Фронт и тыл Великой войны

«Девять граммов для храбрости»

Сначала, после первых боев Великой войны, об этом поползли страшные слухи, а затем они обрели плоть, изувеченную сталью.

4 (17) августа 1914 года 3-му мортирному дивизиону был отдан приказ стрелять по запаниковавшим и отступающим солдатам 100-го пехотного Островского полка[860].

Дальше — больше: в сентябре некто штабс-капитан Кириченко косил бегущих русских солдат пулеметным огнем. Тогда же возникли слухи о заклании отказавшихся идти в бой, якобы учиненном командиром 104-го пехотного Устюжского полка Н. С. Триковским. Тот отвергал подобные обвинения: «Я хоть и строг, но не палач и отлично учитываю моральные последствия таких зрелищ, как избиение 120 человек»[861].

Другое дело, что от командира для пресечения паники и впрямь могли требоваться решительные и жесткие меры. Приблизительно в те же с вышеупомянутым примером место и время 97-й пехотный Лифляндский полк был накрыт шрапнельным огнем неприятеля и получил приказ отходить. Воины 106-го пехотного Уфимского решили, что это приказание касается и их тоже, и несколько рот заторопились с позиций. Тогда командиру 1-го батальона уфимцев полковнику Г. М. Борзинскому пришлось выбежать к солдатам с револьвером в руке и буквально погнать их обратно[862]. Истинному автору афоризма «Добрым словом и пистолетом вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом», американскому стендап-комику Ирвину Кори, на тот момент была пара месяцев от роду.

В армейской верхушке уже тогда обсуждалась возможность узаконения подобных карательных акций. Командующий 10-й армией генерал от инфантерии Ф. В. Сиверс изначально предлагал отбивать у солдат охоту сдаваться в плен лишением военнопленных права возвратиться в Россию после войны. Генерал Рузский, перехватывая пас, добавлял, что им должен грозить и суд, и одновременно присматривался к ширине русла этого Рубикона: «Генерал Сиверс, со своей стороны, принимает меры, чтобы сдающаяся часть была истреблена своим огнем беспощадным образом, но мера эта может быть действительной только днем и даже не при всех условиях»[863]. Генерал Янушкевич был более прямодушен в разговоре с Алексеевым 9 (22) ноября: «… Прошу вас самыми драконовскими мерами очистить тыл. Сотня-другая расстрелянных быстро наведет порядок. Тяжело это говорить, но, видимо, на этом надо остановиться»[864].

Скоротечные и тусклые дни в декабре не мешали ни капитуляциям, ни наказанию за них. В 8-м пехотном Эстляндском полку беглецы были расстреляны в спину своими. Так же с решившимися сдаться в плен обошлись в одном из полков 6-го армейского корпуса. Командир 6-го армейского корпуса генерал-лейтенант В. И. Ромейко-Гурко в приказе «вполне одобрял эту заслуженную расправу с малодушными изменниками»[865]. А командующий 2-й армией генерал от инфантерии В. В. Смирнов в секретном приказе войскам от 19 декабря 1914 (1 января 1915) года прямо предписывал «всякому начальнику, усмотревшему сдачу наших войск, не ожидая никаких указаний, немедленно открывать по сдающимся огонь орудийный, пулеметный и ружейный»[866].

Одновременно с этим принимались меры во избежание случайного обстрела артиллерией своих же позиций. Например, 26 января (8 февраля) 1915 года начальник штаба 50-й пехотной дивизии полковник Е. С. Имнадзе приказал снабдить каждую роту в полках опознавательными флагами четырех расцветок: «1. Бело-красно-синий (национальный). 2. Бело-красный по диагонали. 3. Бело-желто-черный. 4. Бело-желтый по диагонали». Флаги надлежало ежедневно менять согласно указанию[867].

Однако было ясно, что попытки сдаться в плен и их пресечение свинцом в спину продолжатся. Тот же генерал Рузский в письме своему начальнику штаба генерал-лейтенанту В. А. Орановскому в январе 1915 года подчеркивал: главная причина заключается в отсутствии офицерского надзора за подчиненными, связанного с нехваткой кадров. Снег припорошил кровь, что пролили други своя, но ненадолго.

4 (17) марта 1915 года некоторые из солдат 50-го пехотного Белостокского полка бросили винтовки на дно окопа, взмахнули над ним белым флагом и направились к австрийским позициям. Им вслед залаяли пулеметы. Немногие из отчаянных перебежчиков добрались до неприятельских траншей, а могли бы полечь и все до единого, но командир взвода горной батареи полка не отдал команды стрелять. Случаи подобного гуманизма явно были не единичными и порицались в приказах командования. Генерал Радко-Дмитриев в том же марте телеграфировал командирам нескольких армейских корпусов: «Вдогонку таковых расстреливать, предоставляя это сделать каждому воинскому чину, кто видит на своих глазах подобных изменников нашего возлюбленного Царя и Родины»[868].

Кровавым паводком, прорывающим запруды, обернулся удар 11-й германской и 4-й австро-венгерской армий в районе Горлице в начале мая 1915-го. Не выдержав его, Русская императорская армия стала откатываться на восток. Случаи «отступления вперед», в плен, участились, и приказы о борьбе с ними не были пустым звуком. В мае в ходе дела под Опатовым офицеры 300-го пехотного Заславского полка штабс-капитаны Ильичевский и Кочкин скомандовали расстрелять соседний батальон, решившийся на измену[869].

Командующий 4-й армией генерал Эверт гремел 4 (17) июня 1915 года: «…Сдающиеся добровольно будут уничтожены огнем собственных пулеметов, ибо к трусам и изменникам другого отношения быть не может»[870]. В те же дни генерал Алексеев во внутриведомственной переписке фронтового командования был предельно откровенен: только угроза получить от своих товарищей пулю в спину могла бы компенсировать недостаточно развитое у солдат сознание долга[871]. Он же в середине сентября получил письмо начальника штаба 10-й армии генерал-лейтенанта И. И. Попова о новой выдумке христолюбивого воинства: во время атаки неприятельских позиций или под обстрелом разбегаться куда попало, спеша нанести себе ранение пальца руки или оцарапать щеку, и затем всем миром миновать наказания. Резолюция Алексеева гласила: «Ответственность — если это верно — удирающим одна — артиллерия и пулеметы до полного уничтожения негодяев»[872]. Начальник штаба Верховного главнокомандующего не единожды был верен себе: «Своя артиллерия и пулеметы — против таких изменников и негодяев»[873].

Генерал Брусилов, порицавший рукоприкладство в армии, мрачно внушал в приказе от 15 (28) июня: «Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться в плен»[874].

25 июня (8 июля) гарнизону крепости Новогеоргиевск был зачитан приказ командующего 1-й армией генерала от кавалерии А. И. Литвинова: «Посвящать нижних чинов в последствия, какие влечет за собой сдача в плен, а также принять меры устрашения, вплоть до того, чтобы обратить пулеметы против собственных братьев-изменников, сдающихся в плен добровольно»[875]. С учетом последующей участи Новогеоргиевска эти слова больше походят на жестокую ухмылку судьбы…

В июле 1915 года неслыханная трагедия разыгралась на русских позициях под Либавой. Участь Южного форта была решена, и командир 4-й роты 163-й пешей Вологодской дружины государственного ополчения зауряд-капитан Архангельский решил уважить противника. Пулеметной команде было приказано не стрелять по немецким войскам. Пулеметчики отказались подчиниться и открыли огонь, продолжая оборону. Но тотчас же по ним принялись палить солдаты другой, 383-й пешей Ковенской дружины. Заставив пулеметы смолкнуть, они поспешили к немцам с поднятыми руками. Разгневанный начальник охраны Балтийского побережья генерал-майор Б. П. Бобровский приказал артиллеристам покарать изменников. «Выпускаемые снаряды очень удачно ложились в эти роты, которые понесли сильные потери», — бесстрастно сообщал отчет о произошедшем[876].

Осенью фронт замедлил движение, вгрызаясь в скованную первыми заморозками землю. Случаи расстрела сдающихся в плен русских солдат стали реже, хотя все же продолжались. Один из секретов 49-го пехотного Брестского полка рванулся к вражеским линиям, и из других секретов вслед им начали стрелять. Хватило 21 патрона, убитые повисли на колючей проволоке.

С учетом вышеописанных трагических эпизодов не столь удивляет тот факт, что во время царского смотра войск Западного фронта 22 декабря (4 января) 1915 года артиллерийские орудия были наведены на шеренги. Точнее, выстроившихся на плацу разоружили: у артиллеристов разрядили наганы, у пехотинцев — винтовки, заодно изъяв патроны из подсумков. Ну а по пути на квартиры уже после парада, как вспоминал его рядовой участник: «В лесу оказались вооруженные винтовками и гранатами воинские части. <…> Смотрю, видны невдалеке орудия. У идущего артиллериста спрашиваю, что они тут делают? Он мне говорит: “Парад охраняли”. Орудия прямой наводкой поставлены в сторону парада, спрашиваю: “Неужели стали бы стрелять?” — “Если бы приказали”. Я, малограмотный, в те времена верующий в бога, его святых, иду и думаю: ничего-то нам не верят. Разоружили, навели пушки, весь день держали под прицелом»[877]. Доктор исторических наук Б. И. Колоницкий усомнился в правдивости этого свидетельства, считая неразумным приказывать солдатам сдать патроны, но наводить на Верховного главнокомандующего пушки. С другой стороны, Николай II еще 6 (19) января 1905 года в столице был обстрелян картечью.

Как бы то ни было, в бою командование расценивало огонь по своим как крайнюю меру пресечения измены, хотя и не налагало на нее запрета. «… Сдающихся в плен расстреливать сзади находящимися частями, применяя расстреливание беспощадно», — угрюмо цедил в бороду генерал Иванов, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. Возглавлявший 5-ю армию генерал П. А. Плеве предписывал воинскому начальству на местах быть внимательнее к своим людям, знать их, контролировать поверками и перекличками, отдавая неявившихся под суд. И если уж иного выхода не было, то «воздействовать на таких негодяев, изменников артиллерийским и пушечным огнем до полного их уничтожения».

На исходе 1916 года начались волнения в частях 12-й армии, начавшей наступление на Митавском направлении. 22 декабря (4 января 1917 года) солдаты 17-го Сибирского стрелкового полка отказались подчиняться приказам командования. После доклада командира полка полковника Н. А. Бороздина начальник 5-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Е. А. Милоданович приказал привести восставших солдат в порядок в тылу, прибегнув к силе, если это по-требуется[878].

24 декабря (6 января) 1-й батальон полка, солдатам коего был обещан перевод в тыл на работы, согласился сдать оружие. Незамедлительно командир 1-й бригады 5-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Г. Г. Хильченко потребовал от нижних чинов выдачи зачинщиков мятежа, пригрозив расстрелом каждого пятого. Эти угрозы не возымели действия и первоначально не были реализованы, батальон развели по землянкам. Последующие смертные приговоры восставшим солдатам были санкционированы постановлениями военно-полевого суда. В 55-м же Сибирском полку по приказанию начальника 14-й Сибирской дивизии генерал-лейтенанта К. Р. Довбор-Мусницкого без суда было расстреляно 13 нижних чинов. На его рапорте имеется резолюция императора Николая II: «Правильный пример»[879].

Вскоре грянула Февральская революция, и неповиновение полевых частей командованию стало практически нормой. Падающий к нулю уровень дисциплины исключал возможность бескровного разрешения подобных инцидентов, а потому доходило и до силового подавления. Например, для усмирения восставших 625-го и 627-го пехотных полков командующим Юго-Западным фронтом генералом Гутором и командующим 11-й армией генерал-лейтенантом И. Г. Эрдели вкупе с армейскими комиссарами А. М. Чекотило и И. И. Кириленко было санкционировано применение артиллерии и бронеавтомобилей[880].

Не останавливался перед подобными мерами и генерал П. Н. Врангель, описавший в мемуарах наведение порядка в дрогнувшем в июле 1917 года Кавказском пехотном полку посредством беглого артиллерийского огня на поражение по бегущим солдатам[881]. Полугодом ранее Ф. А. Степун в письме родным сообщал: «У нас в бригаде недавно получен приказ стрелять по своим, если стрелки будут отступать без приказания»[882].

Обрушивать артиллерийский огонь на головы перебежчиков предписывали практически все приказы войскам армий и фронтов, процитированные ранее. После смены режима это не кануло в Лету. Еще в январе 1917 года к старшему фейерверкеру 1-й батареи 1-го Сибирского тяжелого артиллерийского дивизиона подошли несколько нижних чинов 222-го пехотного Красненского полка. Со дня на день должно было начаться наступление, и солдатам было не до политесов. «В наступление не пойдем, земля мерзлая, нельзя окопаться, — предупредил один из них дежурного на вышке, сложив замерзшие ладони рупором. — Если артиллерия откроет огонь за отказ идти в наступление, то переколем всю прислугу — артиллеристов»[883].

Несложно догадаться, что полгода спустя извечная неприязнь пехоты к артиллерии, «ученому канту» стала доходить до ненависти. Попыткой снизить ее градус явился Приказ армии и флоту от 18 (31) августа 1917 года. В нем Верховный главнокомандующий приказал «впредь… артиллерию не назначать в отряды, долженствующие усмирять пехотные части одного с ней корпуса или дивизии…»[884].

Sic! как говорится на латыни. О каких отрядах идет речь?

Заградотряды в Первую мировую?

История заградительных частей берет свое начало еще в античной древности. Ганнибал при Каннах в 216 году до нашей эры выстраивал верные ему карфагенские войска позади вспомогательных, чтобы те не помышляли об отступлении, а шли в атаку на римлян[885].

В конце мая 1453 года султан Мехмед II выстроил штурмующие Константинополь войска в несколько шеренг. Первыми на приступ шли башибузуки — разноплеменная пехота, на стойкость которой нельзя было положиться наверняка. Следом за ними шагали равдухи[886], потрясая коваными дубинами и плетями, — их сполна отведал каждый башибузук, дрогнувший хотя бы на миг. Острые как бритва ятаганы янычаров в третьей шеренге ждали крови тех отчаянных дезертиров, что прорвутся через первый заслон. Опытом султана в 1795 году воспользуется персидский шах Ага Мохаммед-хан, сыграв на обоюдной неприязни персов и туркмен — последние были расположены в тылу войска в роли заградительного отряда[887].

Король Фридрих Великий в годы Семилетней войны нанизывал на острие атаки укрепленных позиций добровольческие батальоны и части ландмилиции. Их боеспособность была не слишком высокой, а назначение — соответствующим: принять на себя первый залп и расстроить вражеские порядки. Ну а следующая позади регулярная пехота должна была поддерживать атакующий порыв пулей-дурой и штыком-молодцом в спину, если потребуется[888].

В истории Русской армии есть косвенные свидетельства препятствования бегству войск Петром I в ходе Полтавской битвы — например, как писал А. С. Пушкин: «Казаки и калмыки имели повеления, стоя за фрунтом, колоть всех наших, кои побегут или назад подадутся, не исключая самого государя»[889].

Применительно же к Первой мировой в интервью журналу «Православный Санкт-Петербург», посвященному девяностой годовщине начала Первой мировой войны, кандидат исторических наук С. В. Куликов уверенно заявил: «Заградотряды, стреляющие в своих, в ту пору никто и в кошмарном сне представить не мог»[890]. На чем была основана его уверенность, неясно. Однако за прошедшее время в научный оборот был введен ряд новых источников и фактов по теме, прежде всего благодаря многолетним трудам исследователя А. Б. Асташова. В частности, он установил, что ночной порой с 7 на 8 (с 20 на 21), а затем и на 9 (22) ноября 1915 года с позиций 280-го пехотного Сурского полка к неприятелю удрало семеро солдат-поляков. Их обстреляли, но с неясным результатом. Роты, в которых несли службу беглецы, были выведены в резерв, а в полку произведен отбор солдат понадежнее. Их снабдили пулеметами и наказали: в случае новых попыток перебежки к врагу открывать по изменникам огонь без колебаний. Накануне зимы на Днестре командир 18-го армейского корпуса распорядился выкатить пулеметы в тылу нескольких полков — 64-го пехотного Казанского полка 16-й пехотной дивизии и 274-го пехотного Изюмского полка 69-й пехотной дивизии, солдаты которых сдавались в плен. В феврале 1916 года один из второразрядных полков казаки гнали в атаку шашками, а ретирующихся рубили насмерть[891].

Согласно существующей атрибуции данного фото, на нем воин-ударник пытается ударами приклада винтовки остановить покидающих позицию дезертиров

Однако даже эти примеры не указывают на создание специальных заградительных подразделений или частей в Русской армии. Что же имел в виду генерал Корнилов? По версии украинского военного историка Я. Ю. Тинченко, прообразом заградотрядов Великой Отечественной в 1917 году стали ударные соединения. Они были призваны спасти армию от окончательного разложения[892].

Действительно, Корнилов предпринимал попытки преодолеть развал в войсках Юго-Западного фронта путем создания особых ударных отрядов. Они получили особый отличительный знак: красно-черный шеврон, а вместо кокарды — «адамову голову»[893]. Из одиннадцати сформированных подобных частей семь были выдвинуты на передовую, а еще четыре оставили в ближнем тылу для борьбы с дезертирством и мародерством. Их действия, поддерживаемые артиллерией и кавалерией, были успешными — как, например, при подавлении бунта в 163-й пехотной дивизии в начале июня 1917 года. Руководитель мятежа прапорщик Филиппов объявил о создании в расположении дивизионного штаба, Кагуле, «социалистической республики»[894].

Аналогично были усмирены части 7-го Сибирского армейского корпуса[895]. Однако своими карательными действиями эти соединения вскоре навлекли на себя неподдельную ненависть со стороны прочих полевых частей. Из донесения генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северного фронта в Ставку о настроении войск: «В 38-й дивизии в ночь с 22 на 23 октября по помещению, где находились офицеры и солдаты батальона смерти, была открыта стрельба из винтовок. Один из солдат батальона убит»[896]. Доходило до того, что ударники отказывались от ношения на униформе вычурных нашивок и знаков, дабы не выделяться из армейской массы[897]. Ситуация с артиллерийскими частями отразилась на ударниках, словно в зеркале. Справедливости ради необходимо отметить, что части смерти на фронте не только и не столько занимались подавлением беспорядков, но и доблестно сражались, о чем в книге далее еще будет рассказано.

Однако тогда же о происходивших в Русской армии инцидентах узнал и неприятель. Во время Июньского наступления с вражеских аэропланов над русскими позициями разбрасывались деморализующие листовки. В них черным по белому говорилось, что пытающиеся выходить на братание солдаты будут расстреливаться своими же товарищами.

6 (19) июля генерал Корнилов был вынужден издать примечательный приказ № 776 по Юго-Западному фронту: «Нахожу необходимым ввести дело употребления оружия против изменников родины в рамки законности и по возможности теперь же ограничить самосуд…»[898].

Сам он еще в апреле ограничивался увещеванием братающихся с противником солдат, без претворения угрозы расстрела в жизнь[899]. Схожий характер носил подписанный 15 (28) июля 1917 года приказ командующего 5-й армией Северного фронта генерала Данилова, утверждавшего, что «долг всякого верного России солдата, замечающего попытку к братанию, немедленно стрелять по изменникам»[900]. В то же самое время не останавливался перед крайними мерами и командир 60-го пехотного Замосцкого полка полковник М. Г. Дроздовский — будущий видный деятель Белого движения. Когда 1 (14) августа 1917 года полк обратился в бегство, он «приказал бить и стрелять беглецов… всякая попытка к бегству встречалась огнем»[901]. Все вернулось на старорежимные круги своя.

Офицеры и нижние чины 8-й роты 2-го батальона 60-го пехотного Замосцкого полка: члены полкового комитета

Так являлись ли ударные отряды 1917 года аналогами заградотрядов Красной армии? Скорее нет, нежели да, и это сравнение следует признать чересчур вольным. «Батальоны смерти» создавались на добровольной основе из волонтеров тыла. Их основной задачей было отнюдь не сдерживание отступающих частей, а прорыв укрепленных позиций противника. Охрана тыла же, как и отлов дезертиров до 1917 года возлагались на полевые жандармские эскадроны. В районах пролегания транспортных магистралей эту задачу выполняли жандармские управления железных дорог.

«Жизненно важно вырвать зло с корнем…»

Если обратиться к опыту союзников и противников России по пресечению огнем бегства войск с поля боя и их добровольной сдачи в плен, то мы тотчас же вновь наткнемся… на русских! Во французской армии на поверку не очень-то церемонились с союзными частями Особых пехотных бригад. Как писал участник предпринятого генералом Робером Нивелем в апреле 1917 года наступления некто Власов, за спиной у русских солдат размещались многочисленные формирования французов, оснащенные артиллерией и готовые открыть огонь в случае, если русские дрогнут[902]. Впрочем, это утверждение ни на чем более не зиждется, а само по себе размещение артиллерии сзади было вполне естественным.

Однако в ходе наступления на форт Бримон 4 апреля французская артиллерия сперва молчала, не поддерживая русский натиск, а затем на головы под касками Адриана стали падать снаряды. Канонада продолжалась порядка 20 минут одновременно с немецким стальным градом и унесла немало русских жизней. Французы списали случившееся на ошибку. Было ли дело в ней или обстрел велся намеренно, сегодня сказать наверняка нельзя. Так или иначе, пережившие этот день имели полное право на скорбь по товарищам, гнев и неудобные для союзников вопросы[903].

Еще один малоизвестный факт не связан с артобстрелом русских частей на севере Франции, но вполне вписывается в канву произошедшей трагедии. 4 марта (19 февраля) 1917 года прусский военный министр Герман фон Штейн в ходе выступления в рейхстаге сообщил, что «тысячи немецких военнопленных были обнаружены работающими вблизи фронта на линии огня наших орудий»[904]. Справедливости ради, этот шаг был ответным, а немцы столь же жестоко обходились с французскими военнопленными в 1916 году[905].

На новогодней открытке изображено рукопожатие солдата Русской императорской армии и пуалю. Пожалуй, художник не мог даже представить, чем обернется наступивший 1917 год

Нельзя не упомянуть и о разыгравшейся в августе 1917 года на Западном фронте Ля-Куртинской трагедии — подавлении восстания 1-й Особой дивизии Русского экспедиционного корпуса. Дисциплина в ее частях, как и в остальной армии на Русском фронте, неуклонно падала. Офицеры и нижние чины все громче требовали возвращения домой. Обострились трения между самими бригадами, дело доходило до драк, арестов и едва ли не перестрелок. Часть русских войск во Франции разместили в военном лагере Ля-Куртин департамента Крез с надзором за ними двух полков пуалю. Это привело лишь к росту анархии среди изолированных солдат. Когда для военного представителя Верховного командования при Главной квартире французских армий генерала М. И. Занкевича стала очевидна бесполезность мер внушения и даже попыток блокады лагеря, мятеж был подавлен русскими же частями при поддержке артиллерии. По приказу командующего 2-й Особой артиллерийской бригадой генерал-майора М. А. Беляева, «на всем протяжении кроме деревни Ля-Куртин… следует отдельных людей и небольшие группы задерживать, а по большим массам, хотя бы и безоружным, открывать огонь»[906]. Было ранено сорок четыре ля-куртинца, а еще десяти не суждено вернуться домой.

Превышавшие не только количество расстрелов в Русской армии, но и вообще рекордные в истории Великой войны по суровости меры применялись итальянским командованием. Только по официальным данным начиная с мая 1916 года состоялось 114 массовых расстрелов солдат королевской армии. Содержащаяся в литературе общая статистика без преувеличения ужасает: свыше 750 тысяч приведенных в исполнение смертных приговоров военнослужащим и более 330 тысяч бессудных казней[907]. Маршал Луиджи Кадорна считал их уместным и необходимым средством удержания дисциплины. Даже супруге в письме в ноябре 1916-го он внушал, что без расстрелов беспорядок распространится в войсках со скоростью молнии. Летом следующего года Кадорна рассуждал уже в обращении к правительству Паоло Борелли: «Немедленные казни, в огромных масштабах и с отказом от судебных разбирательств, были необходимы, потому что жизненно важно вырвать зло с корнем. Нам следует надеяться, что это было сделано своевременно»[908]. Он полагал, что публичный характер расстрелов благотворно скажется на боевом духе остальных фронтовиков. Порой смертные приговоры приводились в исполнение боевыми товарищами казнившихся.

Французская открытка: «Ты пришел посмотреть дикарей», — белозубо улыбается пожилому французу сенегальский стрелок, охраняющий военнопленных бошей

Если обратиться к опыту армий противников России, то в немецкой еще 29 августа 1914 года Пауль фон Гинденбург отдал приказ по 8-й армии, предписывавший пехоте отмечать свои позиции светлыми флажками или рамками, обтянутыми белой тканью. Эти знаки были призваны уберечь войска от огня собственной артиллерии[909]. Напомню, что аналогичные решения практиковались и в Русской армии.

Интересные вести с полей сражений Карпатской операции Юго-Западного фронта сообщал в донесении № 219 от 11 (24) апреля 1915 года генерал-квартирмейстер штаба армий фронта, тогда еще полковник Дитерихс исполняющему делами генерала для делопроизводства и поручений управления генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего полковнику В. Е. Скалону. Накануне ночью австрийские войска «густыми массами» шли на позиции 34-й пехотной дивизии и 4-й стрелковой бригады — буквально на убой, неся огромные потери. Разгадка такого безрассудства была якобы проста: «[По] показанию пленных, сзади австрийцев подгоняют идти в атаку германцы»[910].

О том, как последнее наступление кайзеровской армии в 1918 году разбилось о винные и продовольственные склады, я уже упоминал ранее. Командующий 3-й армией генерал-полковник Карл фон Эйнем именовал свои войска не иначе как бандой воров. Он же в конце июня предлагал создать при каждом немецком батальоне специальные взводы, дабы те пресекали «произвольное обзаведение трофеями» — проще говоря, грабежи[911]. Однако даже эта мера уже не спасла бы ни дисциплину в немецкой армии, ни ее саму от поражения в войне.

Огонь по своим: опыт Великой и других войн

Сперечисленными в главе суровыми приказами на руках было бы проще всего обвинить генералов Русской армии в кровожадности, стремлении уничтожить побольше собственных солдат и тому подобных смертных грехах. Для понимания же данной проблемы необходимо учитывать несколько нюансов.

Прежде всего на риск быть убитым в спину ради шанса сдаться в плен шли главным образом ополченцы 2-го разряда. Далее — да, поощряющих огонь по своим приказов армейского и даже фронтового уровней хватало. Однако они, начиная с 1914 года, являлись следствием инициативы на позициях. Более того, отнюдь не все командиры решались срезать перебежчиков пулеметными очередями, а тем более палить по ним из пушек. Неспроста командование наверху не приветствовало таких проявлений «гуманизма». Еще бы, ведь отказ открывать огонь по изменникам — это нарушение сразу ряда приказаний, уже известных читателям. Не поддерживать самозародившуюся в действующей армии высшую меру пресечения генералитет тоже не мог, так как это было бы равносильно поощрению сдачи войск в плен. Много хуже другое: в штабах расстрелы вслед могли поддерживать, расстрелами вслед могли просить не злоупотреблять, но в целом их воспринимали как неизбежное зло, как безальтернативную меру. Никакого анализа существовавшей проблемы, хотя бы на уровне сбора статистики, никто не проводил, и подобных исследований не инициировал.

По той же причине неверно говорить о системном характере явления стрельбы по своим, — оно таковым не было, да и быть не могло. Истребление перебежчиков скорее можно сравнить с реакцией армейского организма на отторжение его отдельных клеток, прогнозируемое в теории, но непредсказуемое на деле. При этом условных фагоцитов, специальных подразделений для расстрела бегущих в плен из окопов, в Русской армии так и не появилось. Огонь велся теми же либо соседними линейными частями, и это почти всегда происходило спонтанно. Конечно, такие расправы не могли не вызывать ненависти к чинившим их, будь то артиллеристы или ударники. «Человеческий фактор» и нередко порождаемая им неразбериха оказались живучи. На Халхин-Голе советские стрелковые части накрывал обстрел по оказавшимся в тылу японским войскам, а вражеский огонь из мелкокалиберного орудия по переднему краю обороны одного из полков Красной армии командир последнего принял за артобстрел по своим[912].

…Заградотряды впервые появились в ходе Гражданской войны в России, тогда же возник и сам этот зловещий термин[913]. Их первоочередными задачами были борьба с мешочниками, спекулянтами и шкурничеством в рядах РККА. Детище Народного комиссариата по продовольствию, заградотряды были упразднены в 1921 году. Они возродятся из небытия в структуре НКВД 24 июня 1941 года постановлением Совета народных комиссаров — для задержания дезертиров и вообще любых подозрительных личностей вблизи линии фронта[914]. Образованные знаменитым приказом № 227 «Ни шагу назад» от 28 июля 1942 года заградотряды будут армейскими, станут располагаться в тылу неустойчивых дивизий и пресекать паникерство и беспорядочное отступление. Документы свидетельствуют о том, что заградительные части далеко не всегда были способны останавливать массы деморализованной пехоты и зачастую беспрепятственно всех пропускали[915]. При этом они нередко участвовали в боях, несли потери от гитлеровских авиабомбардировок и артобстрелов. Пулеметные расчеты из холеных энкавэдэшников, подло косящие красноармейцев пулями в спину, — образ весьма далекий от исторических реалий в своей карикатурности.

В Первую мировую из действующей армии не только сдавались неприятелю в плен, но и дезертировали в тыл. Бороться с отлучками посредством пулеметов и артиллерии было невозможно, особенно учитывая несоразмерность такой кары деянию. Командование, пусть и не сразу, положилось на проверенный столетиями способ. Однако рассказ о нем — это тема следующей главы.