может быть проще? На деле глазам своим не всегда верили даже насмотревшиеся на смерть солдаты. Офицер И. А. Эйхенбаум, считавшийся павшим, вспоминал впоследствии: «Делая свой утренний обход, я… встречал обалдевших людей. <…> Взял одного в переделку.

— Ты чего бормочешься, как бабка в курятнике?

— Свят… свят… рассыпься… пропади… — глянул тот мимо моего плеча.

— Я тебе так всыплю, что сам рассыплешься, — не выдержал я и тряхнул его за плечо.

— Пошто вы меня трогаете, ваше высокоблагородь, — завопил тот, — ведь вы — мертвые!

— …Да ведь я живой! Сами видите…

— А кто вас знает… Может, вы, ваше высокоблагородие, еще с того свету какую проверку делаете…

<…>

Полковой батюшка отец Павел встретил меня радостно и смущенно.

— А я о тебе панихиду отслужил, думал, что преставился тогда…

— Ну, ничего… При таком воскресеньи, отслужи, батя, молебен воскресения.

— Обязательно, обязательно»[375].

Житейская логика норовит объяснить бытовавшие в толще армии суеверия элементарной неграмотностью большинства солдат. Однако такое объяснение было бы не только чересчур простым, но и спекулятивным. Во-первых, сколь угодно блестящее образование и сегодня никому не гарантирует иммунитета от предрассудков. Во-вторых, данные о грамотности новобранцев, собранные МВД за несколько предвоенных лет, показывают — число не владеющих даже чтением и письмом солдат было значительным, но не достигало и половины от общей массы новобранцев и постепенно снижалось:

На большем отрезке времени прослеживаемая в таблице тенденция является еще более наглядной: сокращение процента неграмотных среди принятых на военную службу мужчин с 78,6 % в 1874 году до 32,2 % в 1913-м[377]. Частный случай — 85,9 % владеющих грамотой призывников в Калужской губернии в 1914–1915 годах и 81 % грамотных военнослужащих калужского гарнизона в 1917-м[378] — служит примером высокой степени образованности новобранцев, но не выглядит чем-то невероятным.

Естественно, эта статистика не полна, поскольку исключает из расчета женщин и всех мужчин непризывного возраста, от детей до стариков. Делать на ее основании далекоидущие выводы о грамотности населения России в целом нельзя, но и речь здесь шла не о том. Возвращаясь к суевериям, выскажу предположение иного рода: не неграмотность, а подразумевавшее как минимум навык чтения и письма образование фронтовиков-крестьян могло невольно способствовать распространению предрассудков, реализуясь посредством него.

Например, у нижних чинов весьма распространены были так называемые «святые письма». Эти подражания молитвам считались верным средством уберечься от гибели, ранения, неприятельского плена и прочих горестей и бед. Традиционно в «святых письмах» подчеркивалось, что их копирование и распространение воздастся сторицей, о сокрытии же придется горько пожалеть: «Кто не будет верить этому письму, тот будет проклят отныне; а кто будет давать списывать и прочитывать письмо, то хотя бы имел столько грехов, сколько звезд на небе и в море песку или на земле травы, то все будет прощено; а кто это письмо имеет и не дает списывать, тот будет Богом наказан и изгнан из Царствия Божия»[379]. Подобные уловки сегодня иной раз встречаются в социальных сетях и спаме, докучающем интернет-пользователям в электронной почте и службах мгновенных сообщений. Столетие тому назад военная цензура старалась пресекать распространение подобных текстов, благодаря чему часть из них дошла до наших дней, отложившись в архивах. Эффекту, оказываемому этими заговорами на изнуренных войной солдат от сохи, удивляться не приходится. Вот несколько примеров «святых писем»: «Во имя отца и сына и святого Духа аминь как Христос. Я. у Р.К.Г.В.К.Н.К… Прошу во имя Бога Иисуса Христа и его крови чтобы мне невредили пули пускай они будут золотые серебреные аловяные, чугунные железные и стальные, Бог в небесах сохранит меня. В + Р + У + У + У + К + У + Н + Р + К + В + У + К»[380].

«Заговариваюсь я раб Божий Владимир на 24 часа, на все круглые сутки от меча штыка от свинцовых стальных медных пуль и от чугунных гранат шрапнелей и от других металов и будь моя жизнь крепче Петрацаря и тело мое крепче камня дикого. Не следует вообще ругатся и делать худые дела особенно поматерному R + Д + J + W + К + J + R + Д + К +»[381].

Помимо этого, фронтовики Первой мировой нередко уповали на талисманы и амулеты. Будучи обычным явлением в мирной жизни, вера в сверхъестественную силу заветных безделиц на войне становилась в разы истовее. Она грибницей врастала в мировоззрение людей в окопах, творя из слухов истории обретения едва ли не священных реликвий. «Религиозное настроение находит чудесное», — выразился один из журналистов той поры, описывая невероятное спасение офицеров-артиллеристов во время дела на Бзуре в феврале 1915 года. Немецкий снаряд угодил в окоп, однако не разорвался. Людей в траншее будто бы спасла от гибели статуэтка Спасителя, блеснувшая металлом в толще взрытой снарядом земли.

Слухам случалось даже оказываться поводом для масштабных расследований и развертывания целых районов противовоздушной обороны. Например, в течение всей Первой мировой войны с августа 1914-го вплоть до февраля 1917 года жителям центральных, уральских и сибирских губерний докучали НЛО, хотя такой аббревиатуры тогда, конечно, еще не существовало. В донесениях и докладах значились «аэроплан», «огненный столб желтовато-красного цвета», «шарообразной формы красный свет величиною с ламповый абажур» и т. д. Сегодня подобными слухами вряд ли кого-нибудь удивишь, но в 1914 году такие сообщения всерьез встревожили военные власти и МВД. Последнее телеграфировало 9 (22) августа 1914 года томскому губернатору: «Имеющимся сведениям [в] некоторых местностях Империи появились воздушные аппараты… [в] Казанской, Пермской, Владимирской [и] Вятской губерниях точка Есть основание предполагать присутствие [в] пределах Империи оборудованных тайных неприятельских воздухоплавательных станций, мастерских и бензино-хранилищ точка Прошу принять самые энергичные меры [к] розыску точка»[382].

Департамент полиции и Отдельный корпус жандармов сбились с ног в поисках базы неприятельских аэропланов. Проказы вроде запуска воздушных змеев детьми в Новгороде лишь сильнее взвинчивали и население, и власти[383]. Была усилена охрана Транссибирской магистрали, прекращено освещение мостов. Принятые меры неизбежно привели к всплеску шпиономании. «Огненный шар в виде паровозного фонаря» иногда сменялся тремя пламенными сферами размером с тарелку, а бдительный великорусский пахарь писал десятки доносов на немецких колонистов. Со временем интерес Петрограда к невидали на периферии ослаб, ибо в 1916 году хватало и более насущных проблем. Однако за Уралом охота то ли на аэропланы, то ли на дирижабли безуспешно велась вплоть до падения самодержавия[384].

Ну а летом 1917 года в совершенно секретную сводку сведений о противниках, поступившую в Главное управление Генерального Штаба (ГУГШ), была включена заметка о фабрике по переработке человеческих трупов. Немцы якобы построили ее на оккупированной территории Бельгии, близ Сен-Вита. На строжайше изолированном от внешнего мира предприятии велась добыча стеариновых и жировых веществ из тел убитых солдат. Связками по четыре они доставлялись на фабрику в товарных вагонах и путем омовения, дезинфекции, варения и перегонки обращались в «особое вещество»… Учредителем называлось акционерное общество «D. A. V. G. — Deutsche Abfallverwertungs Gesellschaft» с основным капиталом в 5 миллионов марок. «Все же, немцы не выставили вполне убедительных опровержений, и заявляют только, что в 70-ти километрах от указанного бельгийцами завода существует фабрика для выделки жировых веществ из трупов животных, и что такой же фабрики для обработки человеческих трупов не существует», — добавлялось в сводке[385]. Только в 1920-х стало известно, что британская военная разведка распространяла этот слух, стремясь деморализовать кайзеровские войска. За чистую монету его приняли и российские агенты.

Конечно, такие случаи были редкими. Куда большее количество слухов попадало на страницы столичной и уездной печати, для развлечения персонажей «Вам!» Маяковского. «Четвертая власть» не упускала возможности погреть руки на «злободневных боевых легендах» с фронтов. Например, на Юго-Западном фронте солдатам часто являлся «Белый генерал». В пересказе не уточнялось, то был Скобелев или некий неопознанный светлый дух. Помимо вселения в Русскую армию непобедимости, «Белый генерал» считался приметой долголетия, если взглянет на солдата, или его скорой смерти — коли пройдет мимо. Некий безымянный унтер-офицер рассказывал о «каликах перехожих», коих генерал от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриев любезно согласился подвезти на автомобиле. Вскоре те словно растворились в воздухе, но рассказчику стало ясно — не кто иной, как Суворов и св. Серафим Саровский с тех пор незримо помогают генералу и молятся за него[386].

«Немецкие зверства». Лубок периода Первой мировой войны

Еще одним расхожим сюжетом в прессе той поры были зверства, чинимые неприятелем. Первыми по счету в числе таковых стали известия о жестокости в отношении русских подданных на территории Германии после объявления войны. Газеты наперебой обличали немцев — «варваров», «животных», «зверей»: ведь те объявляли мирных и ни в чем не повинных туристов из России шпионами, грубили им, ссаживали с поездов, били стекла в окнах вагонов и томили на границе. Князь Ф. Ф. Юсупов описывал разгневанных берлинцев, бросавших в русских камни и пускавших в ход трости: «Кому-то из русских палкой разбили голову, кого-то избили до крови. С людей срывали шляпы, иным в клочья изорвали одежду»[387]. Правда, затем никто не препятствовал его перемещениям по Берлину и улаживанию дел по возвращению в Россию. Что же касается суммы прочих свидетельств бесчеловечного отношения к русским в Германии в августе 1914 года, то проанализировавший их историк К. А. Пахалюк пришел к любопытному выводу: «Если отбросить эпитеты и выражения, больше отражающие отношение рассказчика к происходящему…, а попытаться найти примеры действительных издевательств (т. е. факты), то окажется, что большинство из них имели вербальный характер и заключались в излишней грубости». Причем в число зверств газетчики включали и случаи, когда «носильщиков не было». Бесспорно, здесь очень многое зависит от точки зрения на подобные инциденты. Поведение бюргера после пары кружек пива в отведенных им самим пределах нормы вполне могло показаться несусветной грубостью русскому аристократу[388]. Прессе тогда, в начале Великой войны, было не до этакой объективности, и это совершенно понятно. В любом случае хамству в отношении русских туристов нет и незачем искать оправдания. Другое дело, что обличение зверств ставилось чем дальше, тем на более широкую ногу.

4 (17) мая 1915 года начала работу «Чрезвычайная следственная комиссия для расследования нарушений законов и обычаев войны австро-венгерскими и германскими войсками» (той же осенью название увеличит формулировка «и войсками, действующими в союзе с Германией и Австро-Венгрией»). В ее состав входили первоприсутствующий сенатор — глава, представители Государственной Думы и Государственного Совета по выборам, представитель МИД, один гражданский и двое военных юристов — собственно, составом и занимался министр юстиции И. Г. Щегловитов. Данная комиссия была призвана расследовать и обнародовать случаи совершения неприятелем преступлений и зверств в отношении русских солдат и мирных жителей. В дальнейшем ей будет поручена и контрпропаганда — разоблачение обвинений русских войск в злодеяниях. Последние были распределены между делопроизводствами комиссии по ряду категорий. Предполагалось, что главным поставщиком сведений о зверствах на фронте станет действующая армия, но та вопреки ожиданиям не стремилась выносить сор из избы. Как следствие, Чрезвычайной следственной комиссии приходилось обращаться ко вторичным источникам, то есть прессе, а степень достоверности информации из газет нередко только вредила делу. Измывательства над телами павших опровергались экспертизами в медицинских лабораториях. Всесторонней проверке подвергались якобы рассыпанные с аэропланов ядовитые конфеты и чеснок, и даже подопытные животные съедали их без каких-либо последствий[389]. Обнаруженный у австрияка-санитара самодельный мизерикорд, «прибор для добивания раненых», оказывался запалом. «Ряд сообщений о “зверствах” на фронте поступали от неуравновешенных лиц, оказавшихся в тяжелом боевом стрессе. Так, один “очевидец” рассказывал, что в русскую девушку-санитарку, нагую и привязанную к дереву, 11 немецких солдат вместе с офицером метали ножи. При этом в глазу девушки торчал кинжал, а вражеский солдат натирал ее раны солью. Рассказ заканчивался чудесным спасением девушки и расстрелом ее мучителей. Такие “свидетельства очевидцев” опровергались командованием, о чем сообщалось в печати», — отмечает исследователь А. Б. Асташов[390].

В числе военных преступлений против русских военнослужащих отмечались стрельба разрывными, ядовитыми и стеклянными пулями[391], применение снаряженных зажигательной жидкостью, кислотой или газом боеприпасов, использование в бою огнеметов и отравленных штыков, выброска из аэропланов начиненных металлической сечкой бомб, отравление напитков и источников воды, овощей, фруктов и сена, распространение зараженных возбудителями холеры, сапа и сибирской язвы вещей и продуктов питания, подложная демонстрация белого флага, ношение русской униформы, расправа над парламентерами и ранеными[392], глумление над телами павших воинов и живыми военнопленными[393]. Последним, согласно данным Чрезвычайной следственной комиссии, отказывали в медицинской помощи, их избивали, жгли и топили, закапывали в землю по пояс и хоронили живыми, истязали, им ампутировали пальцы рук и ног, отрезали нос, уши, щеки, губы, язык и гениталии, их ослепляли, скальпировали и даже распинали…

Иногда свидетельства бесчеловечного обращения неприятеля с русскими воинами буквально провоцировали вопросы — на что немцам было вообще устраивать такое, каким образом очевидец сумел уцелеть и поделиться увиденным. Возможно, ими задавались и читатели заметок вроде этой: «Нас пленных, пригнали в деревню и поместили в тесный сарай. <…> В щели сарая мы увидели, что во дворе становились пулеметы. Смех и крик врагов не умолкали. Вдруг мы увидели, что пулеметы направляют на наш сарай. Ужас охватил меня и товарищей. Я закричал. Но тотчас же раздалась стрельба. Пули с треском решетили наш сарай, и минут через шесть из нас остались трое едва живых. Вскоре мои товарищи умерли в страшных мучениях. Немцы со смехом расстреливали нас и закончили стрельбу, когда из сарая уже не было слышно ни одного стона»[394].

Именно зверства в отношении солдат Русской императорской армии, оказавшихся беззащитными на передовой или в плену, чаще всего описывались Комиссией[395]. Не все подобные страшные примеры были вымышленными; о весьма известном в ту пору герое-мученике Алексее Макухе я еще расскажу далее. Однако вольно или невольно в силу тенденции из них складывалась многоликая легенда о стойком русском солдате, претерпевшем адские муки от врага, но не выдавшем военной тайны. Да, замечательная сказка Аркадия Гайдара о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове вполне могла быть написана еще в годы Великой войны — с той лишь разницей, что работники Чрезвычайной следственной комиссии словно упражнялись в изображении лютой жестокости неприятеля.

«Авторы отчетов пытались совместить жалость к жертвам и удаль героев, что создавало в некоторых случаях комический эффект», — констатирует А. Б. Асташов, описывая пародийный фельетон «Фабрика ангелов», вышедший в «Новом Сатириконе» в апреле 1916 года. В нем лавочник предлагал всем желающим приобрести жуткие «товары» — изувеченных немцами воинов, точно сошедших со страниц изданий Чрезвычайной следственной комиссии. Когда она и военное ведомство рассердились из-за этой статьи, редакция журнала указала на «беллетристические приемы неизвестного автора, подошедшего <…> не с той стороны к такой серьезной, трагической и ответственной теме, как жестокие издевательства немцев над нашими солдатами»[396]. Автору публикации Б. Мирскому не удалось оправдаться, и летом того же года он был выдворен из столицы.

Страшные сводки Чрезвычайной следственной комиссии, призванные подогревать праведный гнев в сердцах подданных, наряду с этим не могли не отбивать желания отправляться на войну у определенной части населения, особенно подлежащей призыву. И в начале Первой мировой, и год спустя в России местами практиковался прагматичный, но оригинальный способ сублимации страха перед войной: работа в копях и цехах без сна и отдыха, до кровавых мозолей на ладонях, «с остервенением» и — с равнодушием к печатному слову[397]. Те же, кого было бы не застать на заводах и в забоях, иначе справлялись с собственной тревогой или стремились оседлать панику других. «По мере безыдейности и малоспособности духовенства все большую силу захватывают гадальщики, цыганки и ворожеи, буквально заполонившие Москву… Сектанты московские немного смутились московской бедой, теперь устраивают экзальтированные сборища, призывают друг друга каяться (безгрешные-то!) и ждут второго пришествия. В собраниях у них нечто кошмарное», — извещали из Москвы 8 (21) августа 1914 года архиепископа Харьковского Антония (Храповицкого)[398]. Церковь, разумеется, призывала не попадаться в сектантские тенета и рвать их и в тылу, и на фронте. Военное духовенство вновь и вновь сообщало, что на передовой ни сектантов, ни прозелитов практически нет — максимум в госпиталях в ближнем тылу, если же какие-либо «проповеди» и звучат в войсках, то они являются скорее политическими, нежели религиозными… Однако протопресвитер Г. И. Шавельский оставался глух к этим доводам. Он был убежден, что именно сектанты настраивают действующую армию против продолжения войны. На исходе 1916 года Синод направил в запасные воинские части миссионеров и мирских ораторов, в рясах и военной форме — для агитации и «отпора сектантским лжеучениям». «Главной проблемой проповеди на фронте были, однако, не успехи или недостатки пропаганды военного духовенства, а нехватка религиозного чувства у солдат, которым эта боевая православная философия была “позаоблака”, как выразился в письме один солдат, — пишет исследователь А. Б. Асташов. — Военное духовенство не смогло долгое время поддерживать высокий морально-боевой дух войск, успешно бороться с массовым дезертирством и революционными настроениями среди солдат»[399].

Впрочем, к тому моменту и сама Русская Православная Церковь вступила в полосу кризиса, из которой не выйдет при существовавшей власти. Кризис этот складывался из проблем на всех уровнях. Поданная депутатами Государственной Думы новому обер-прокурору Синода А. Д. Самарину 4 (17) августа 1915 года «Записка» обличала засилье монашества в Церкви, призывая реформировать ее: ограничить права епархиального руководства и его влияние на приходы, положение белого духовенства же — напротив, улучшить и усилить. Будучи опубликован, этот документ вызвал немалый резонанс. О приходской реформе говорилось все громче и отчетливее, но весной 1916 года она оказалась отложена на неопределенный срок — в том числе за несвоевременностью. Военное время сказывалось и на государственном ассигновании Церкви, каковое сокращалось, как и поступления из приходов, — ведь миряне в подавляющем большинстве своем тоже не богатели. Объем не терпящих отлагательства дел же только прирастал: чего стоили тысячи одних лишь заявлений о разводе, неизбежного следствия разрывающей семейные узы войны. Пренебрегать собственными принципами по столь острому вопросу Церковь не желала, но невиданному прежде объему административной работы утвержденные еще в 1869 году нормы ассигнования попросту не соответствовали. «Война не создавала ни одной из этих проблем, но сильно обостряла и политизировала их. Все это создавало фон революционных событий в самой церкви в 1917 г.», — подытоживает исследователь[400]. Поэтому нет причин удивляться словам «все свершается по Воле Божией» в послании пастве епископа Калужского и Боровского Феофана от 6 (19) марта 1917-го, его приветственной телеграмме председателю Государственной Думы Родзянко и устроенному калужским духовенством 12 (25) марта праздничному «Дню Свободы»[401]. Кстати, эта приветственная телеграмма была только одной из множества аналогичных, отправленных тому же Родзянко, Керенскому, председателю Совета министров князю Г. Е. Львову и обер-прокурору Святейшего Синода епархиальными съездами духовенства и мирян Астраханской, Бессарабской, Владикавказской, Вологодской, Воронежской, Гродненской, Грузинской, Гурийско-Мингрельской, Донской, Екатеринославской, Забайкальской, Киевской, Костромской, Курской, Могилевской, Московской, Нижегородской, Новгородской, Олонецкой, Омской, Оренбургской, Подольской, Полоцкой, Полтавской, Псковской, Рязанской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Смоленской, Ставропольской, Тверской, Томской, Тульской, Харьковской, Ярославской епархий[402]…

Проблема сект серьезно беспокоила и светские власти. Летом 1916 года Департамент полиции разослал градоначальникам и губернаторам секретный циркуляр с требованием вести надзор в отношении «рационалистических сект» и выпалывать ростки «вероучения антимилитаристических идей». Вплоть до 1917 года военно-окружные суды вынесли обвинительные приговоры 837 людям, отвергавшим армейскую службу по религиозным соображениям[403]. Но в 1916 году в Москве состоялся особенно примечательный судебный процесс.

Еще в начале Первой мировой войны секретарь Л. Н. Толстого В. Ф. Булгаков составил антивоенное воззвание «Опомнитесь, люди-братья!». Под манифестом охотно подписались и другие толстовцы, всего 49 человек до момента ареста нескольких из них, включая автора 27 октября (9 ноября) 1914 года. Тульское губернское жандармское управление вело следствие по этому делу порядка восьми месяцев, а затем передало его в Московский военно-окружной суд. Толстовцам, согласно статье 129 Уголовного уложения, инкриминировались агитация и обнародование материалов, «возбуждающих… к учинению бунтовщического или изменнического деяния…»: поводом для обысков и задержаний послужила попытка расклеить экземпляры еще одного воззвания у входа на железопрокатный завод. Тульский губернатор А. Н. Тройницкий настаивал на суде по законам военного времени[404]. До слушаний дело дошло только весной 1916 года. На суде председательствовал крупный военный юрист генерал-майор С. С. Абрамович-Барановский, обвинение поддерживал А. Е. Гутор — в будущем генерал-лейтенант Русской армии, командующий 11-й армией и армиями всего Юго-Западного фронта, но тогда еще полковник. Линию защиты вели сливки московской адвокатуры. В процессе успели поучаствовать будущий председатель Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства Н. К. Муравьев, один из адвокатов Менделя Бейлиса, а в 1917 году — комиссар Временного правительства В. А. Маклаков, еще не чаявший министерского портфеля П. Н. Малянтович. Пресса, разумеется, тоже не оставалась равнодушной к громкому делу.

Усилия защитников, прежде всего Муравьева, увенчались успехом. Подсудимых выпустили под залог от 500 до 1000 рублей: судья переквалифицировал дело, на смену «изменническим деяниям» пришли «религиозные побуждения». Моральную поддержку и свидетельские показания подсудимым обеспечили дети и близкие друзья графа Толстого. Один из них, В. Г. Чертков, 26 марта (8 апреля) 1916 года на заседании суда произнес целую речь, не привести фрагмент стенограммы которой я не могу: «.Доброжелательное отношение этих людей соответствует истинным выгодам государственных начал, правильно и просвещенно понятых. При этом если эти люди опасны для правительства, то это признак того, что правительство так слабо, что оно должно не сегодня-завтра рушиться от 28 подписей… Нечего опасаться к этим людям гуманитарного отношения. Боязнь этих людей — только признание шаткости, слабости и неустойчивости государства. А с другой стороны, малейшее преследование этих людей и нетерпимость к ним усиливает значение их поступка, а лишь только вы их сажаете в тюрьму, вы тем самым пропагандируете их поступок»[405].

1 (14) апреля 1916 года имевшие отношение к первому манифесту («Опомнитесь, люди-братья!») оказались оправданы. Авторам и распространителям текста «Милые братья и сестры!» зачли срок предварительного заключения. Защитники имели полное право праздновать победу. Трое суток спустя оправдательный вердикт суда был опротестован прокурором…

И здесь, как всегда — на самом интересном месте, начинается политика.

Старец Григорий: сплетни, пошатнувшие престол

Суеверия и слухи в воюющей России, главным образом в тылу, отнюдь не сводились к вере в талисманы, пророчества и приметы, словом, сверхъестественное. Они имели не только абстрактное, но и вполне конкретное политическое приложение. О святых подле генералов судачили куда реже, чем об императорской фамилии, тем более что и Николай II, и Александра Федоровна были не чужды веры в сверхъестественное. В период последнего царствования к престолу оказался весьма близок целый ряд мистиков, медиумов и оккультистов, а в действительности — обыкновенных проходимцев, коим императорская чета уделяла исключительное внимание.

Например, некий мсье Филипп, француз, ставший придворным оракулом, — этот лжеврач, не имевший никакого образования, однако занимавшийся лечебной практикой и неоднократно судимый за это, постоянно занимался мистическими сеансами с царственными супругами. Он «вызывал» Николаю II духов (главным образом — тень его отца, Александра III), якобы диктовавших самодержцу приказания относительно управления страной[406]. Впервые встретившись с Филиппом 26 марта (8 апреля) 1901 года, император и императрица с 9 (22) июля по 21 июля (3 августа) виделись с ним ежедневно, а то и несколько раз в день. К осени того же года Николай II выхлопотал Филиппу диплом на звание лекаря из Военно-медицинской академии. В дальнейшем его «святому» месту не дадут пустовать маг Папюс, юродивый (или, вернее, юродствующий) Митя Козельский, Паша-прозорливая, Матрена-босоножка…[407]

Джамсаран (П. А.) Бадмаев, будучи всего-навсего придворным лекарем-гомеопатом, включал в орбиту своей деятельности такие ключевые отрасли хозяйствования и инфраструктуры, как строительство железных дорог. Еще в начале 1893 года, в пору службы на незначительной должности в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел при Александре III, Бадмаев предложил царю ошеломительную идею. Прокладывание железнодорожной ветки по территории Китая, разжигание там мятежа против династии Цинов и — присоединение значительной части Поднебесной к России: почему бы, собственно, и нет? С подачи министра финансов Витте император поддержал прожект Бадмаева и ссудил ему 2 миллиона рублей. Еще столько же по прошествии нескольких лет знаток целебной флоры не получит, первую ссуду растратит и замысел его останется несбывшимся. В разгар Первой мировой Бадмаев станет обдумывать ведение партизанской войны на территории империи после якобы неизбежной оккупации ее неприятелем вплоть до уральских гор[408]. В 1916 году он в концессии с генерал-лейтенантом П. Г. Курловым и Г. А. Манташевым составит «Проект постройки железной дороги до границы Монголии и в ее пределах»[409], хотя годом ранее транспортный кризис на западных рубежах империи поставил под угрозу разгрома немалую часть действующей армии. Это не все, к персоне Бадмаева я еще вернусь.

И, конечно же, Г. Е. Распутин — как обойтись без него в этом разговоре? Литература об этой исторической личности весьма обильна. Оценки Распутина потомками колеблются от обвинения во всех смертных грехах до приправленной мистицизмом апологетики. Выводы историков на сей счет находятся приблизительно посередине этих крайностей, как оно и должно быть. Биографическое мини-исследование персоны Распутина вряд ли вписалось бы в контекст этой главы, однако кое-что отметить все же необходимо.

Прежде всего покровительство Распутину со стороны императорской четы, и главным образом — Александры Федоровны, не подлежит сомнению. Будучи в принципе экзальтированной женщиной, царица в 1904 году испытала жестокий удар судьбы: долгожданное рождение сына, унаследовавшего от прабабушки опасный недуг — гемофилию. Наверняка и это, помимо прочего, побуждало императрицу искать поддержки и утешения в том числе в «святом старце».

Далее — касаемо облико морале Распутина: процесс восхождения тобольского крестьянина на общественно-политический небосклон в России показывает, что Распутин был уже несколько лет как приближен ко двору, когда о нем впервое заговорила пресса. Сперва сибирские газеты упоминали о благотворительных пожертвованиях «старца» церквям. Затем, на исходе 1909 года, «Царицынский вестник» либерального толка обратил внимание на тяжелый золотой крест, с которым расхаживал Распутин, и на слухи о его целительском даре. Прошел буквально месяц, и газета «Русское слово» со ссылкой на репортера в Царицыне выпустила статью о новой звезде — неотесанном и косноязычном мужичке, вдобавок брякнувшем: «Скоро доберемся мы до этой “тилигенции”…». Следом интервьюера заинтересовала непременная деталь внешнего вида Распутина: «Крест большой, около 3½ дюймов длины.

— Это мой дорогой подарок, — заметил “блаженный”. <…> В дальнейшем разговоре старец часто упоминал о своих папаше и мамаше, которые все могут сделать»[410].

На этом разговор был закончен, а неизвестный журналист перешел к теме, обеспечившей Распутину львиную долю грязной посмертной славы. «Я расспрашивал некоторых случайных посетительниц “блаженного старца” Григория, беседовавших с ним наедине. Жалуются. Говорят, что старец имеет привычку гладить своих собеседниц, обнимать их за талию, пробовать мускулы. При этом он неизменно повторяет:

— Ох, искушение! Ох, искушение!

Одной пришедшей к нему гимназистке старец напрямик заявил, что любит ее больше всех.

— Поедем со мной, — предложил старец гимназистке. — Я тебя возьму, если хочешь…

Гимназистка не захотела»[411].

Безусловно, посягательство на честь женщины, а тем более девочки, — это гнусность, оправдания которой нет и быть не может, как и двух мнений по этому поводу. Нынче ставшие жертвами домогательств девушки имеют возможность рассказать о пережитом ими горе в Интернете. В распоряжении безымянных женщин и девиц, которых, если верить «Русскому слову», соблазнял Распутин, не было ни социальных сетей, ни хештега #МеТоо, но была и действовала печать.

Цитируемая мной заметка заканчивалась не менее едким пассажем: «“Блаженный старец” Григорий предполагает основать в Царицыне женский монастырь. Деньги на это у него, по его словам, найдутся». Считаные дни спустя с берегов Волги на бумажных крыльях по стране полетела новая статья, согласно которой некоему молодому человеку Е., утомленному пороками окружающей действительности и пришедшему к Распутину за советом, тот возьми да и ответь: «Люби больше самого себя». «На этом этапе становления распутинской темы пресса проявляла осторожность, придерживалась достоверности. Однако сам факт перевода этой темы из маргинально-закулисной в гласный информационный формат стал идеологическим прорывом, потенциально создававшим для оппозиции плацдарм для последующей пропагандистской атаки на власть», — резюмируют исследователи данного вопроса[412]. Напомню, что к тому времени высшему свету было хорошо известно о близости Распутина к престолу.

Уже тогда агенты Петербургского охранного отделения докладывали своему шефу А. В. Герасимову о пребывании Распутина в притонах[413]. А руководивший петроградской охранкой в годы Первой мировой войны генерал Глобачев напишет в мемуарах: «Искренней любви ни к одной из его [Распутина] многочисленных любовниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата»[414]. Наиболее насыщенный свод информации о похождениях Распутина был составлен по итогам работы прокурора Харьковской судебной палаты Ф. П. Симсона, направленного в Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства — вот несколько примеров оттуда: «Григорий Распутин говорил, что, целуя женщин и девушек, он закаляет их против страсти…»;

«…Просвирня показала, что однажды, спускаясь вместе с ней на погребицу, Распутин чуть не изнасиловал ее, уверяя, греха здесь нет, что в нем вся Святая Троица»;

«Он отчаянно бил одетую в фантастический костюм, в белое платье, украшенное ленточками, г[оспо]жу Лохтину, которая, хватая его за член, кричала ему: “Ты Бог”, а он отвечал ей: “Ты стерва”»;

«В банях <…>, будучи совершенно нагим, как и присутствовавшие женщины, Распутин, с одной стороны, произносил длинные проповеди на религиозные темы, а с другой стороны, заставлял своих поклонниц обмывать его половые органы»;

«Однажды, когда жене моей некогда было дожидаться вышедшего в кабинет Распутина, она пошла с Головиной в переднюю и в полуоткрытую дверь кабинета увидала неприкрытую картину полового акта. Она невольно ахнула и, обернувшись, встретилась со взглядом провожавшей их жены Распутина. “А ты не охай, — заметила Распутина, — у каждого свой крест, у него этот крест…”»[415].

Правдивость этих свидетельств практически невозможно проверить. Но даже если то были только слухи, они пятнали не одного лишь Распутина, а заодно и Николая II с Александрой Федоровной. Разумеется, это понимали и ненавидевшие царского фаворита руководители государственного аппарата вкупе с представителями аристократических кругов, и мирившиеся с ним и его репутацией из корыстных побуждений.

Подлинное влияние Распутина на политику в Российской империи — ничуть не менее сложный вопрос. Известно, что еще в 1911 году император отправил «Друга» в качестве личного посланника в Нижний Новгород, дабы тот на месте решил — сможет ли тамошний губернатор А. Н. Хвостов сменить П. А. Столыпина на посту министра внутренних дел[416]. В итоге Распутин остался недоволен холодным приемом, не замолвил словечка за Хвостова перед «Папой», и губернатор не получил министерского портфеля (это случится, но позднее). Было ли кадровое решение обусловлено исключительно симпатиями или антипатиями Григория Ефимовича? Не факт. «Необразованный Распутин совершенно не разбирался в политике и объективно не мог проводить никакого политического курса, однако это не означает, что он совсем не имел политических взглядов и суждений, — отмечает исследователь И. В. Лукоянов. — Он был заинтересован в сохранении своего положения — интимного друга царской семьи, а значит и в сохранении status quo, стабильности режима…»[417]. Соображениями личной выгоды, неразрывно связанной с пользой (в его понимании) для императорской четы, Распутин и руководствовался в первую очередь.

При этом смены министров по мановению его руки не происходило. Обоюдная неприязнь Распутина к П. А. Столыпину при жизни последнего увенчалась отъездом «старца» из столицы, а не отставкой премьер-министра. И. Л. Горемыкин и Б. В. Штюрмер, обычно считающиеся креатурами Распутина, продержались за портфели не то чтобы очень уж долго, и назначению своего недруга А. Ф. Трепова председателем Совета министров он тоже не помешал. Да, влияние Распутина на императрицу оставалось до последних дней его жизни значительным, однако ее воздействие на внутреннюю и внешнюю политику — нет. Зато сам «Друг», ощущая угрозу для себя со стороны Государственной Думы и стремясь свести этот вред на нет, подталкивал Николая II посетить Таврический дворец. И это всего один, сугубо частный пример, тогда как Распутин был не одинок.

Тесно сблизившись с упомянутым ранее авантюристом Бадмаевым, он, по одной из версий, даже пользовался имевшимися у гомеопата кровоостанавливающими средствами для поддержания здоровья царевича Алексея. Они оба на дух не переносили Трепова, и Бадмаев даже составил кляузу о сговоре председателя Совета министров с Родзянко, рекомендуя разгон правительства и Думы в качестве спасительной меры. Кроме того, по наблюдению кандидата исторических наук И. В. Лукоянова, «появился новый тревожный симптом. Если ранее “личности ниоткуда” с пустыми карманами зависели целиком от благорасположения власти и ее денег, то вокруг Г. Е. Распутина начал формироваться круг банкиров (Д. Л. Рубинштейн, И. П. Манус, З. Жданов). Слияние этой публики с финансистами было опаснейшим шагом в развитии камарильи»[418]. В контексте главы же важно подчеркнуть, что каждый шаг Распутина, любая его попытка вмешательства в политику оставляли след в общественном мнении и о нем самом, и о его высочайших покровителях. В подавляющем большинстве своем эти оттиски ступней не усиливали прочности власти, а, наоборот, ослабляли ее.

Наконец, непосредственно с персоной Распутина часто связывается версия о сепаратном мире Российской империи с Германской, сторонником и лоббистом подписания которого якобы являлся «Друг» царской семьи. По-своему дорожа стабильностью в стране как залогом незыблемости его фаворитизма, Распутин желал предотвратить главную угрозу для такого положения вещей — втягивание России в Первую мировую. Когда же сделать этого не удалось, «старец» будто бы рассчитывал вернуть все на круги своя посредством выхода из войны. За подтверждением позиции самого Распутина по данному вопросу далеко ходить не нужно, ведь его дневник давно опубликован. 15 (28) марта 1915 года Распутин написал императрице письмо, в котором между прочим говорилось: «Говорит Папа: “не хочу позорного мира, будем воевать до победы!”… Он, как бык в одну сторону — “воевать до победы”. А Вильгельм — с другой. Взять бы их да спустить. Хоть глотку друг дружке перегрызите: не жаль! А то вишь! Воевать до победы! А победу пущай достают солдаты. А кресты и награды — енералам. Ловко! Добро, солдат еще не очухался. А очухается — тогда што? А посему. Шепни ты ему, што ждать “победы” значит терять все. Сгорит и лба не перекрестит…»[419]. Слухи о планах подписания мирного договора с кайзеровской Германией, вызревающих на самом верху, действительно распространялись в обществе. С ними связывались и внутриполитические решения. Литературовед Н. М. Мендельсон записал в дневнике 4 (17) сентября 1915-го: «Величайший провокационный акт русского правительства совершился: Дума распущена. Зачем?.. Затем, [чтобы] сославшись на неизбежные теперь внутренние неурядицы, заключать позорный сепаратный мир…»[420]. О чем здесь идет речь?

В начале Великой войны, 23 августа (5 сентября) 1914 года Российская и Британская империи с Третьей республикой условились о том, что мир с противниками не будет заключен — во всяком случае, без ведома союзников и согласования с ними. Тогда же Германия начала изыскивать возможные варианты ослабления Антанты путем замирения с отдельными участниками союза. В России немецкая дипломатия могла рассчитывать разве что на графа Витте, не скрывавшего своих антивоенных воззрений. Однако его убеждения не обнаруживали поддержки ни во властных кругах, ни у общественного мнения. Не случайно были восприняты отрицательно и толки о тайной переписке, ведущейся императрицей с Германией, поползшие по Петрограду той же осенью[421].

«Чертова волынка, или Почему Вильгельм так много говорит». Лубок периода Первой мировой войны

В течение 1914–1915 годов Берлину было толком не на кого опереться в намерении заключить мир с Петроградом. Разовые контакты, вроде вояжа крупного коммерсанта В. Д. Думбадзе в Германию в мае-июне 1915-го, не в счет — во всяком случае, император не поручал тому никаких дипломатических задач. Лидер Тройственного союза, напротив, не оставлял попыток хотя бы начать диалог о перспективах мирного соглашения. Визит Ханса-Нильса Андерсена, эмиссара датского короля, явно был рассчитан на поддержку со стороны вдовствующей императрицы Марии Федоровны (тетушки Христиана X), но оказался тщетным, как и инициативы, поступавшие из Стокгольма.

Многобещающим мог стать контакт с Николаем II при посредничестве фрейлины М. А. Васильчиковой, встретившей Первую мировую войну в имении близ Вены. С подачи старшего сына кайзера, кронпринца Фридриха Вильгельма Виктора Августа Эрнста Прусского, она отправила царю несколько писем. В первом, от 25 февраля (10 марта) 1915 года, содержалось предложение Николаю II самому выдвинуть предложение мира. «Весьма наивный прием, с помощью которого Германия становилась бы хозяином положения: либо она соглашалась на выгодные ей условия сепаратного мира, если же они не устраивали Берлин — инициативу России можно было предать огласке в Лондоне и Париже», — отмечает исследователь И. В. Лукоянов[422]. Менее месяца спустя, 17 (30) марта, последовало второе послание, уже с конкретикой — о мире сугубо между Россией, Германией и Австро-Венгрией, и с именем госсекретаря по иностранным делам Готлиба фон Ягова. В письме подчеркивалось, что Англия, в действительности будучи недругом России, должна заслуженно пострадать в результате окончания войны между вышеозначенными державами. Васильчикова вновь не дождалась ответа, а потому в декабре 1915 года сама прибыла в Петроград с третьим письмом: Эрнст Людвиг уже прямо предлагал сесть за стол переговоров. Васильчикову не приняли ни царь, ни царица, ни ее старшая сестра великая княгиня Елизавета Федоровна. Вскоре голубицу мира ждали лишение звания фрейлины и высылка в Черниговскую губернию. По показаниям главы МВД Хвостова на допросе в 1917 году, Васильчикова не унялась, и затем ее отправили в Вологодскую губернию на содержание от Департамента полиции. Как бы то ни было, поставленных целей она не достигла.

Новые возможности для немецкого мирного зондажа открывала смена российского правительства, во главе которого в начале 1916 года стал Б. В. Штюрмер. На сей раз миссия склонить Россию к переговорам легла на плечи публициста и бизнесмена И. И. Колышко, ведущего в тот момент дела в Стокгольме. Доподлинно неизвестно — почему, наверное, за деньги, но Колышко согласился не только снабжать немецкого посла в Швеции сведениями о положении дел в России, но и занимался антивоенной пропагандой. Однако визит в Петроград и встречи со Штюрмером были, видимо, собственными инициативами авантюриста. По воспоминаниям самого Колышко, премьер-министр взирал на него почти с ненавистью: «Ну да, да, я, может, и думаю об этом. Но что вы хотите? Le vin est tir é — il faut le boire[423]. Не я начал эту войну. Но я не могу идти в этом вопросе против государя, против страны. Моя задача — помочь победе. А главное — охранить самодержавие»[424]. Дальнейшие консультации с немецким промышленником и политиком Гуго Стиннесом тоже оказались безрезультатными: Берлин намеревался дождаться, когда Петроград будет по-настоящему готов говорить о мире.

Наконец, еще один шанс представился летом 1916 года: 6 (19) июля произошла встреча председателя Государственной Думы А. Д. Протопопова с банкиром Фрицем Варбургом, выполнявшим в годы войны специальные поручения германского МИДа в Стокгольме, на которой также присутствовал член Государственного совета Д. В. Олсуфьев. В ходе этой встречи Варбург пытался убедить своих собеседников в бессмысленности продолжения войны, выгодного лишь Англии, а в качестве компенсации понесенных Россией за годы войны потерь предлагал часть Галиции, предложив, таким образом, заключить мир за счет союзника. Однако усилия Варбурга были тщетными — ознакомившись с отчетом Варбурга, фон Ягов разочарованно записал на его полях: «Эти русские выдоили Варбурга, а сами фактически так ничего и не сказали»[425]. Протопопов по возвращении в Петроград испросил личной аудиенции у царя и рассказал ему о свидании с Варбургом, однако об этом стало известно и прессе. Разгорелся скандал, доселе не дающий покоя конспирологам. В пору Великой войны же он неизбежно придал сил слухам насчет чаяний Александры Федоровны и Николая II о «сепаратном мире».

Впору задаться вопросом, каковы же были роль и место Распутина в этом мифе периода Великой войны? О слухах насчет «старца»-миротворца уже говорилось выше. Григорий Ефимович лишь еще сильнее утвердился в своем неприятии войны, когда в 1916 году под призыв ратников 2-го разряда угодил его сын Дмитрий. Разумеется, крестьянин не был настолько искушен в дипломатии, чтобы рассуждать про «сепаратный мир»: он смотрел на вещи куда проще — долой войну, народ устал воевать. О намерении положить конец участию России в мировой бойне от Распутина из первых уст в конце марта 1916-го слышала Н. А. Перфильева — супруга бывшего сподвижника, а на тот момент злейшего врага «старца» С. М. Труфанова (Илиодора). Тот летом 1914 года бежал из России, осев в норвежской Христиании и приступив к написанию книги с сенсационной «правдой» о Распутине. Рукописью заинтересовалась даже Германия, впрочем, так и не получившая копии текста. В январе 1916-го состоялась встреча Труфанова с гостем — журналистом Б. М. Ржевским. От него Илиодор впервые услышал о миротворческих поползновениях Распутина, а вскоре жена политэмигранта подтвердила то же самое. Взволнованный этим знанием Труфанов решил не мешкая обратить его себе на пользу: в июне 1916 года он прибыл в Нью-Йорк, где пристроил свою рукопись в издательство. Попытки русских дипломатов в США воспрепятствовать опубликованию скандальной книги явно подогревали интерес к ней[426].

Возможно, тогда-то слухи о лелеемой Распутиным мечте насчет выхода России из войны и стали известны британской Секретной разведывательной службе. С другой стороны, Петроград и без того полнился ими, да и лейтенант Освальд Рейнер, согласно расхожей версии — соучастник убийства Распутина, служил именно в российской столице. С подачи зарубежных авторов Ричарда Каллена и Майкла Смита, подхваченной британской, а затем и отечественной журналистикой, в истории умерщвления «старца» появился «английский след». Мотив союзников вполне прозрачен: устранение влиятельной персоны, угрожающей целостности коалиции. Правда ввиду отсутствия неопровержимых улик данная версия опирается в лучшем случае на улики косвенные, на допущения и подчас конспирологическую интерпретацию источников. Она безусловно имеет право на существование и представляет собой интересное поле для дальнейших исторических исследований. Хотя, даже следуя ей, не стоит забывать, во-первых, о давным-давно известных и даже опубликованных источниках — например, этом машинописном послании, полученном Распутиным 19 сентября (2 октября) 1916 года: «Григорий, наше отечество разрушается, хотят заключить позорный мир. Так как ты получаешь из царской ставки шифрованные телеграммы, значит, имеешь большое влияние. Поэтому мы, выборные, просим тебя сделать, чтобы министры были ответственными перед народом, чтобы Государственная Дума была собрана к 23 сентября сего года для спасения нашего отечества, и если ты этого не исполнишь, то тебя убьем, пощады не будет, — рука у нас не дрогнет, как у Гусевой. Где бы ты ни был, это будет выполнено. На нас, десять человек, пал жребий»[427]. А во-вторых — об исправно служащей человечеству еще с XIV века «бритве Оккама», пока что оставляющей на пергаменте доводы главным образом в пользу традиционной версии произошедшего: подлого убийства человека в попытке остановить или замедлить девальвацию самодержавной власти, живым символом и носителем которой являлся царь.

Постреволюционная афиша представления, высмеивающего императорскую чету

На сегодняшний день в научной литературе, в том числе трудах доктора исторических наук Б. И. Колоницкого, опубликовано великое множество примеров vox populi об императоре и императрице: от слухов о них до прямых оскорблений в их адрес. Распространение сплетен власти безуспешно пытались пресечь, за хулу на царя можно было поплатиться и водворением в узилище. Суть в ином: все эти мнения вкупе являлись признаками падения авторитета высших персон в империи. И, как это нередко бывает с симптомами тяжелой болезни, не просто указывали на нее, но и сами по себе подтачивали здоровье власти, постепенно лишали ее устои прочности. В наши дни, когда один-единственный слух может стоить высокопоставленному политику карьеры, это не выглядит парадоксом. Разницы между выборной и наследуемой властью в этом смысле нет от слова «совсем», что и продемонстрировали события 1917 года.

Николаю II еще до введения «сухого закона» припоминали в народе винную монополию — строго говоря, ровесницу его царствования. «Виноторговец», «кабатчик», «пробочник» — так императора честили недовольные крестьяне. Вдвойне непопулярным стало решение о «сухом законе», а начало и течение войны — и того более. «Если бы наш ГОСУДАРЬ был умный, то резал бы их, а не брал в плен, потому что их кормить нужно. Мы сами не имеем, чего есть. Дурак ГОСУДАРЬ, что берет их в плен и кормит», — злопыхал в декабре 1914 года один хлебороб в деревушке на Волыни. «Плох германец на нашего ГОСУДАРЯ, надо бы нашему ГОСУДАРЮ стрелять в рот, чтобы пуля вышла в жопу. Он только клубы да театры устраивает», — ярился другой в Вятской губернии[428]. Не обходилось без сальных сплетен. Мужицкий ум всему находил простейшее объяснение: царь наградил сестер милосердия георгиевскими медалями? Значит, спал с ними, да и награды следовало бы прицепить им на другие места. Царь посетил музей, в котором, люди зря не скажут, на стенах висят «голые бабы»? Ясно, зачем посетил: «…Ходит он царь в свой музей, там женщин ставят на кресла и сзади их употребляют, а когда таких женщин не находится, тогда мать государя тоже приходит туда и ее употребляют сзади желающие». Чаще всего Николая II обзывали дураком, а в тверской глубинке весной 1915-го ходили слухи о том, что-де царь ненастоящий и его уже четыре года заменяет двойник[429]. Государю ставили в вину все или почти все, особенно после того как он стал Верховным главнокомандующим: от мнимого окружения из евреев и немцев до нехватки снарядов на фронте, от сдачи крепостей на западном порубежье империи до назначений «изменников» Мясоедова и Сухомлинова на ответственные посты.

Великий князь Николай Николаевич, напротив, пользовался большой популярностью и в действующей армии, и в мирном тылу. При этом его репутация опытного военачальника, пекущегося о благе всей России и последнего ее солдата, лишь укреплялась, невзирая на любые неудачи на фронте. Солдат на позициях сообщал в письме в феврале 1915 года: «Ты не удивляйся, что все так хорошо устроено. Это все Великий Князь, который стал у нас вторым Суворовым. Мы Ему верим и свою жизнь вручаем, смело в Его руки…». Некий житель Петрограда писал в январе 1915-го в частном письме: «Имея такого талантливого, серьезного и строгого Главнокомандующего и таких доблестных помощников как Иванов, Рузский, Брусилов, Радко Дмитриев, Лечицкий и т. д., — мы не можем не победить»[430]. Мало того, в обществе набирали вес мнения о главнокомандующем как о подходящей кандидатуре на роль «хорошего царя». Описывая настроения участников антинемецкого погрома в Москве в мае 1915 года, французский посол Морис Палеолог отметил в дневнике: «На знаменитой Красной площади <…> толпа бранила царских особ, требуя отречения императора, передачи престола великому князю Николаю Николаевичу…»[431]. По свидетельству же протопресвитера Г. И. Шавельского, в придворных кругах в это время многозначительно говорили даже о ходившем по рукам портрете великого князя с надписью «Николай III»[432]. Эта тенденция все более беспокоила императрицу, ее раздражало участие великого князя в заседаниях Совета министров. «Создается впечатление, что всем управляет Н[иколай Николаевич], ему принадлежит право выбора, и он осуществляет необходимые изменения. Такое положение вещей приводит меня в крайнее негодование», — писала царица супругу[433]. Негодования же со стороны подданных после отстранения дяди от кормила власти в Ставке сполна отведал не кто иной, как император.

Александра Федоровна со старшими дочерями, окончив медицинские курсы, ассистировали во время хирургических операций и ухаживали за ранеными солдатами. Порой хирургу приходилось оперировать сидя, поскольку царице было сложно подолгу стоять. Ее здоровье было неважным задолго до войны, а с началом оной только ухудшалось. Радикулит, боли в руках, подагра, воспаление почек, предрасположенность к ревматизму и ишемической болезни сердца — таков неполный список недугов Александры Федоровны.

Августейшая сестра милосердия — императрица Александра Федоровна

«Общественное мнение страны об этом не знало, царица хотела выглядеть здоровой и работоспособной, энергичной и неутомимой сестрой Красного Креста», — отмечает историк Б. И. Колоницкий[434]. В это же время проститутки наряжались в форму сестер милосердия, спекулируя на слухах о свободных нравах в прифронтовых госпиталях. В восприятии многих и многих этот маскарад распространялся на царицу и царевен. Еще до 1917 года Александре Федоровне вменяли супружескую измену, любовную связь с Распутиным и даже с А. А. Вырубовой. Популярным сюжетом для сплетен было ее немецкое происхождение, якобы располагавшее к предательству интересов России. Одни желали ей смерти, а другие распускали слухи об уже произошедших, но неудачных покушениях[435]. Дело доходило до расправ над изображениями царской семьи. Исследователь В. Б. Аксенов приводит цитату из протокола об осквернении портрета императора: «На портрете изображены государь император, государыня императрица и великие княжны: Ольга, Татьяна и Мария Николаевны, причем на местах глаз, носа, рта у всех дыры; на груди государя императора также дыры, а на руках государыни и великих княжон проколы. Портрет внизу на лицевой стороне слегка испачкан кровью, а на обратной стороне — большие кровяные пятна»[436]. Протокол был составлен в феврале — 1916-го, а не 1917 года.

После же падения самодержавия брызги грязи превратились в селевой поток, извергавшийся из типографий в раскованные революцией умы, охочие до скрываемой старым режимом «правды». Приведу буквально несколько примеров на тему Распутина, царской семьи, сепаратного мира и тому подобного. Императорская чета целует Распутину ноги, восклицая: «О, Григорий ты наш отец! Ты наш Христос!»[437]. Александра Федоровна вышивает Распутину одежду, «а Гришка плутяга был парень не скряга, за расшитые рубашки немчурке Сашке турусы на колесах городил и с немкой амуры разводил»[438]. Мало того: «И к Гришке приходили министры на поклон. Хвалясь своей рубашкой, он на балах плясал, и вместе с немкой-Сашкой нас немцам продавал!»[439]. И здесь хотелось бы подчеркнуть: дело не в том, насколько судачившие о неумении государя руководить армией сами разбирались в военном деле, и не в том, что шушукавшиеся о бесстыжести государыни не держали ей свечку. Ни первое, ни второе не мешало никому сплетничать об этом и до, и после падения самодержавия: «2/ХІІ [1917]. Сегодня известие о бегстве Николая II из Тобольска. Большевики, Викжель (правильно — Воржель) встревожены, принимают меры и пр[очее]. Так ли? Есть такая версия (пока лишь устная): немцы при переговорах о перемирии прежде всего потребовали освобождения Алисы… с гарантией безопасности, через Минский фронт в Германию»[440].

Виталий Бианки в одном из своих замечательных рассказов описывал революционеров, в 1913 году скрывавшихся от преследования властей в уральской тайге. Один из них ушел по ягоды и набрел в лесу на медведицу с детенышами. Медвежата принялись облизывать руки незадачливого добытчика и освежевали ему ладони шершавыми, точно наждак, языками. Тот стерпел боль, не закричал, не отогнал зверей и тем спасся от неминуемой смерти. А с лета 1914 года подданные Российской империи — не все, но многие, на фронте и в тылу чесали языками и обдирали с власти покровы, казавшиеся прежде священными. Из-под лоска и вековой позолоты сквозила беззащитность. Революционерам на сей раз необходимо было дождаться заветного момента, по мере сил приближая его. Конечно, медведь оставался хозяином тайги при клыках, когтях и огромной массе, но в итоге обессилел и оказался убит.

Ангелы Монса и дети подземелья

В начале Великой войны на Британских островах очень ждали… русских солдат. Слух о том, что Россия отправит свои войска на помощь союзнику, охватил всю метрополию. Их должно было быть не меньше 75 тысяч, этих «замечательных высоких мужчин в длинных шинелях». Очевидец тех дней некто Харрис описывал в дневнике случайную беседу с прохожей: «Старая женщина сказала, что они должны были пройти, потому что она видела снежные следы от их ног на станции Крю! Поскольку это был сентябрь, то снег должен был быть русским!»[441]. Только парламентский запрос осенью 1914-го позволил свести эти настроения в обществе на нет.

Одна из наиболее известных британских легенд Великой войны — это, конечно же, «ангелы Монса». В критический момент для 2-го корпуса Британских экспедиционных сил в Бельгии (23–26 июля / 1013 августа 1914 года) на пути наступающих войск 1-й германской армии встали неодолимые создания из света. Витязь в золотых доспехах и верхом на белом коне сказал англичанам: «Давайте, парни! Я покончу с бесами!» — и то был сам святой Георгий. Следует сказать, что история происхождения этой легенды интересна не меньше ее самой. Кровавый август 1914 года заканчивался для Великобритании скверными новостями: армия несла большие потери, ей было необходимо подкрепление, причем немедленно. Впечатленный трагическими вестями из Европы в прессе, писатель Артур Мэйчен посвятил отступлению под Монсом небольшой рассказ. В нем на подмогу гибнущим томми приходили их славные предки — английские лучники, победители битвы при Азенкуре 1415 года. Колонка Мэйчена увидела свет на третьей полосе London Evening News в конце сентября. Прошло около полугода, Первая мировая на Западном фронте обернулась позиционной бойней, не став менее кровопролитной.

В начале апреля 1915 года под заголовком «Отряд ангелов» (The Troop of Angels) впервые была опубликована новая трактовка сочинения Мэйчена. В ней духов средневековых лучников сменило небесное воинство и Победоносец. Эта эволюция случилась не вдруг. С минувшей осени в приходских церквях всей Англии колонка Мэйчена переписывалась в журналы, однако без пояснений насчет ее выдуманного характера[442]. Затем одна из католических газет стилизовала сюжет под письмо офицера, очевидца случившегося при Монсе чуда… Вскоре ангелы Монса одолели не только немцев, но и четвертую власть в отдельно взятой метрополии. Легенду поддерживало не только духовенство, в ее защиту выступили и оккультные круги: известный теософ Альфред Синнетт подыскал «духовным существам» на поле боя собственное мистическое толкование[443].

«Ангелы Монса». Рисунок Альфреда Пирса, 1915 год

Британские военные не были чужды фатализма, как и их русские союзники. Репортер Филипп Гиббс записал в блокнот слова одного полковника на передовой: «Я наделен мистической силой. Ничто не навредит мне, пока эта сила, проистекающая из веры, при мне. Это вопрос безоговорочной убежденности во власти духа над материей… Я способен уцелеть под любым обстрелом, поскольку моей силы воли хватает на то, чтобы отклонять в сторону осколочные снаряды и пулеметные очереди. По сути, они вынуждены подчиняться моей воле. Они бессильны перед разумом человека, непосредственно связанного со Вселенским Духом…»[444].

Другие полагались на амулеты, зачастую импровизированные: счастливые монетки, пуговицы, засушенные цветы и томики Евангелия, вплоть до кукол и плюшевых мишек. В огне Великой войны они никому не казались неуместными, глупыми или смешными. Ходили слухи о британском солдате, распятом бошами на штыках, хотя после немецких зверств в Бельгии еще в 1914 году они не казались невероятными. И уж точно не менее впечатляющей была легенда о полубезумных дезертирах, прижившихся на Сомме прямо посредине фронта. Французы, немцы, итальянцы, австрийцы, англичане, канадцы… Бородатые, в изношенных мундирах, они якобы укрывались в подземных ходах и землянках и покидали их только ночами, обшаривая трупы и добывая еду с питьем. Бессвязные крики сплетались с рычанием псов-падальщиков. Даже Генеральный штаб не знал, как быть с ними. Говорили, что все закончится в облаке смертоносного газа. Попытка выманить подземных жителей из нор корзиной с пищей, табаком и виски потерпела неудачу. Рядом с нетронутым угощением утром появилась записка: «Ничего не выйдет!»[445].

«В Вердене. В церкви. Во время бомбардировки голова святого, отбитая снарядом от карниза, была вдавлена силою взрыва в стену и так увековечена смельчаком-фотографом, решившимся проникнуть в Верден». Фото и подпись — из журнала «Нива» за 1916 год

Традиция немецких военных суеверий насчитывала несколько веков истории. Еще по трактам и полям сражений Тридцатилетней войны кочевали слухи о таинственном «пассауском искусстве», оберегающем от гибели и ран в бою. Предание гласит, что во время борьбы за Пльзень осенью 1618 года наемник воинственного графа Мансфельда по имени Ганс спокойно вышел ко рву под огонь осажденных с кружкой пива и гарнцем квашеной капусты. Пять угодивших в него пуль оказались бессильными, ландскнехта насмерть поразила шестая, оказавшаяся каменной[446]. В XX веке даже самый увлекательный фольклор не спасал от пулеметных очередей, а потому солдаты Второго рейха предпочитали амулеты — отлитые из олова литеры, фигурки воинов с фламбергами и ладанки[447].

Не давала им покоя и большая фигура — статуя Богоматери на колокольне близ соборных руин во французском Альбере. Накренившись над пустотой, она точно готова была бросить младенца Христа на поле боя. По обе стороны фронта возникло и устоялось поверье: когда Мадонна упадет, наступит конец войны. Немцы, да и британцы, норовили сбить статую артиллерийским огнем, но тщетно. Так одно суеверие сменилось другим: армию, чьи войска обрушат изваяние, ждет поражение. Это случилось в 1918 году, во время одного из последних немецких наступлений на Западном фронте.

Когда еще только первые залпы Великой войны прогремели над сербской землей, в селе Добре на северо-востоке девять старух собрались в доме, сняли одежду и нагие принялись прясть и ткать. Их труд должен был завершиться до первых петухов. Селяне тоже не спали и следили, который из пернатых певунов заголосит первым. Кошуља была готова, петуха изловили и принесли в дом к пряхам. Старухи надели на птицу вытканную сорочку и выпустили птицу на улицу. Заполошный петух метался по селу, а крестьяне палили по нему из ружей, стараясь попасть, но не убить. Простреленную рубаху разрезали на мелкие части. Прежде считалось, что такая кошуља отводит чуму и холеру. Теперь клочки материи должны были спасти уходивших на войну от гибели[448].

Этот ритуал отдаленно напоминает возведение в селе Колемброды Холмской губернии «холерных крыжей». Один из крестов располагался в свободном от могил западном углу кладбища, на «холерном цвинтаре», другой — на околице. Их поставили во время свирепствовавшей в тех краях еще в XIX веке эпидемии холеры, причем за день. Срубить деревья, обтесать бревна, сделать из них кресты с резьбой, отвезти их в церковь для освящения и водрузить селяне успели от рассвета до заката[449]. «Холерные крыжи» сохранились до 1915 года, и, вероятно, в их тени по селу проходила австро-венгерская пехота.

Император Карл I (слева) и генерал Эдуард фон Бем-Эрмоли (справа), 1917 год

Кстати, об Австро-Венгрии: смерть императора Франца-Иосифа в ноябре 1916 года вряд ли кого-то удивила. И конечно, не оттого, что Вена поголовно зачитывалась «пророчествами» мадам де Таб. Сей старец прожил долгую жизнь и стал символом своей многоликой державы. Отношение к его наследникам, Карлу I и Ците Бурбон-Пармской было уже совсем иным. И Вена, и глубинка полнились слухами о бессчетных кутежах нового императора. Вскоре его наградили прозвищем «Карл Внезапный» из-за беспорядочных решений. Суждения о молодости и неопытности государя на этом фоне выглядели еще сравнительно мягкими: «В чем разница между Юлием Цезарем и им [Карлом I]? Цезарь — пришел, увидел и победил; он же, когда победили, пришел и увидел!». Слухи об императрице Ците были еще более безжалостными. Ее итальянское происхождение, военная служба братьев на стороне Антанты, — этого было достаточно. Когда же мирная инициатива Карла I («дело принца Сикста»[450]) стала достоянием общественности, репутацию Габсбургов уже вряд ли могло спасти даже чудо. Летом 1918 года пресса обвинила Циту в выдаче итальянцам военных планов, якобы ставшей причиной поражения австро-венгерской армии в битве при Пьяве[451]. Это вам ничего не напоминает?..

Иное время — иные толки

Суеверия не миновали ни рядовых фронтовиков, ни царствующих особ. Вильгельм II берег трилистник о четырех листках, якобы помогавший еще деду кайзера.

А Николай II, по воспоминаниям лейб-казака Тимофея Ящика, «…утром отправлялся гулять в парк, то я следовал за ним <…> Когда он находил подкову, а так как царь твердо верил, что подкова приносит счастье, то каждый раз я должен был забирать ее с собой домой»[452]. Однако то лишь частные примеры общего явления.

Согласно определению кандидата исторических наук В. Б. Аксенова, «иррационализация массового сознания» в России проявилась в период Первой мировой на селе — в суевериях, а в городе — в виде слухов и спроса на мистицизм[453]. И толки, и предрассудки неизбежно достигали фронта, где и без того хватало «сверхъестественного», но возникали они не просто так, ниоткуда или только лишь из прошлого. В деревне предпосылками тому служили попытки истолковать причины войны и отыскать ответ на остающийся нерешенным земельный вопрос во всей его полноте: с отрывом крестьян от пахоты, их недоверием к земствам, планами на шкуру неубитого медведя — немецкую и австрийскую землю и вместе с тем реквизициями и разверсткой на своей земле. Уверенность в том, что Николай II «продал Россию Вильгельму и войну затеял с целью уничтожить людей, чтобы не наделять их землей»[454], может служить наглядной иллюстрацией к вышесказанному. Что до города, то он пребывал в состоянии сильнейшего стресса, постоянно подогреваемого известиями с войны.

Касаемо же передовой — пожалуй, лучше всех причины всплеска суеверий и слухов объяснил Марк Блок, выдающийся французский историк и ветеран Первой мировой. С одной стороны, ужасы войны притупляли критическое мышление и убавляли скепсис. Обстрел русскими Берлина, признавался Блок, был чересчур соблазнительным образом, чтобы отвергать его[455]. С другой — раздолье для сплетен на всех без исключения фронтах создала призванная бороться с ними цензура. Выхолостив прессу, она тем самым не только внушила людям в окопах, что правдой может быть все, кроме дозволенного к публикации. Цензура еще и возродила устную традицию, «мать легенд и мифов», древнейший «солдатский телеграф», который в условиях нехватки печатного слова и недоверия к официозу работал бесперебойно. Это справедливо и в отношении ходивших по траншеям из рук в руки прокламаций, призывавших солдат к сдаче в плен, неповиновению начальству и т. д. Миграция «уток» между фронтом и тылом наблюдалась и на Западном фронте, подчас заметно влияя на общественное мнение. Например, К. И. Чуковский писал об этом С. О. Грузенбергу 28 января (10 февраля) 1915 года: «В начале октября в английскую прессу проникло известие (кажется, ложное), будто Гауптман в своем ответе Ромэну Роллану утверждал, что каждый нем[ецкий] солдат хранит в своем ранце вместе с Библией сочинения Ницше. Все газеты вскипели, и имя Ницше стало в Англии таким же синонимом всего злобного, темного, черного — как и имя Вильгельма».

«Вильгельм II — чернокнижник». Лубок периода Первой мировой войны

В России суеверия и сплетни тоже получили вполне осязаемое политическое выражение. В них образы царствующих особ и их чаяния искажались вплоть до карикатурных, теряя сакральный статус. Увы, нельзя сказать, что государь с государыней сами не поспособствовали этому. Но верно и то, что поверья и молва в отношении власти не сошли на нет после падения самодержавия. Его призрак воплотился, например, в «черных автомобилях», начиная со 2 (15) марта якобы разъезжавших по Петрограду и обстреливавших то ли милицию, то ли зевак. Слух об этих устрашающих авто был подхвачен прессой, а вскоре следы их шин обнаружили в Москве. Машины без фар и номеров, разрывающие ночную тишь ревом моторов, скрипом тормозов и, как без них, выстрелами… Сегодня это звучит и выглядит в лучшем случае как идея для низкопробного триллера, а в худшем — как деталь криминальной хроники. Ну а тогда «в слухах о “черных автомобилях”… сплелись несколько дискурсов: оппозиционно-политический, представлявший Россию пассажиркой “взбесившегося шофера”, криминальный, связанный с рассказами о банде “Черного Билля”, революционный, настоянный на слухах о протопоповских пулеметах и исчезнувших десяти автомобилях, эсхатологический, основанный на представлениях об автомобиле как изобретении дьявола. Динамика образа “черного авто” в 1917 году от роскошного кабриолета до грузовика отразила развитие обывательских страхов перед насилием»[456].

Наступившая вслед за 1917 годом советская эпоха ознаменовала собой борьбу с религией за сердца и умы народа и бичевание мистики любого сорта. Высмеивание пережитков недавнего прошлого, в том числе мировоззренческих, было непременным инструментом в этой борьбе. «Рассказывали, что церковные колокола звонили сами собой, уверяли, что небесный огонь взрывает заложенные неприятелем фугасы, так что на воздух взрывается свыше двух баталионов германцев, передавали, что при помощи Николая Чудотворца удалось накрошить горы вражеских тел, и т. д., и т. п.», — ерничал над суевериями Великой войны в одной из своих брошюр антирелигиозный пропагандист Б. П. Кандидов[457]. Однако в том же самом конце 1920-х годов в ряде регионов СССР распространялись «письма Богородицы». В Нижегородской области один крестьянин не сделал 9 копий «священного текста», как было предписано, в его семье захворал ребенок, и переполох охватил всю деревню как пожар. В 1937 году в Саратовской области весьма расхожей стала «Легенда о мешке с хлебом, луже крови и таинственном старике»: в ней вместо мешка ржаного зерна колхозникам доставалось полное ведро крови — верные знаки голода и скорого кровопролития. НКВД наряду с этими легендами отмечал и видения пламенеющих столбов на горизонте[458]. Звучит весьма схоже с увиденным юнкером Мартышевским и домочадцами на исходе 1913 года, не так ли?

В майском номере журнала «Антирелигиозник» за 1941 год сам председатель Антирелигиозного Комитета ЦК ВКП(б) Е. М. Ярославский отмечал: «В 1939–1940 гг. по многим областям РСФСР шел слух о том, что шоферу, ехавшему в автомашине, явилась нагая женщина и предвещала войну, голод и прочие народные бедствия»[459]. Схожие слухи о кануне войны в конце весны 1941-го фиксировались особистами 3-го Управления НКО СССР в Киевском и Западном особых военных округах[460]. Времена изменились, а затем вернулись на круги своя: разразилась еще более страшная война, и первый год ее якобы тоже был осиян иконой. Облет Москвы военной авиацией с образом Тихвинской Божией Матери на борту одного из самолетов с генерал-майором авиации А. Е. Головановым за штурвалом по личному приказу Сталина 8 декабря 1941 года — еще одна весьма живучая до сей поры выдумка[461]. Да и своих самолетов в небе советские граждане уже ничуть не боялись.

…Не секрет, что в начале Великой войны авиация поразила воображение большинства военнослужащих Русской императорской армии. Крылатые машины, поднявшие в небо одних, а другим на земле несущие смерть. Неспроста в письмах родным и записках с позиций встречаются откровения почти мистического толка: «Про эти дни и часы говор шел и раньше: настанет такое время, весь свет опутают железом и будут летать огненные скорпионы»[462]. Но довольно о суевериях, а рассказу о нескольких страницах истории русской авиации в Великой войне — самое время и место.