Фронт и тыл Великой войны

Кто или что лишило их дома?

Великий Исход. Именно так в одной из столичных газет военной поры было образно названо следование беженцев из прифронтовой полосы и оккупируемых неприятелем западных окраин Российской империи в ее тыловые губернии[1359]. И в данном случае репортер не переборщил с образностью.

Сложно поверить, но вплоть до XX века такого социального явления, как беженство, де-юре не существовало. Международной проблемой же, требующей решения буквально всем миром, оно и вовсе стало только после Великой войны. События последней стали тому причиной, и Россия в этом смысле не была исключением. Однако речь в главе пойдет не только о беженцах, покидавших малую Родину по собственной воле, но и о тех, кто был выселен из губерний на западе империи — по причине «неблагонадежной национальности» ли, сообразно обстановке на фронтах ли. Великий Исход оказался порожден прежде всего военной угрозой с запада. Это правда, не терпящая спекуляций, но не вся. Бедствие национального масштаба и вызвано было в немалой степени опасным обострением национального вопроса в империи с одной стороны, и попытками государственной и военной властей решить его — с другой.

В начале Великого Исхода, достигшего пика весной 1915 года, беженство носило скорее спорадический характер и почти не выходило за пределы западного порубежья, или даже соседних уездов. Напуганные отголосками боев и слухами о «Ганнибале у ворот», люди покидали жилища и пережидали опасность на расстоянии, кажущемся безопасным. Государственные служащие с семьями или учреждения целиком эвакуировались не очень далеко, для того чтобы поскорее вернуться к делам, когда угроза минует — ведь война не должна оказаться затяжной. Конечно, иные уезжали всерьез и надолго, но число их было невелико. Достаточно сказать, что к началу 1915-го в Рязанской губернии находилось 164 беженца, тогда как за весь период Первой мировой их наберется свыше 80 тысяч[1360].

Одновременно с набатным колоколом, возвещавшим о начале Великой войны, на западе стали раздаваться первые тревожные звоночки: враги близко, они уже среди нас. Именно тогда в Остроленке по подозрению в «военном шпионстве» был задержан пятидесятилетний германский подданный Михель Шульц. У него при себе не имелось никаких документов, удостоверяющих личность. «И хотя дознанием не подтвердилось обвинение его в шпионской деятельности, <тем не менее личность его является подозрительной>, а потому, признавая присутствие его в районе действий 2-й армии нежелательным и вредным… предписываю выслать его, Михеля Шульца, из района Армии в Пермскую губернию на все время войны с Германией», — гласил приказ войскам 2-й армии Северо-Западного фронта № 23 от 12 (25) августа 1914 года. Заключенные в угловые скобки слова были надписаны чернилами поверх машинописного текста — без них и вовсе получилось бы, что немца высылают за не подтвердившиеся подозрения.

22 июля (4 августа) мещанин города Василькова Сокольского уезда Гродненской губернии Викентий Познанский, а с ним — выходцы из Пруссии Карл Гаушильд и Елизавета Киршнер были «заарестованы» в Белостоке вместе со зловредными приспособлениями. Цитирую текст посвященного им приказа войскам 2-й армии № 24: «Усматривается, что названные лица обвиняются в том, что, желая оказать содействие Германским войскам в отношении разведки в случае войны Германии с Россией, они обвиняемые, действуя по взаимному между собою соглашению, в период времени между половиной 1913 года и 22 Июля [4 августа] 1914 года включительно, устроили с указанной целью в гор[оде] Белостоке, т[о] е[сть] в местности, состоящей с 19 Июля [1 августа] 1914 года по случаю войны Германии с Россией на военном положении, оптическую сигнализацию и телефонные приспособления для перехватывания и подслушивания телефонных разговоров и телеграмм…». На сегодняшний день можно с уверенностью сказать, что «они обвиняемые» попросту не могли организовать его, не располагая сложной и дорогостоящей техникой, а также навыками дешифровки. Ведь для успешного радиоперехвата им была необходима стационарная радиостанция, а не «телефонные приспособления», прослушивание же телефонных переговоров требовало предварительной прокладки изолированного провода протяженностью 150–200 метров на расстоянии полусотни метров от русской линии связи с подключением прослушивающего аппарата[1361].

Германский подданный Болеслав Ядричак заводил знакомство с нижними чинами Русской императорской армии и железнодорожными служащими. «Возводимое на него обвинение, хотя и не подтвержденное фактическими данными, делает присутствие его в районе ВЫСОЧАЙШЕ вверенной мне армии нежелательным, а потому он Ядричак, Андрейшак тож, подлежит высылке в Архангельскую губернию на все время войны», — это приказ № 54 от 3 (16) сентября.

Туда же, на Русский Север, вскоре отправились еврейские семейства Перец и Бродерзон, проживавшие в поселке Мышинец Остроленского уезда. Они обвинялись в пособничестве войскам противника. Расследование, проведенное начальником жандармского управления Остроленского, Островского и Маковского уездов, доказало их вину. Бродерзон содержал пивную лавку, в которой немцы пили пиво. Перец содержал пивоваренный завод, а также лавку в Домброве при таможне. Немцы с разрешения хозяина забирали из лавки хлеб. 5 (18) июля 1914 года за раздачу войскам противника хлеба и пива Перец и был задержан[1362].

Казалось бы, что здесь такого? Ведь еще 18 (30) июня 1892 года, в период правления Александра III, были утверждены «Правила о местностях, объявленных на военном положении», в главе V, § 19, пункте 17 которых говорилось: «Генерал-губернаторы или облеченные властью лица имеют право:…высылать отдельных лиц во внутренние губернии Империи с извещением о том министра внутренних дел для учреждения за ними полицейского надзора на время не свыше продолжения военного положения, а иностранцев высылать за границу»[1363]. Контрразведка боролась с «внутренним врагом» среди обывателей в прифронтовой полосе. Да, не без перегибов, но ведь большинство из них — выходцы из неприятельской державы, а в последнем случае нет никаких сомнений в виновности хозяйственных лавочников. «Невозможно спорить с тем, что в годы Первой мировой войны среди российских евреев… были немецкие шпионы», — замечает американский историк Уильям Фуллер, подтверждая это суждение фактом передачи Германии планов российской мобилизации торговцем Пинкусом Урвичем[1364]. Немудрено, что уже в конце августа 1914 года в донесении Варшавского губернского жандармского управления сообщалось о росте враждебности поляков к евреям, подозреваемым в содействии врагу. Последние фигурировали в качестве обвиняемых или подозреваемых в 20–30 % дел, заведенных контрразведывательными органами 2-й, 8-й и 10-й армий[1365].

Отношение к евреям в армейской среде тоже сложно было назвать восторженным, и оно складывалось годами. К примеру, за время нахождения на посту военного министра Ванновского (с 1881 по 1898 год) был составлен перечень должностей, на которые не допускались евреи и поляки. В 1910 году заведующий законодательным отделом канцелярии Военного Министерства генерал Янушкевич выдвинул предложение изъять евреев из состава вооруженных сил, что, по его мнению, было «возможно лишь при условии совершенного удаления евреев из пределов родины или путем возложения на них денежного налога»[1366]. Столь радикальные меры обосновывались сведениями о большом недоборе в армию евреев-новобранцев в 1901–1908 годах и о значительном количестве евреев-солдат, сдавшихся в плен во время недавней Русско-японской войны. Предложения эти были признаны трудновыполнимыми и не получили развития. Но Янушкевич не унялся даже с началом войны, когда его идеи все же были частично реализованы.

17 (30) июля 1914 года Николаем II было утверждено Положение о военно-автомобильной повинности[1367], а двумя днями позднее вышел приказ Жилинского, в котором среди прочего указывалось: «Лица иудейского вероисповедания не могут служить шофферами в войсках». По всей видимости, позднее он был отменен, поэтому военным водителем в Первую мировую войну служил, к примеру, В. Б. Шкловский. Однако в 1915 году по распоряжению военных властей из автомобильных рот Петрограда и Москвы были исключены все служившие в них евреи. Владеющие специальными знаниями техники и инженеры, они до того пробыли в автомобильных ротах по десятку месяцев, добросовестно исполняя свои обязанности. В итоге кадры той же Петроградской автомобильной роты рассылались по военным округам в маршевые роты[1368].

Не менее настороженное отношение к немцам еще в довоенной России летом-осенью 1914 года превратилось в германофобию. Казалось бы, в империи проживало свыше двух миллионов немцев и их обрусевших потомков. Да что там, немцем по разным оценкам являлся каждый пятый или даже четвертый генерал Русской императорской армии![1369] На близкую тему исследователь Л. В. Ланник сделал интересное наблюдение насчет обилия французов в немецком генералитете: «Псевдогерой Восточной Пруссии генерал Франсуа… Генералы по фамилии д’Эльза, Шаль де Боле, Гарнье, Гутьер, Леки, Фуке.

Французские корни были у адмирала Сушона, существовали целые военные династии из потомков французов. До Вильгельма II даже ставка Верховного главнокомандующего носила французское название Maison de Militaire… Однако даже при том разгуле пропагандистских страстей, который господствовал в Германии, “немецкие французы” не стали жертвами шовинизма или его апологетами, полагая себя немцами вне зависимости от фамилии»[1370].

Однако в России и гражданские, и военные власти были едины в стремлении решить «немецкий вопрос». Прежде всего речь шла о земельных владениях колонистов на юго-западе империи. После выговора Николая II петроградскому градоначальнику князю Оболенскому в октябре 1914-го: «Отчего много у вас немцев? Обратите внимание, что надо это выяснить. Я приказываю всех выслать. Мне это все надоело»[1371], — беспокоившимся за репутацию державы в мире политикам миндальничать было не с руки. Возможно, государь подразумевал сугубо подданных кайзера, но такие нюансы уже мало кого интересовали даже в Совете министров. Что же до армии, то ей после начала военных действий никаких Высочайших санкций и не требовалось.

Начавшаяся борьба с «внутренним врагом» велась непоследовательно. Огласка арестов и высылок на уровне армии усилила не столько здоровую бдительность, сколько шпиономанию в войсках, при этом за ее проявления сурово наказывали. Казак 6-го Донского казачьего полка Трофим Кагальницкий в августе 1914-го был обвинен в том, что «умышленно, с целью распространить среди войск слухи, заведомо могущие вызвать беспорядок в войсках, рассказывал нижним чинам, что его Начальник дивизии немец, который свою дивизию ставил против неприятеля так, чтобы последний сильней расстрелял бы наши войска и вообще оказывал содействие неприятелю, что предусмотрено 246/1 ст[атьей] кн[иги] XXII Св[ода] Воен[ных] Пост[ановлений] 1869 г[ода] изд[ания] 4…»[1372]. Итоги Восточно-Прусской операции тоже не прибавили веры в лояльность инородцев. Шульц и Познанский, Перец и Бродерзон не являлись беженцами, но Великий Исход начался в том числе и с их высылки.

Дальше — больше: приказ начальника 68-й пехотной дивизии генерал-майора А. Н. Апухтина от 23 сентября (6 октября) 1914 года предписывал выселить их поголовно из Либавы и Виндавы. 10 (23) октября по решению командующего 10-й армией генерала Сиверса колонистам надлежало оставить территории, находящиеся на военном положении[1373].

3 (16) ноября 1914 года великий князь Николай Николаевич потребовал у председателя правительства себе руководства выселениями из порубежья, депортациями же из других областей де-пусть занимается МВД. Генерал Рузский 7 (20) ноября взялся за выдворение немцев, в том числе состоящих на службе, из Курляндии и Лифляндии. 30 ноября (13 декабря) началась депортация из Сувалкской губернии, притом поголовная[1374]. Тогда же, на исходе осени, Мариинский дворец рассудил, что «предпринятая с начала войны высылка в отдаленные от театра войны местности Империи. австрийских, германских и венгерских подданных. является в данном вопросе паллиативом»[1375].

«Немецкий вопрос» считался прямой угрозой безопасности России и требовал немедленного решения. Совет министров разработал три законопроекта о землевладении колонистов и их потомков. Согласно первому, подданные воюющих с Россией держав лишались прав собственности на недвижимость и их имущество отчуждалось. Второй лишал земли колонистов, за вычетом бывших офицеров Русской императорской армии, добровольцев и семей погибших на войне, а также исповедующих православие до 1914 года. Третий законопроект «ограничивал» действие второго территорией протяженностью 250 верст (266,7 километров) от реки Торнео до Каспийского моря[1376].

20 декабря 1914 (2 января 1915-го) года начальник штаба 1-й армии генерал-лейтенант Одишелидзе на основе донесений «о неблагонадежности колонистов» запросил разрешения генерала Рузского на их выдворение из районов, занимаемых армией. В ответ на эту инициативу 23 декабря 1914 (5 января 1915-го) года главный начальник снабжений армий Северо-Западного фронта генерал от инфантерии Н. А. Данилов приказал командующим 1-й, 2-й и 5-й армиями и главному начальнику Двинского военного округа инженер-генералу князю Н. Е. Туманову разом выселить с левого берега Вислы «во внутренние губернии всех немцев-колонистов мужского пола в возрасте 15 лет и старше, кроме больных, не могущих выдержать переезда»[1377]. В тот же день было приказано очистить от них полосы отчуждения вдоль железных дорог на 15 верст (16 километров) в каждую сторону от путей.

Когда в Варшаве решалась судьба немцев, проживающих в Привислинском крае, в столице Совет министров принял 2 (15) февраля 1915 года «Узаконение о прекращении землевладения и землепользования подданных и выходцев из враждующих с Россиею государств». Следуя ему, колонисты западных губерний должны были в двухлетний срок продать свои надельные и благоприобретенные земли, как и другую недвижимость. Право избежать ликвидационных мер предоставлялось тем лицам, которые или предки которых служили в Русской императорской армии офицерами, но не солдатами[1378].

Касаемо евреев — уже в начале августа 1914 года было выселено еврейское население посада Яновец[1379] Радомской губернии. Позднее за ними последовали «неблагонадежные» жители посада Рыки, Мышенца Ломжинской и Новой Александрии Люблинской губерний, причем в последнем случае выселение происходило дважды — в конце августа (начале сентября) и в начале (середине) сентября. В октябре та же участь не миновала евреев из местечек Пясечна[1380], Гродзиска[1381] и Скерневиц[1382] Варшавской губернии; в частности, из Гродзиска было выселено 4000 человек, включая 110-летнюю старуху[1383].

Открытка с видом Гродзиска еще в мирное время, 1914 год

Сперва русская общественность ужасалась бесчинствам германских войск в Царстве Польском, когда в Калише была расстреляна еврейская девушка по фамилии Зейм, отвергнувшая гнусное предложение немецкого офицера[1384]. Несколько месяцев спустя приказ коменданта Новогеоргиевска генерала Бобыря от 27 ноября (10 декабря) 1914 года гласил: «… При занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая, что в случае изменнической деятельности какого-либо из местных жителей заложники будут казнены»[1385]. Напомню, что речь шла о более чем половине населения укрепленного района.

На этом фоне все острее становились проявления межнациональной розни между поляками, латышами и еврейским населением Царства Польского и прибалтийских губерний. Зачастую дело ограничивалось вспышками бытового антисемитизма. Например, когда 14 (27) октября 1914 года еврейскому населению Гродзиска Блонского уезда Варшавской губернии было приказано покинуть город в течение трех часов, поляки, по словам очевидцев, провожали их криками: «До Бейлиса», «До Вислы», «До Палестины»[1386]. Из Скерневиц в начале мобилизации пропала разменная монета, которую забрали с собой запасные. Предвидя негодование горожан-поляков, раввин во избежание столкновений предписал евреям закрыть торговые лавки и не покидать жилищ, проводя время за молитвой. Среди поляков же незамедлительно распространился слух о том, что евреи молятся за немцев. В итоге одновременно со стычками с противником на подступах к Скерневицам в самом городе начались грабежи и аресты. Солдатами были задержаны даже несколько мальчиков по обвинению в подаче войскам противника в день солнечного затмения сигналов с ветвей грушевых деревьев. Ситуация потребовала вмешательства варшавского губернатора, дети были освобождены[1387].

Неудивительно, что попытка сформировать единый обывательский комитет взаимопомощи в Скерневице провалилась.

Не были рады представителям евреев-беженцев и в Центральном обывательском комитете губерний Царства Польского, учрежденном 29 августа (11 сентября) 1914 года. Лишь к ноябрю в ходе польско-еврейских переговоров начала формироваться «еврейская секция», в которую вошло всего четыре человека. Месяц спустя Центральный обывательский комитет счел дело помощи евреям нерентабельным и принудил их представителей сдать мандаты. Посетившая Варшаву по поручению Вольного экономического общества Е. Д. Кускова свидетельствовала: «Выполнить условия оказалось невозможным. Пришлось идти не в одно общее учреждение, ведающее попечением о беженцах, а отдельно к полякам, отдельно к евреям. <…>. Центральный обывательский комитет и остальные польские организации бойкотируют евреев»[1388]. Ею же от поляков-беженцев были услышаны истории о еврее на белом коне во главе немецкой армии, а также отказ от любой помощи, кроме финансовой: «Дело помощи Польше должно делаться только польскими руками»[1389].

Ситуация в Прибалтике обстояла не менее остро. В Митаве толпой латышей был искалечен еврей, шедший на рынок за молоком. При выселении из Тукума Курляндской губернии[1390] они обвиняли евреев в шпионаже, подозреваемого из числа иудеев задержали и избили. В Кандаве[1391] местные жители в восемь раз, с 3 до 24 рублей задрали стоимость проезда до железнодорожной станции для евреев. Вынужденные покинуть город в течение суток, те соглашались на эти разорительные условия и терпели насмешки и издевательства[1392].

Где-то на западных окраинах Российской империи…

Евреи со своей стороны также не оставались в долгу. Протестуя против «травли евреев поляками», они угрожали ростом сионистских настроений в обществе. Польские организации помощи пострадавшим от войны обвинялись в стремлении решить «польский вопрос» единственно в свою пользу; подчеркивалось, что «исключительно из-за интриг и происков поляков на евреев возведены обвинения в шпионстве» и что поляками «руководит не искренность, а извлечение выгод». Еврейская пресса сообщала о погромах и убийствах, чинимых поляками. Как следствие, рознь между оказавшимися под равной угрозой, военной извне и социально-бытовой внутри страны, лишь разрасталась вширь и вглубь. К примеру, в Вильно было создано и параллельно функционировало несколько самостоятельных комитетов помощи жертвам войны — польский, еврейский, литовский, белорусский и даже старообрядческий[1393].

К тому времени почти всем, если не каждому, было ясно, что война не довольствовалась полугодом, а стала затяжной. События весны 1915 года на Русском фронте, начало Великого Отступления, германская оккупация Курляндии и нехватка резервов для размещения в прифронтовой полосе вызвали массовое движение латышских беженцев во внутренние губернии России[1394]. Аналогичные события имели место и в Царстве Польском. Там, наряду с добровольным беженством, вследствие желания военного начальства оставить наступавшему врагу «вместо цветущего края пустыню», вглубь Российской империи целыми уездами было выдворено и польское население сельских местностей Люблинской и Холмской губерний[1395].

На исходе весны произошел инцидент, ставший предвестником еще более массовых депортаций евреев, нежели прежде. В ночь на 28 апреля (11 мая) 1915 года вставший на отдых в деревне Кужи близ Шавлей[1396] 151-й пехотный Пятигорский полк был атакован немецкими частями. Они подожгли дом, в котором расположился на ночлег командир полка полковник Данилов. Тот был убит, а полковое знамя утрачено. Виновными в измене объявили проживавших в Кужах евреев, будто бы спрятавших немецких солдат в подвалах собственных домов. Инцидент был растиражирован в прессе и приобрел резонанс. Между тем большинство населения местечка составляли литовцы, еврейских семейств насчитывалось лишь несколько — Каплан, Кибальт, Левин и Шмильтон[1397]. Да и те на момент боя отсутствовали в Кужах, прячась от возможного артиллерийского обстрела в заранее подготовленных земляных укрытиях за деревней.

Интересно, что и с немецкими войсками приключались похожие ситуации. Одну из них описывал Фридрих Грелле: «Итак, мы продвинулись дальше в городок Люмно-Воля, расположенный прямо на Немане. Это грязная еврейская дыра. Здесь мало каменных домов, большей частью деревянные, улицы немощеные. Все евреи были еще здесь, они сидели в синагоге, в школе и по домам. После того как мы вошли силами одного полка, русские начали с другого берега обстреливать город гранатами.

Мы расположились за синагогой, где русские не могли причинить нам вреда, но среди населения было несколько раненых, что вызвало ужасную панику. Все с причитаниями, проклятиями и криками, взяв с собой детей и пожитки, кинулись прочь из города»[1398]. Это происшествие, само собой, не стало достоянием германской общественности. Ну а Кужи явились поводом к наиболее массовому выселению евреев из Ковенской и Курляндской губерний в апреле-мае 1915 года[1399]. Счет беженцам и депортируемым пошел на сотни тысяч.

5 (18) мая 1915 года депутат Государственной Думы от Курляндии М. А. Варшавский, литовский раввин, а также делегация евреев из Риги добились приема у министра внутренних дел Н. А. Маклакова. Они ходатайствовали о прекращении депортаций. С аналогичной просьбой 9 (22) мая у министра побывали депутат Государственной Думы Н. М. Фридман, присяжный поверенный С. И. Хоронжицкий, крупнейший кожевенник Френкель и глава банкирского дома Нурок из Шавли. Маклаков заверил делегации в том, что правительство обсудит их заявления[1400]. Правительство обсудило: тот же министр внутренних дел на заседании Совета министров указал на то, что предпринятые в отношении еврейского населения репрессивные меры не оправдываются его действительным поведением, поскольку оно в целом остается лояльным (sic!) и не может нести ответственность за действия отдельных лиц[1401]. И? И выселения были отданы на откуп военным властям на местах и продолжались одновременно с эвакуацией. Образцом же двоемыслия стала речь гродненского губернатора, генерал-майора Свиты В. Н. Шебеко 20 июня (3 июля) 1915 года в Суховоле: «Считаю своим долгом прежде всего заявить, что я отношусь благожелательно к еврейскому населению вверенной мне губернии. Я не верю в те печальные обвинения еврейского населения, которые раздаются теперь на каждом шагу… И я очень рад, что еврейское население имеет возможность остаться на насиженных местах, но остаться разрешено лишь после дачи заложников, и то только коренному населению»[1402].

В августе 1914-го сообщение об аресте всех немцев и австрийцев-мужчин в районе Ковенской крепости и высылке их жен и детей вглубь страны было доставлено даже государственному секретарю США Уильяму Брайану[1403]. Выдворением «неблагонадежных» некомбатантов дело не ограничится. 13 (26) июля 1915 года по распоряжению штаба Ковенской крепости, комендантом которой тогда являлся генерал от кавалерии В. Н. Григорьев, из войск гарнизона были изъяты все нижние чины иудейского вероисповедания. Их оповестили о высылке из крепостного района, что мотивировалось угрозой «военного шпионства». Вызовом солдат для объяснения этого распоряжения служила оскорбительная команда: «Жиды — вперед». После этого с них были сняты униформа и обувь. Солдат-евреев собрали вместе и под командой прапорщика препроводили в Ковенскую губернскую тюрьму, где они и провели ночь, а утром следующего дня были отправлены в Вильно. Их общее количество превышало 1500 человек, среди которых имелось более десяти георгиевских кавалеров, участников Русско-японской войны 1904–1905 годов и Китайской кампании 1900 года[1404]. Наряду с этим было выслано все еврейское население в пределах крепостной эспланады, включавшей не только город, но и немалую часть губернии. Абсурдность и пагубность этой меры становятся особенно очевидны в свете последующей участи Ковенской крепости.

В августе 1915-го депутат Государственной Думы от фракции правых Г. А. Шечков писал редактору «Московских ведомостей» Л. А. Тихомирову: «Черта оседлости и еврейские законы, по-моему, крайне недостаточны, но отменять их теперь. было бы для России гибелью»[1405]. Парадоксально, однако именно политика массового выселения евреев в глубь империи фактически ликвидировала черту оседлости. 4 (17) августа 1915 года по предложению министра внутренних дел князя Н. Б. Щербатова Совет министров дал евреям-беженцам право жительства в городских поселениях вне черты оседлости, за исключением столиц и территорий, находящихся в ведении Военного министерства и Министерства императорского двора[1406]. Размещать их в сельской местности было по-прежнему запрещено, но после Февральской революции 1917 года и эти последние ограничения окажутся сняты.

Депортация немцев-колонистов из приграничных губерний в полосе Северо-Западного и Юго-Западного фронтов летом 1915 года тоже протекала в русле Великого Исхода. Главной целью военного командования было ничего после себя не оставить противнику. И, как и в начале войны, за командующими фронтами оставалась значительная свобода действий: определение районов выселения, сроков и прочих обстоятельств. Великий князь Николай Николаевич в приказе № 524 от 26 июня (9 июля) 1915 года пообещал «на всякое подпольное обвинение лиц, ни в чем не повинных или только носящих нерусскую фамилию, я буду смотреть, как на попытку… внести смуту в рядах нашей доблестной армии». При этом будучи наместником на Кавказе, он откажется доверять оружие призванным на военную службу немцам, оказавшимся в основном там же, на Кавказском фронте: «Главнокомандующий не признал желательным назначать немцев для обслуживания тыловых учреждений и возможным вливать их в части войск других родов оружия, желая избавить эти части от лишних пытливых, зорких глаз людей хотя и русскоподданных, но немцев по духу»[1407].

А за два дня до издания приказа № 524 генерал от инфантерии А. А. Маврин назначил время и разделил зону выселения на западе на три района: к 1 (14) июля должна быть очищена территория к западу от линии Ковель — Ровно — Шепетовка — Староконстантинов — Жмеринка — Могилев (на Днестре), к 10 (23) июля — до линии Мозырь — Овруч — Житомир — Казатин — Умань, а уже к 20 июля (2 августа) надлежало выселить всех колонистов с земель западнее Днепра. Избежать подобной участи могли лишь родственники и семьи погибших и искалеченных на фронте[1408].

Исследователь царствования Николая II кандидат исторических наук П. В. Мультатули обвинял в депортациях из западных окраин Российской империи непосредственно великого князя Николая Николаевича: «Довершением этого паникерского стратегического и политического бесплодия стали решения Главнокомандующего и начальника штаба Янушкевича о массовом выселении евреев и немецких колонистов из прифронтовых территорий»[1409]. В данном случае с ним сложно поспорить. Однако Верховный главнокомандующий в августе 1915-го сменился, а принудительные высылки населения прифронтовой полосы не прекратились. По официальным данным властей, вплоть до 10 (23) сентября 1915 года «на Юго-Западном фронте население удаляется заблаговременно, и при этом принудительно выселяются только лица от 17 до 45 лет». Разумеется, с указанными мужчинами призывного возраста вынуждены были покидать родные места и члены их семей. В середине (конце) сентября командование Северного фронта решило «выселить из Лифляндской губернии всех мужчин от 17 до 45 лет, как обычно уводимых германцами из занятых ими местностей для использования их в военных целях»[1410]. Правительству с трудом удалось предотвратить исполнение этого решения, а в 1916 году скорбная река Великого Исхода наконец стала понемногу мелеть.

Сколько их было?

Сколько же всего человек в годы Первой мировой оставили западные окраины России? Однозначного ответа на этот вопрос до сих пор нет даже у специалистов. Долгое время каноничным считался вывод крупного демографа Е. З. Волкова, еще в конце 1920-х годов оценившего общее число беженцев в России на исходе Великой войны в 7421,4 тысяч, то есть без малого 7,5 миллионов человек[1411]. Автор подчеркивал, что это не преувеличение, а скорее минимум. Сегодня одни историки соглашаются с ним, другие — нет[1412], но то, что счет идет на миллионы, бесспорно. Правда, внутри этих огромных чисел каждый последующий порядок отличается от предыдущего меньшей степенью конкретики. Конечно, об общем поименном списке беженцев с биографической справкой о каждом из них остается разве что мечтать.

И все же сведения такого рода очень помогли бы точнее определить не только численность, состав перемещенных и географию их размещения — как первоначального, так и окончательного, но и выявить степень готовности и объективные возможности местных властей оказать изгнанникам помощь. Это, в свою очередь, важно для понимания настроений беженцев и отношения к ним коренного населения внутренних губерний. Наконец, с цифрами куда сложнее спорить, а располагая ими — проще удержаться от разоблачительного пафоса, чем порой грешили и грешат даже опытнейшие историки. Сказанное в полной мере относится и к беженцам-евреям. Они составляли отнюдь не самую крупную категорию Великого Исхода, но споры вокруг их численности весьма характерны для явления в целом. На этом примере я и продемонстрирую сложности и превратности статистики беженства.

Одним из первых еще в июне 1915 года количество выдворенных евреев назвал М. Горький, писавший литератору С. В. Малышеву: «Вы не можете представить, что теперь делают с еврейским населением Польши! Уже выслано до полумиллиона, высылали по 15–20 тысяч, — все еврейское население города — в 24 часа!»[1413]. Данную оценку разделил ряд отечественных и зарубежных исследователей[1414].

После Второй мировой войны американский историк и демограф Е. М. Кулишер увеличил эту цифру: «За лето 1915 г. число выселенных евреев достигло 600 тысяч»[1415]. В начале 1990-х годов в работе польского ученого П. Врубеля прозвучала компромиссная оценка в 500–600 тысяч человек, однако автор уточнял, что речь идет лишь о евреях, выселенных из Польши[1416]. На сегодняшний день версия Кулишера также находит отклик в научной литературе[1417].

В недавней публикации по данной проблематике украинская исследовательница Л. В. Белоус дала весьма растяжимую оценку численности от 500 тысяч до 1 миллиона человек[1418]. О более чем миллионе изгнанных евреев рассуждал крупный английский историк Алан Крамер, но его предположение ничем не подкрепляется[1419]. Наконец, своеобразный рекорд принадлежит доктору исторических наук Г. З. Иоффе, ярко писавшему, что «число беженцев-евреев исчислялось миллионами»[1420]. Чем обусловлена такая существенная разбежка?

Прежде всего в научный оборот до сих пор не введены в необходимом объеме документы, содержащие точную информацию о количестве беженцев в отдельно взятых регионах империи, с детализацией на уровне губерний. Например, специалистам известно количество евреев-беженцев в Архангельской губернии в начале 1916 года — 52 человека, в том числе 15 детей[1421]. Однако эти данные не могут быть использованы для расчетов, поскольку отражают положение вещей ситуационно, на очень кратком промежутке времени. Все евреи, прибывшие в Архангельск после 7 (20) декабря 1915 года, независимо от беженского состояния, сословного и образовательного ценза, подлежали немедленному выселению. Для приехавших между 4 (17) августа и 7 (20) декабря была начата регистрация, однако часть из них также получила приказание о выезде[1422]. Несмотря на это, к середине 1916 года число евреев-беженцев в одном лишь городе и уезде выросло до двух сотен. Документированные данные оказываются сиюминутными, проследить же их колебание даже в течение нескольких месяцев на сегодняшний день не представляется возможным.

В этой связи наиболее востребованным источником статистических сведений о количестве евреев-изгнанников на местах оказывается пресса. Публикации в губернских газетах, как правило, весьма информативны, однако требуют критического подхода в их анализе. К примеру, в периодике Тамбовской губернии сообщались противоречивые сведения о численности евреев-беженцев: «В августе 1915 [года] в Тамбовскую губернию направляется стотысячная волна еврейских беженцев. Пока же на 9 августа 1915 [года] в Тамбове находилось около 2500 еврейских беженцев»[1423]. Колоссальная цифра на поверку оказывается гиперболой, тогда как реальное количество беженцев сводилось к гораздо меньшим данным. Тамбов не смог принять даже ожидавшейся в ночь на 6 (19) августа 1915 года партии евреев-беженцев в 3000 человек. Это количество было признано особо крупным и рассортировано по уездным городам[1424].

Кроме того, следует учитывать фактор влияния цензуры, заведомо искажающей подлинное положение дел с перемещениями беженцев в их интерпретации журналистами. По свидетельству М. К. Лемке, 8 (21) июня 1915 года Ставка воспретила публиковать сведения о беженцах из Галиции[1425], а ведь с ее территории, по оценкам ученых, было выдворено до 10 тысяч евреев[1426]. По указанию военной цензуры из газет вычеркивались сведения о количестве как выселенных, так и добровольно покинувших места проживания евреев, о направлениях их следования; подчас из заметок о беженцах исчезало даже само слово «евреи»[1427].

Иногда и в легкодоступных ученым правительственных документах встречается неверная информация о количестве депортированных в 1915 году евреев. Подтверждением тому может служить доклад премьер-министра И. Л. Горемыкина императору Николаю II от 15 (28) мая 1915 года, где сообщалось о 300 тысячах евреев, подлежащих выдворению из одной лишь Курляндской губернии, и добавлялось, что «общее количество выселяемых, несомненно, во много раз превысит приведенную цифру»[1428]. Между тем есть все основания усомниться в достоверности этих сведений. Накануне Первой мировой войны общая численность евреев в Курляндии составляла всего 57 200 человек. С начала выселений из прифронтовой полосы в 1914 году открытые сведения об организации выселений, количестве выселяемых и оказании им помощи коллекционировались П. Н. Милюковым. Собранные им данные по выселениям из отдельных городов губернии кардинально смещают озвученную Горемыкиным гигантскую цифру в сторону уменьшения до приблизительно 40 тысяч человек.

Выселение евреев из Курляндской губернии в 1915 году

В ходе изучения истории беженства 1914–1917 годов мне удалось обнаружить в архиве и более точные сведения: статистические данные, собранные сотрудниками отдела расселения Московского еврейского комитета помощи жертвам войны (МЕВОПО) о количестве беженцев в центральных и южных губерниях России на 15 (28) июля 1915 года.

Евреи-беженцы в центральных и южных губерниях России к 15 (28) июля 1915 года

Там же отложились статистические сведения о количестве евреев-беженцев в губерниях и городах Центральной России в конце 1915-го.

Евреи-беженцы в губерниях Центральной России на конец 1915 года

Дополняя эти данные, можно сказать, что в Полтавской и Черниговской губерниях к 1 (14) сентября 1916 года пребывало 14 и 5 тысяч евреев-беженцев соответственно[1432]. В Минской губернии к 1 (14) января 1916 года на 100 тысяч зарегистрированных полицией беженцев приходилось 5100 евреев[1433]. Сведения об их численности в городах Владимирской губернии выглядят достаточно скромными. Достаточно сказать, что всего 40 беженцев, обосновавшихся в Покрове, а также партии, осевшие в Шуе и Иваново-Вознесенске, вызвали резкое недовольство губернатора В. Н. Крейтона и побудили его жаловаться в Петроград[1434]. В Смоленскую губернию было эвакуировано около 3000 евреев[1435]. На Урале во всех четырех губерниях, по данным Еврейского комитета помощи жертвам войны (ЕКОПО), на 4 (17) ноября 1915 года количество евреев-беженцев составляло 6731 человек[1436]. По данным британского историка Питера Гетрелла, 17 % от общего количества еврейских беженцев осело в центральных губерниях России, более 14 % обосновалось в Поволжье, тогда как путь для 4 % пролег на Урал и в регионы Сибири[1437]. Приток в них мигрантов за два коротких года превысил количество переселившихся в Сибирь с 1885 года[1438].

Эти данные, даже при их заведомой неполноте, не дают оснований для доведения общей численности евреев-беженцев не только до миллионов, но и до пятисот и более тысяч человек. На это же указывают и расчеты крупнейшего отечественного исследователя проблематики беженства в Российской империи в годы Первой мировой войны А. Н. Курцева. Он пришел к выводу, что из 3,2 млн призреваемых к концу 1916 года беженцев евреи составляли 6,4 %, то есть 204 800 человек[1439]. Произвольная выборка по нескольким регионам, произведенная им, практически не меняет такого соотношения — в Белгородском уезде Курской губернии евреи составляли 5,2 % от общего числа беженцев в 10,2 тысяч, в Петрограде и его пригородах — 4,4 % от 101 тысячи человек. Схожие данные получила доктор исторических наук Л. Н. Жванко, опирающаяся на сведения Всероссийского Союза Городов и Екатеринославского губернского собрания[1440]. Историк И. В. Нам, обращаясь к сведениям Центрального всероссийского бюро по регистрации и розыску беженцев, писала о 152 525 евреях-беженцах к 1 (14) ноября 1916-го и 190 828 — к 1 (14) февраля 1917 года[1441], то есть численности того же порядка.

Национальный состав беженцев в России к 1 (14) февраля 1917 года

И за каждым из этих столбцов — жизни, надломленные Великим Исходом. Ни принятые в штабах или министерских кабинетах решения, ни даже поражающая воображение статистика, увы, не передают тягот долгого пути беженцев на восток. Необходимо рассказать и о них.

Что они пережили?

2(15) марта 1916 года, ровно за год до отречения Николая II от престола, состоялось иное историческое событие. Министром внутренних дел Хвостовым были утверждены и опубликованы «Руководящие положения по устройству беженцев», закрепившие опыт организации Великого Исхода и оказания помощи миллионам его-участников. Статья 15 данного документа гласила: «Нуждающимся беженцам оказываются, сообразно местным обстоятельствам и имеющейся потребности, следующие виды помощи:…бесплатная, за казенный счет, перевозка по железным дорогам и водным путям…»[1443].

В действительности уже с осени 1914 года вопросы транспортировки выдворяемых не слишком заботили местные власти. Например, 14 (27) октября 1914 года еврейскому населению гмины Гродзиск было приказано покинуть город в течение трех часов, без указания пункта назначения и маршрутов следования. Евреи, всего порядка 4000 человек, брали детей, некоторый запас пищи и выходили на шоссе, по направлению к Варшаве. Эта дорога проходила через соседнюю гмину Блоне, однако тамошний бургомистр пригрозил утопить беженцев и закрыл ее[1444]. Группа была вынуждена двигаться по затопленным лугам. Среди них были 110-летняя старуха и слепой старик, ведомый внучкой.

При этом неимущим беженцам действительно полагался бесплатный проезд по железной дороге по проходным свидетельствам, но сами они порой стоили выдворяемым денег — в Новой Александрии Люблинской губернии за получение документа взимали по 30–50 копеек[1445]. В мае 1915 года приказ по 17-му армейскому корпусу предписывал «гнать евреев в сторону неприятеля»[1446], а градоначальником Слуцка, правда, уже осенью того же года, было строго воспрещено передвижение евреев по дорогам, ведущим на запад[1447].

Реши братья Люмьер дебютировать в России и без малого двадцатью годами позднее, одним из первых кинофильмов в истории могла бы стать драма в жанре «роуд муви». Например, 13 (26) июля 1915 года в Орел из Риги прибыл и стал на путях поезд. 250 евреев, 700 латышей, в некоторых вагонах — больные и роженицы и ни медиков, ни провожатых. «В Риге им заявили, что Комитета там нет. Пусть предупреждают! — бушевал уполномоченный одной из организаций помощи беженцам. — Поезд в Тулу, туда телеграфировали. Ждем партию из Екатеринославля, направление через Уфу, до Пензы даем провожатого…»[1448]. Или — 17 (30) июля через Брянск проследовали 2 беженских эшелона: один — все в тот же Орел, другой — в Черниговскую губернию. Не владевшие русским языком «пассажиры» терялись и опаздывали на поезд, их подсаживали, но наугад, возможно, навсегда разлучая с родными и близкими.

Транспортная сеть функционировала на пределе возможностей. В ней возникали тромбы из составов с беженцами. Бытописатель беженства в годы Первой мировой войны Е. И. Шведер передавал в своих рассказах чувство безнадежности пассажиров одного из сотен подобных эшелонов: «Длинный ряд товарных вагонов отвезли на запасный путь и, казалось, забыли о них. Паровоз уехал, сопровождающие поезд кондуктора ушли, а люди из вагонов разбрелись по откосу, <…> и с тоскливою покорностью ждут, когда, наконец, о них вспомнят»[1449].

Один из многих тысяч беженских поездов

В Могилеве, где на тот момент находилась Ставка, были выгружены несколько эшелонов беженцев-евреев в количество до 6000 человек для дальнейшего следования на левый берег Днепра[1450]. Военное командование не допускало их пребывания на правом берегу, то есть в черте города. Для дальнейшей эвакуации беженцев было собрано множество крестьянских подвод, однако они в течение двух следующих дней бесцельно простаивали на улицах и площадях города. Евреи же, временно разместившись в синагогах и частных квартирах, свободно перемещались по городу и не спешили приступать к погрузке. Вице-губернатор сумел начать ее лишь серьезным ужесточением условий отправки, дав беженцам на сборы не более трех часов. По прошествии нескольких часов ряд подвод уже следовал через мост в заднепровскую часть Могилева, Луполово. При этом в городе остались заложники из числа евреев, позднее ходатайствовавшие об освобождении[1451].

«…Обеспечение врачебною помощью…»[1452]: Проблема здравоохранения в беженской среде стояла весьма остро. Волна беженцев охватила более двадцати губерний, их число уже в 1915 году достигло трехчетырех миллионов. Количество военнопленных составляло еще два миллиона. Вместе с беженцами и военнопленными по стране распространялись эпидемические заболевания. В середине 1915 года они были зарегистрированы в 39 губерниях: брюшной тиф в 107 местах, сыпной — в 43 и возвратный — в 25[1453].

По свидетельству очевидца событий — вероятно, жителя Поневежа Ковенской губернии: «При выселении начальство проявило крайний формализм. Ни тени сочувствия к больным, старикам, женщинам и детям. Выселяли приюты и богадельни. Слепые, калеки, старики с трясущимися руками, старухи с котомками, все вталкивались в вагоны, битком набитые людьми и вещами. Больных уложили на открытые товарные платформы.

К Роменской больнице прибыл один из поездов 8 мая: Левитан Зельман 11 л[ет] — скарлатина в самой тяжелой форме, Мельник Фейга 7 л[ет] — тиф, Фрейман Кися 17 л. — брюшной тиф, Шлиоз Иуда 78 л[ет] — эмфизема легких, Дускин Сара 35 л[ет] — родильница, родила в пути». Причем следует отметить, что в Ромнах до прибытия беженцев не было очагов эпидемий, но уже в первый день их приезда болезни стали расползаться среди местного населения[1454]. В других случаях, как, например, в Курске, полицейские чины запретили снимать с беженского эшелона из Ковно 95-летнего старика и нескольких детей, больных воспалением легких[1455].

Смертность в столь суровых условиях следования неизбежно росла. Скончавшихся беженцев с лета 1915 года было разрешено хоронить в братских могилах в соответствии с правилами, установленными для войск. Однако и эта необходимая с точки зрения этики и санитарии мера соблюдалась не всегда. На подъездах к Гомелю с делавших остановку составов трупы умерших от холеры выбрасывались по ночам на полосу отчуждения. На следующий день же власти вновь размещали эти тела по вагонам с беженцами — тем самым выполнялся приказ хоронить скончавшихся в пути только в местечке Новобелица за Гомелем. Руководству Всероссийских Земского и Городского союзов поступали сообщения о необходимости устройства погребальных костров, организации новых кладбищ и помещений для карантина в окрестностях Гомеля[1456].

Вот как беженцев на путях эвакуации описал военный врач Л. Н. Войтоловский: «Возле Кобрина большая песчаная равнина. На ней осели тысячи беженцев, и под знойным солнцем раскинулся на сыпучих песках огромный город-бивак. И тут же рядом за двое суток вырос почти такой же обширный город мертвых — детское кладбище…»[1457].

Совершивший в конце 1915 года поездку по территории внутренних губерний Российской империи американский историк Томас Уитмор в своем отчете Комитету ее Императорского Высочества Великой княжны Татьяны Николаевны отмечал почти повсеместные антисанитарные условия жизни беженцев, провоцирующие распространение инфекционных заболеваний. Властями на местах предпринимались ограничительные меры к бесконтрольному перемещению беженских масс. В феврале 1916 года было признано недопустимым отправление беженцев из Минской губернии в Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Смоленскую, Волынскую, Подольскую, Херсонскую, Псковскую, Киевскую, Курляндскую и др. ввиду обилия среди них переносчиков холеры[1458]. Тогда же, 24 февраля (8 марта) 1916 года был издан циркуляр московского губернатора о «недопущении переотправки беженцев» в перечисленные регионы «во избежание заноса заразных болезней»[1459]. Между тем государственного вмешательства в решение этого вопроса на должном уровне не происходило. Так, до 1 (14) января 1916 года по инициативе Всероссийских земского и городского союзов в городах было открыто всего лишь 2020 коек для больных беженцев[1460]. В губерниях центральноазиатского региона жизнь и здоровье порядка 80 тысяч беженцев зависели от менее чем ста врачей и фельдшеров, и это — в условиях распространения сыпного тифа и натуральной оспы[1461].

Еще в 1908 году состояние врачебно-санитарной части в России было на Высочайшем уровне названо «безотрадным». Учрежденная тогда же межведомственная комиссия по пересмотру врачебно-санитарного законодательства видела, что из-за неустроенности здравоохранения в империи «каждый русский имеет вдвое более шансов умереть, чем любой англичанин или датчанин». Попытка исправить это удручающее положение дел была инициирована Николаем II. Его резолюция на особом журнале об учреждении вышеупомянутой комиссии гласила: «Согласен. Дело это вести ускоренным ходом». Отчет о работе комиссии под председательством почетного лейб-хирурга Императорского двора академика Г. Е. Рейна подытожил автограф государя: «Внести в Совет Министров. Продолжать вести дело ускоренным ходом». Однако воз, по большому счету, оставался и ныне там. «Смертность населения России, уменьшаясь весьма медленно и непостоянно, ныне все же превосходит приблизительно вдвое смертность в некоторых европейских государствах, а от заразных болезней у нас умирает в 10 раз больше, чем, например, в Норвегии, — констатировалось в ходе заседания Совета министров 20 сентября (3 октября) 1914 года. — Между тем смерть от заразных болезней должна быть рассматриваема, как смерть насильственная, и потому ограждать от нее граждан составляет такую же обязанность Правительства, как от других насильственных деяний». Там же и тогда же признавалось, что реформа здравоохранения назревала еще с 1860-х годов и что объем работы, которую «придется (!) осуществить по оздоровлению России», огромен: от законопроектов об охране чистоты воздуха, воды и почвы до обеспечения доброкачественности продуктов питания и напитков, от юридического регулирования фармацевтики до нормативно-правовой основы борьбы с чумой, оспой, холерой, тифами, сифилисом и проказой… Что отдельному управлению в аппарате МВД или иного министерства не под силу справиться с этим громадьем проблем, и что несмотря на отдельные признаки улучшения обстановки рано радоваться: «По-прежнему, год за годом, нашу родину посещают вспыхивающие то здесь, то там повальные болезни, давно исчезнувшие в государствах Западной Европы; многие русские деревни почти поголовно заражены сифилисом, слепнут от широко распространяющейся трахомы, опустошаются дифтеритом, скарлатиной и тифом. Не говоря уже о неизбежном на этой почве ослаблении хозяйственной мощи страны и понижении качеств ее военнообязанного населения…»[1462]. В итоге одни в Совете предложили оставить вопрос в ведении Министерства внутренних дел, другие высказались за образование Главного управления государственного здравоохранения (ГУГЗ). Эта дилемма была повергнута на Высочайшее «благовоззрение» императора. Как известно, ГУГЗ возникло в России 31 августа (13 сентября) 1916 года — то есть два года спустя, причем два военных года, чтобы просуществовать всего полгода до известных событий, повергших и ту систему социальной защиты населения, что худо-бедно и со скрипом, но действовала.

В Действующей армии отмечался рост венерических заболеваний, в том числе и из-за беспорядочных связей нижних чинов с беженками. Зачастую последних на это толкала нехватка средств к существованию и продовольствия. Как писал земский врач-ветеран Дмитрий Жбанков: «Голодные беженки вынуждены заниматься развратом за кусок хлеба». И этим пользовались не только солдаты русской армии, приобретавшие на передовой свой сексуальный опыт. В тылу владельцы публичных домов зачастую превращали беззащитных беженок в проституток. Как следствие, в одной лишь Киевской губернии за 1915 год количество случаев заражения венерическими инфекциями, которые лечили в госпиталях, выросло более чем в десять раз[1463]. Проблема требовала скорейшего разрешения, однако армейское командование, напротив, использовало ее в качестве одного из оправданий депортаций евреев. Начиная с августа 1914 года в распространении сифилиса обвинялись как врачи-евреи, так и беженки. В представлении генерала Янушкевича Германия посредством их вела чуть ли не биологическую войну, нанося урон русскому офицерскому корпусу[1464]. Конечно, это был вздор. Фронтовики иногда сознательно шли на заражение венерическими заболеваниями, ставшее разновидностью «самострелов». Причем процесс далеко не всегда был приятным и предполагал половой контакт: например, помещение капли гноя в мочеиспускательный канал, во избежание каких-либо попутных хворей, вроде сифилиса кроме гонореи, — каково?!

Ситуация с болезнями ниже пояса не изменилась к лучшему вплоть до конца войны, когда беженцы вовсю возвращались домой. В этой связи показателен экспрессивно составленный приказ по 48-му пехотному Одесскому Императора Александра I полку № 351 от 12 (25) декабря 1916 года — привожу его текст целиком: «С чувством глубокой скорби довожу до сведения всех чинов полка, что после каждой серии отпуска в полк обязательно привозятся сифилис, шанкр и трипер. В одном из моих приказов я уже обращал внимание всех чинов полка на то, что в военное время надо одного бояться, одного страшиться — это женщин. Особенно надо бояться так называемых честных давалок. Каждый дурак мужчина обязательно почему-то думает, что его любят, что обязательно только ему одному дают. Ах, дурак, дурак! Поверь своему командиру полка, что у твоей честной давалки столько же кобелей, то есть, виноват, столько же мужчин, сколько у любой бегающей весною суки. Поверь, что дающая тебе обязательно дает и другому. Всем хорошо известно, что теперь все страшно вздорожало: вздорожал хлеб, мясо, ситец, сукно: ну, словом, все вздорожало, и только женщины подешевели. Почему же это так? Да очень просто: потому, что этот товар ныне на рынке продается только в гнилом, только в испорченном виде.

Братцы, я решительно советую Вам, уж если кому невмоготу, если кому невтерпеж, так лучше подрачи в кулак. Это, во-первых, будет тебе стоить очень дешево, а во-вторых, это будет и безопасно и для тебя, и для других, ибо ты так не захватишь сифилиса. Ведь сифилис это — бич, это тягчайшее наказание и наказание не только для тебя, но и для всех, кто тебя окружает.

Что касается Г[оспод] Офицеров полка, то я вам, Г[оспода] офицеры, решительно рекомендую обзавестись гондонами. По нынешним ценам это немножко дорого, но не дороже своего здоровья.

Г[оспода] офицеры, я предупреждаю вас, что если вы не последуете моему доброму совету, если после Нового Года кто-нибудь из вас заболеет сифилисом или иною венерическою болезнью, то на такого офицера я буду смотреть, как на труса и труса отъявленного, который, значит, вполне сознательно ищет случая заболеть и тем дать себе возможность перебраться в тыл, подальше от пуль, подальше от шрапнелей. То есть, повторяю, такой офицер в моих глазах будет считаться отъявленным трусом.

Начиная с Нового года буду отдавать в приказе фамилии тех нижних чинов и Г[оспод] офицеров, которые заболеют сифилисом или венерическою болезнью, со внесением этого в послужной список, дабы на всю жизнь остался след, — как он служил Родине в годину тяжелых испытаний»[1465].

Интересно, что аналогичная проблема стояла перед главнокомандующим армией и флотом королевства Нидерланды генералом Корнелисом Снейдерсом после размещения на его территории сотен тысяч бельгийских беженцев. Офицерам голландской армии было приказано пресекать контакты подчиненных с проститутками из числа беженок, а министр внутренних дел даже пошел на их изоляцию в специально отведенных бараках беженского лагеря в Нунспите[1466].

Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская (1845–1925).

Офорт авторства В. В. Матэ, 1900-е годы

Российское общество защиты женщин под председательством принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской призывало общественность защитить беженок от вовлечения в разврат. «На вокзалах, питательных пунктах, биржах труда и даже в поездах <…> стали появляться подозрительные женщины и молодые люди в целях уловления неопытных жертв в свои сети. Часто даже под видом службы молодые девушки завлекаются и продаются, как товар, в дома разврата, откуда так трудно возвращение к честной жизни», — отмечалось в обращении общества[1467].

Препятствием для оказания медицинской помощи беженцам подчас оказывался все тот же банальный антисемитизм. Например, новгородский губернатор запретил проживание в городе сестрам милосердия и врачам иудейского вероисповедания, командированным туда Всероссийским союзом городов. Евреев-военврачей, санитаров, фельдшеров увольняли от должностей в действующих армиях Северного и Юго-Западного фронтов, а также в Киевском и Одесском военных округах. В последнем ничто, однако, не помешало откомандировать 15 студентов-медиков из числа евреев в строевые роты[1468].

В целом число инфекционных заболеваний в России на протяжении 1915–1916 годов заметно возросло, показывая взаимосвязь между периодами наибольшего потока беженцев[1469]. В октябре 1915 года один из земских врачей подчеркнул в своем докладе и другую зависимость: «Кроме разных инфекционных болезней, вплоть до холеры, жертвами которых падают беженцы, важное место занимают здесь заболевания от недостаточного питания»[1470]. Последнее также заслуживает внимания в череде иных тягот «Великого Исхода».

«…Продовольствие как в пути, так и на местах нового водворения…»[1471]: единых установленных норм суточного рациона беженцев, подкреплявшихся в пути на питательных пунктах, не существовало. Составить представление о них можно по сведениям о беженском пайке на местах, например, в Омске. Прибыв в город, беженец прямо на вокзале регистрировался чиновниками Омского комитета по оказанию помощи беженцам и получал обед, состоявший из горячего (супа, сваренного из ½ фунта мяса), по одному фунту белого и черного хлеба, два куска сахара и ½ золотника чая. Следует подчеркнуть, что беженцы, следующие далее в Новониколаевск, были лишены возможности питаться в дороге ввиду отсутствия питательных пунктов между двумя городами[1472]. Поэтому омский паек считался усиленным и даже шел впрок. Однако был ли подобный рацион сытным на деле? По сравнению с «блокадной» пайкой времен Великой Отечественной войны — безусловно, хотя такое сравнение будет некорректным. Но и питание беженцев тоже порой оказывалось для них вопросом счастливого случая.

По имеющимся в научной литературе сведениям, на питательных пунктах Всероссийского Союза Городов за все время было накормлено 8,6 млн беженцев[1473]. Правда, иногда случались непредвиденные сложности: например, на Бологовском пункте Управления по устройству беженцев Северо-Западного фронта беженцы из числа евреев предпочитали голодать, нежели есть трефную пищу[1474].

Писатель М. М. Пришвин отмечал в дневнике условия следования беженцев в железнодорожных составах: «Третий день не ел! Не врут — для вранья тоже нужен досуг. Рвет в окно. В урыльнике варят картошку. Тут варят, а там гадят. Причина потерь родных: пошли за дровами, а поезд ушел. Не будь своего, так все бы мертвые приехали»[1475].

Снабжение беженцев пищей и кипятком не являлось прерогативой одних лишь питательных пунктов. Оно также входило в обязанности жандармских полицейских управлений на железнодорожных станциях. Стихийный характер эвакуационных мероприятий безусловно осложнял несение службы в районах железных дорог, и в том числе оказание помощи беженцам. Однако подчас она не только не оказывалась, но и любая частная инициатива по снабжению проезжающих провизией оказывалась под запретом: «В Гомеле чины жандармской полиции запретили передачу пищи проезжавшим, изнемогавшим от жажды и голода… На станции Белица… под угрозой выстрелов не подпустили к запертым вагонам лиц, приносивших припасы»[1476].

Вышеупомянутая перегруженность железных дорог приводила к скоплениям огромных масс беженцев в привокзальных районах станций — к примеру, в сентябре 1915 года на протяжении железной дороги от станции Василевичи до Речицы и в районе последней скопилось порядка 58 поездов с 64 тысячами пассажиров-беженцев. Для их пропитания в экстренном порядке требовалось выпечь не менее 3150 пудов хлеба[1477]. У властей Речицы, едва обеспечивающих проживание нескольких тысяч беженцев, не было даже теоретической возможности для этого. На станциях Минск, Старые Дороги и Бобруйск в октябре 1915-го находилось более 75 тысяч человек. Им прекратили выдавать продовольствие, оказывать медицинскую помощь; беженцы питались полусырым картофелем. Как следствие, к концу года только в Минске было погребено 1893 беженца[1478].

Это отнюдь не все тяготы на пути беженцев Первой мировой, а только некоторые. Вынесшим же их предстояло начинать новую жизнь на новом месте, и здесь я уделю особое внимание Москве и Московской губернии. Они играли заметную роль в следовании беженцев во внутренние губернии в годы Великой войны. Именно там сходились многие вены и артерии Великого Исхода, ветвящиеся сетью капилляров по остальной территории империи. И хотя поначалу городской управой считалось, что «уезды Московской губернии не должны и не могут вообще служить для эвакуации беженцев», действительность опровергла это предубеждение. С одной стороны, направление локальной истории продолжает становиться все более востребованным в историографии. Это своего рода лупа историка, позволяющая на основе точных данных о частном трактовать и оценивать общее. С другой — вооружившись ею и обратившись к архивам, я был весьма удивлен: подавляющее большинство процитированных далее документов о беженцах в Москве и Московской губернии оказались выявлены мной впервые.

Первая волна беженцев из западных губерний достигла Москвы вскоре после объявления войны. Только с 12 (25) сентября по 14 (27) октября 1914 года через московские вокзалы прошли 33 502 беженца — в среднем по тысяче человек ежедневно[1479]. Для сравнения — до окончания 1915 года через Алатырь проследовало всего 44 тысячи беженцев[1480].

Как отмечалось ранее, численность прибывающих партий была сравнительно небольшой по сравнению с захлестнувшим Центральную Россию с середины 1915 года людским потоком. Тогда, по воспоминаниям современника событий, московского художника Л. Н. Хорошкевича, «осенью фронт встал. Москва переполнилась беженцами, польками из-под Ченстохова, Львова…»[1481]. Исследователь истории населения Москвы И. Н. Гаврилова оценивала массовость наплыва беженцев в город в 145 тысяч человек. По исчислению за 1915 год, к концу его в Москве находилось 141,5 тысяча беженцев[1482].

Дело их регистрации на местах было поставлено следующим образом. Еще 7 (20) августа 1914 года уездным полицейским управлениям адресовалось циркулярное предложение № 125 об учете прибывающих в зону их ответственности беженцев. Соответствующие рапорты должны были подаваться исправниками и полицмейстерами в первый стол канцелярии московского губернатора с периодичностью примерно раз в 2 недели.

Анализ этих документов, к сожалению, отложившихся в архивах далеко не в полном объеме, рисует следующую картину развития событий. В первые месяцы 1915 года до конца марта включительно в большинство уездов Московской губернии беженцев из регионов по соседству с театром военных действий почти не прибывало. На карандаш брались только отдельные беженцы, приискание жилой площади и работы для которых не создавало затруднений. Например, беженец из Варшавской губернии Ян Прувинский был трудоустроен на Мытищинском вагоностроительном заводе, а приехавший из Лодзинской губернии в конце февраля сельский учитель Иван Польковский за без малого 3 недели успел поработать в земской школе в Ивантеевке и устроиться рабочим на станции Лосиноостровская[1483].

Канцелярия губернатора перенаправляла уездным исправникам запросы организаций помощи беженцам о пребывании во вверенных им уездах тех или иных персон из числа беженцев и о том, «в какой степени каждый из них нуждается в выдаче единовременного пособия». Вплоть до мая 1915-го их имущественное положение в рапортах с мест в большинстве своем характеризовалось фразой «в помощи не нуждается». Не исключено, что уездные исправники не вникали надлежащим образом в условия жизни на новом месте каждого беженца или беженской семьи. Порой информация о вновь прибывающих в уезд запаздывала на месяцы — в частности, серпуховской уездный исправник докладывал об осевших на его территории с 15 (28) января по 1 (14) февраля в рапорте от 18 (31) мая. Составлялись рапорты порой абы как: общественным положением, наряду с «крестьянками» и «мещанками» могло служить «жена грузина».

Летом того же года количество беженцев в губернии еженедельно пополнялось сотнями, если не тысячами людей. Многие из них изначально прибывали в Москву, откуда перенаправлялись в один из уездов — в частности, именно таким был маршрут осевшей в Подольском уезде партии из 32 человек, ранее жителей Риги, Вильно, Лодзи, Радома, Варшавы, Брест-Литовска и т. д. Одновременно с этим отмечалось и выбывание отдельных беженцев, следовавших в Москву[1484].

Отношение высокопоставленного московского чиновничества к прибывающим в город беженцам иллюстрируют воспоминания уполномоченного Всероссийского союза городов Е. А. Никольского, сопровождавшего партию выходцев из Козениц Ивангородского крепостного района: «Наконец, после десяти дней путешествия рано утром мы прибыли в Москву. <…> Тотчас же по прибытии поезда я отправился к московскому губернатору. Оказалось, что он еще спал. Он долго меня не принимал и, наконец, принял. Нравоучительным тоном учителя с учеником он долго объяснял мне, что дело нашего устройства его не касается, и указал, что мне надлежит обратиться к градоначальнику.

Я поехал к градоначальнику. После долгого ожидания меня принял его помощник. Он выслушал, попросил подождать. Через два часа вышел и сказал, что градоначальник просил передать, что беженцы его не касаются, что не может ничем помочь и советует обратиться к городскому голове.

Я был у губернатора в восемь часов утра. Вышел от градоначальника около трех часов дня и узнал только то, что судьба 1 028 человек ни того, ни другого не касается. Я отправился в городскую управу.

Городской голова оказался в управе — опять просит очень вежливо подождать. Сижу я жду. Стрелки часов показывают пять часов вечера. На мою настойчивую просьбу, что у меня дело спешное, не терпящее замедления, дежурный чиновник отвечает, что в кабинете головы идет совещание, его присутствие там необходимо, а потому до окончания совещания он принять меня не сможет…»[1485].

Дабы попасть на прием к городскому голове М. В. Челнокову, Никольскому пришлось применить силу. В ответ на просьбу уделить внимание нуждам новых беженцев, не имеющих даже крыши над головой, Челноков попросил уполномоченного покинуть кабинет. Вышедший из себя Никольский «в каком-то исступлении начал истерически кричать, насколько я теперь помню, следующее:

— На всем пути с театра военных действий и здесь, в Москве, в сердце России, никому вообще — ни вашему губернатору, ни градоначальнику, ни вам, здесь сидящим, сытым, жирным и, видимо, довольным собой, — нет никакого дела до несчастных 1028 человек, сидящих в настоящее время в грязных товарных вагонах голодными, больными, с женами и детьми»[1486].

Ослабев из-за недоедания в пути до Москвы, он от волнения лишился чувств. Видимо, происшедшее впечатлило городского голову — он принес пришедшему в себя Никольскому извинения и пообещал принять вновь прибывших беженцев на попечение.

Власти оказались явно не готовы к такому вызову времени, впервые отреагировав на него только ближе к середине лета 1915 года. 1 (14) июля 1915 года Совет министров учредил должности главноуполномоченных по устройству беженцев на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах. Ими стали члены Государственного совета князь Н. П. Урусов и С. И. Зубчанинов соответственно. Тогда же в структуре МВД появился и начал работать Отдел по устройству беженцев. Главноуполномоченные имели право выходить на представителей государственной и военной властей вплоть до губернаторов, министров и начальников снабжения фронтов. Для решения задач на местном уровне Урусов и Зубчанинов полагались на особоуполномоченных районов фронтов, отвечавших каждый за свой участок и организацию помощи беженцам на нем. Вопросы надгубернского масштаба могли быть подняты на областных совещаниях с участием правительственных лиц, представителей общественных организаций и Российского общества Красного Креста. На практике все оказалось сложнее, чем в теории: главноуполномоченные не справлялись. Координация с властями на местах хромала, ответственные за дело продовольственного снабжения беженцев успешно наживались на нем. Правовая база в отношении самого статуса беженца — и та была заложена уже на исходе лета с подписанием императором закона «Об обеспечении нужд беженцев» 30 августа (12 сентября) 1915-го[1487].

Заметно живее на насущные проблемы беженства реагировали земства. Интересно, что московское послужило для них организующим началом — ведь именно в Москве 30 июля (12 августа) 1914 года был учрежден Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам (ВЗС), вслед за которым возник Всероссийский союз городов (ВСГ).

Складывающаяся все более угрожающе ситуация требовала от земств разрешения ряда вопросов оказания помощи беженцам, профилактики распространения инфекционных заболеваний в местах их размещения, необходимости урегулирования в целом хаотичных беженских процессов и т. д. 7 (20) августа 1915 года Московская губернская управа созвала совещание председателей уездных управ при участии представителей ВЗС и ВСГ. По его итогам было принято постановление о том, что «дело эвакуации и организации беженцев может быть решено лишь теми общественными организациями, чья деятельность имеет всероссийский характер»[1488].

Вопрос о ведении помощью и устройством беженцев, прибывающих в Московскую губернию, по мнению совещания, должен был решаться на уровне местных земских управ. Решения о распределении обязанностей между ними и уездными комитетами ВЗС принято не было. Не прибавилось ясности и в отношении находящихся на территории Москвы и губернии масс беженцев. Совещание сознавало необходимость разгрузки переполненного ими города. Было решено просить уездные земские управы о подготовке жилищ для их временного размещения, с установлением лимита — не более 300 человек для каждого из уездов[1489].

По-прежнему оставался актуальным вопрос об организации врачебно-питательных пунктов по возможным путям следования беженцев, в частности, грунтовым дорогам. По нему было постановлено извещать губернский комитет ВЗС об открытии новых пунктов как на грунтовых, так и на железных дорогах[1490].

23 августа (5 сентября) 1915 года на заседании Московского губернского комитета ВЗС была избрана комиссия из числа представителей Главных комитетов Земского и Городского союзов и их санитарных бюро, кроме того — Московского городского самоуправления с санитарным бюро, губернского комитета ВЗС, Центрального Комитета кооперативов, Общества помощи жертвам войны, национальных обществ и профсоюзов.

Функции данного органа определяли следующие направления работы:

установление связи с эвакуируемыми местностями;

общий учет беженцев;

эвакуация беженцев в губернии распределения;

информирование руководства губерний о количестве прибывающих на их территорию беженцев;

разрешение организационных вопросов, возникающих на местах.

Последнее вверялось особым комиссиям, образуемым при губернских и уездных комитетах ВЗС и включающим также представителей кооперативов и других местных организаций.

В ведении губернских комиссий должны были находиться:

Организация регулярного получения предварительных сведений о количестве движущихся в губернию беженцев, о путях, по которым они движутся, и о времени их прибытия в пределы губернии.

Урегулирование движения беженцев по путям сообщения, их транспортировка по железным дорогам.

Организация помощи в пути:

а) Движение по железным дорогам:

а-1) питание в поездах или питательных пунктах;

а-2) организация отрядов, сопровождающих поезда;

а-3) изоляция заразных больных и их семей.

б) Движение по шоссе:

б-1) устройство питательных пунктов, ночлежных приютов;

б-2) проверка регистрации;

б-3) врачебно-наблюдательные пункты;

б-4) изоляция заразных больных и их семей;

б-5) ветеринарный надзор;

б-6) устройство кузниц.

Устройство распределителей в губернии, распределение беженцев, помещения для людей, скота, вещей и бани; питание; медицинский осмотр и помощь; регистрация; сортировка; ветеринарный контроль.

Устройство ветеринарных убежищ для более или менее длительного пребывания до эвакуации.

Сбор сведений о требованиях на труд (бюро труда), о местах для приюта беженцев.

Эвакуация в уезды, города и за пределы губерний.

Функции же уездных комиссий и местных комитетов заключались в призрении беженцев на местах (организации труда, устройстве жилых помещений, доставке топлива, питании, медицинской помощи, обучении и т. д.)[1491]. Оно должно было осуществляться в соответствии с разработанными руководящими положениями о помощи беженцам на местах. В них подробно регламентировались условия размещения беженцев, обеспечения их продовольствием и медицинской помощью.

В помещениях, предназначенных для расселения беженцев, на каждого из размещенных в них должно было приходиться не менее 7 квадратных аршин (3,54 м²) площади пола. Кроме того, каждого проживающего надлежало снабдить койкой, матрасом, подушкой, двумя сменами постельного (простыни, наволочки, полотенце) и «носильного» белья (рубаха, кальсоны или юбка, чулки или носки). Помещение должно было быть обеспечено умывальником, лампами, шкафом или полками для посуды.

Кухни располагались отдельно от жилых комнат. Перечень необходимых для них предметов включал: кухонный стол, табуретки или скамьи, обеденный стол, ларь для припасов, кадку для воды, ковши, ведра, ушат, судомойку, котлы или чугуны для щей и каши, разливательные ложки, большие вилки, солонки, куб для кипячения воды или самовар, шумовки, швабры, корыта или лоханки для стирки[1492].

Отмечалось, что при расселении беженцев семьями в отдельных квартирах было бы оптимально организовать их питание в общих столовых. В качестве возможной альтернативы обеспечению беженцев квартирами в натуре предлагались выплаты так называемых «квартирных денег» в размере установленного в уезде казенного квартирного пайка для семей запасных либо одобренном губернским комитетом.

Обеспечение пищевым довольствием должно было производиться в натуре либо путем выдачи столовых денег в размере пайка для семей запасных. В первом случае рацион взрослого беженца предполагал утром и вечером — чай с хлебом, на обед — щи или суп с мясом, кашу, хлеб. Дневная норма мяса на одного человека равнялась ¼ фунта (102,4 грамма), хлеба — 2 фунтам (819 граммов). Чай и сахар распределялись по месяцам (½ и 2 фунта / 204,75 и 819 граммов соответственно). Детям, ко всем прочему, планировалось выдавать молоко[1493].

Медицинской помощью беженцы должны были пользоваться в земских лечебницах на общих с местным населением основаниях. Соответственно организовывать крупные поселения беженцев надлежало в местах, доступных для медицинского надзора со стороны земских и фабричных амбулаторий и госпиталей ВЗС. Кроме того, предписывалось отведение специальных помещений для изоляции заразных больных. В случаях, когда поселения беженцев окажутся удалены от лечебниц, в них следовало организовывать медицинскую помощь в соответствии с нормами, установленными для рабочих нефтяных разработок.

Данный план работы был заслушан на заседании губернского комитета ВЗС от 26 августа (8 сентября) 1915 года, а затем разослан в уездные и местные комитеты помощи больным и раненым в Московской губернии. Тогда же была спланировали сеть питательных пунктов на железных дорогах. К осени 1915-го их частично организовали, а новые продолжали устраиваться на станциях Можайск, Кубинка, Наро-Фоминск, Серпухов, Волоколамск, Лосиноостровская, Подмосковная и Перово[1494].

Однако несмотря на улучшение условий транспортировки беженцев через территорию губернии, немалое их количество успело осесть в ней — как большими группами (например, в Гжели или Богородске), так и отдельными семействами. На заседании председателей уездных земских управ еще 7 (20) августа прозвучало мнение о неприемлемости такого положения вещей, но и дело помощи беженцам не допускало отлагательств. В уездах за него взялись местные организации — комитеты помощи больным и раненым воинам, кооперативные товарищества, приходские и участковые попечительства, а также особые комитеты по вопросу о беженцах, организованные под председательством предводителей дворянства.

В своей деятельности на местах они неизбежно сталкивались с множеством проблем. Например, в Дмитрове и уезде осмотр домов для квартир беженцев обнаружил пригодность лишь одного дома, стоимость аренды жилой площади в котором составляла 30 рублей в месяц. В этой связи Исполнительная комиссия постановила «признать принципиально желательным найти помещение для временного помещения беженцев и для дешевых квартир»[1495]. Помочь в этом чиновникам вызвались учащиеся земских школ. Для маленьких детей беженцев был организован детский сад на 50 человек, но также требовалось помещение для открытия начальной школы.

Порядок выдачи пайков одномоментно установить не удалось. Особенно сложным был вопрос об обеспечении пайками группы еврейских беженцев — немудрено, если вспомнить умирающих от голода на станции Бологое. Его решение отложили с тем, чтобы выяснить, последует ли параллельно какая-либо помощь им от национальных организаций в Москве.

Совещание от 28 октября (10 ноября) постановило поручить учителям школ города и уезда «обследовать» положение отдельных семей беженцев. Затем, в случае удовлетворения ходатайства нуждающихся, семьи, имеющие работоспособных членов, должны были обеспечиваться пайками в течение двух недель, после чего подавать очередное прошение с его обсуждением и т. д. Дело обеспечения беженцев продовольствием затягивалось. До наступления первых холодов в начале ноября не удалось решить вопрос и с размещением беженцев, по-прежнему пользующихся неотапливаемыми, малопригодными для жилья помещениями[1496].

Но еще раньше, 2 (15) сентября 1915 года на заседании губернского комитета ВЗС было признано, что «несмотря на все меры, предпринимаемые Всероссийским Земским Союзом и Всероссийским Союзом Городов в деле упорядочения движения и размещения беженцев, дело это мало подвигается и до сих пор находится в совершенно хаотическом состоянии: никто не знает, откуда ждать наплыва беженцев, куда их направлять, где размещать»[1497]. К тому моменту и ВЗС, и ВСГ стали для власти едва ли не бельмами на глазах: «Дела они ведут беспорядочно, не могут дать отчетов в израсходованных казенных деньгах, что они — особенно Союз городов — представляют гнездо и оплот революции, что все существование союзов подрывает авторитет власти…»[1498]. Вместе с тем правительство элементарно не поспевало за ними, и даже урезание денежных выплат Союзам не могло ликвидировать этого отставания. Требовалось срочно возглавить дело оказания помощи беженцам, восстановить упущенное главноуполномоченными влияние на ситуацию, не взваливая на себя, однако, всю меру ответственности за ее развитие. Так возникло Особое совещание по устройству беженцев, образованное согласно утвержденному 30 августа (12 сентября) 1915 года «Положению об обеспечении нужд беженцев».

Первое заседание Особого совещания состоялось 10 (23) сентября 1915 года. Показательно, что министр внутренних дел князь Щербатов присутствовал только на нем — далее и он сам, и его преемники делегировали эту работу своим товарищам, то есть заместителям[1499].

На том заседании виднейшие люди говорили правильные вещи, хотя сходились во мнениях далеко не обо всем. Глава Польского комитета по оказанию помощи жертвам войны в Москве А. Р. Ледницкий подчеркивал, что использование труда беженцев несправедливо, на что воронежский губернатор Г. Б. Петкевич заметил ему: есть две категории беженцев — крестьяне и разночинцы, и первых нужно заставлять работать! «Поставить правильно дело о беженцах совершенно невозможно», — сетовал князь С. В. Четвертинский. «Принудительная эвакуация в таком виде, как совершается теперь — гибельна для населения», — согласился адвокат А. Ф. Кони. Однако резолюция о признании принудительного или поголовного выселения абсолютно недопустимым была отвергнута. В итоге, ее большинством голосов признали «мерою безусловно вредною, но в тех случаях, когда она неизбежна, она должна быть проводима с особой осторожностью, согласно указаниям Верховного Главнокомандующего»[1500]. В этой связи тем более оригинально выглядит суждение историка С. В. Куликова о том, что выселения в 1914–1915 годах проводились вопреки мнению царя и правительства[1501].

Второе заседание 14 (27) сентября прошло более конструктивно. Внутри Особого совещания были образованы 4 комиссии: по общим вопросам (во главе с товарищем министра внутренних дел князем В. М. Волконским), по вознаграждению за убытки и выдаче временных ссуд и пособий беженцам (под началом члена Государственного Совета А. И. Лыкошина), по устройству беженцев в тылу (руководитель — член Государственного Совета граф А. А. Бобринский) и по распределению кредитов, спускаемых на нужды беженцев. Последняя под чутким руководством товарища министра внутренних дел Н. В. Плеве тут же составила смету выплат польским, литовским и латышским организациям помощи беженцам. Коснулись и вопроса об их численности: «К 8 сентября в различных губерниях находилось около 750 000 беженцев. Не исключается и увеличение этой цифры до трех миллионов»[1502]. Ну а под занавес прозвучали поздравления со второй годовщиной создания Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи посрадавшим от военных бедствий. Именно эта, уже упомянутая мной ранее организация первой протянула беженцам руку помощи в самом начале войны.

Эскизы отличительных знаков Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны на околыше головного убора и нарукавной повязке

Комитет был учрежден 14 (27) сентября 1914 года и состоял под почетным покровительством великой княжны Татьяны Николаевны. Непосредственное руководство его деятельностью осуществлял председатель, член Государственного совета, гофмейстер императорского двора А. Б. Нейдгардт. Работа Комитета охватывала широкий спектр вопросов, в частности, к предметам его ведения относились: оказание беженцам единовременной материальной помощи, содействие отправке на родину или на место постоянного жительства, трудоустройство и т. п. Он пользовался правительственной поддержкой, выражавшейся в миллионных государственных субсидиях. Часть поступлений давали пожертвования и кружечные сборы.

Правда, в Московской губернии уездные отделения Комитета открылись сравнительно поздно — постановление о них было принято только 5 (18) сентября 1915 года. Из полученной от Особого совещания в качестве аванса суммы в 30 тысяч рублей 21 тысяча была распределена между уездами, по 1500 рублей на каждый из них. Московскому уезду было ассигновано 3000 рублей, а еще 9000 рублей остались нераспределенными до поступления уточненных сведений о суммах, требующихся для покрытия дополнительных расходов. На что ушли эти деньги? Для ответа необходимо понаблюдать за работой Комитета на уездном уровне.

В Серпухове уездное отделение появилось неделю спустя. Первое заседание отделения состоялось еще через месяц — в середине (по новому стилю — в конце) октября, всего до начала 1916-го их было организовано четыре[1503].

Перво-наперво перед уездным отделением встал вопрос о сборе сведений о количестве находящихся в городе и уезде беженцев. Информация о беженцах, проживающих в черте города, была получена из уездного полицейского управления, о размещенных в частных владениях — от становых приставов уезда. Кроме того, были отправлены запросы сельским старостам. Обобщенные сведения дали следующую картину событий на окончание 1915 года:

Всего 1384 беженца[1505], национальный состав коих был следующим:

Кроме того, были собраны сведения о количестве учащихся беженцев. Таковых насчитывалось:

Следом в октябре 1915 года в Серпуховском уезде был организован кружечный сбор в пользу Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны. Данная форма пожертвований для воинов действующей армии и беженцев получила широкое распространение в российской провинции в годы Первой мировой войны. 10 (23) сентября 1915 года московский губернатор граф Н. Л. Муравьев направил уездному предводителю дворянства П. А. Янову телеграмму: «Комитет Т[атьяны] Н[иколаевны] отношением от 13 августа за № 9229 уведомил меня, что со стороны Комитета не встречается препятствий к устройству 22 октября сего года кружечного сбора по всем городам и населенным местностям Московской губернии, по примеру майского сбора и взамен предполагавшегося натурального сбора “Ковш зерна нашего урожая”. Ввиду сего покорнейше прошу не отказать по примеру майского сбора в образовании <…> Уездного Комитета для производства 22 числа предстоящего октября месяца сбора в городе Серпухове, а также по Вашему усмотрению и в населенных пунктах подведомственного Вам уезда»[1507]. Подсчет собранных денег предписывалось производить в присутствии особой комиссии или лиц, назначенных председателем уездного отделения Татьянинского комитета. Затем вырученную сумму следовало внести в местное казначейство для перевода в Петроград, на текущий счет Татьянинского комитета, приложив документальную отчетность по сбору. Кружечные сборы часто упоминаются в историографии[1508], однако подробные описания их подготовки и проведения встречаются заметно реже.

16 (29) сентября 1915 года Яновым было получено: 150 экземпляров плакатов для кружек сборщиков и столько же — для самих сборщиков, 4 экземпляра ведомости выдачи кружек, 3 книжки кружечных квитанций для сборщиков за № 20, 21, 22 (квитанции за № 95-1 100), 15 экземпляров кружечных бюллетеней за № 106–120 и 2 экземпляра ведомости подсчета кружек. 25 сентября (8 октября) губернское присутствие препроводило Янову приблизительно 6000 значков с портретами великой княжны Татьяны Николаевны, такое же количество плакатов с ее инициалами и 3600 открытых писем[1509]. В случае, если последние не удалось распродать целиком в ходе сбора, их надлежало передать в магазины Серпухова. Вырученные ими деньги также направлялись в уездное казначейство для перевода в Петроград.

13 (26) октября Янов обратился к губернатору с просьбой «не отказать в распоряжении о выдаче подателю сего 150 кружек, необходимых для сбора денег 22 октября с[его] г[ода]»[1510]. Распоряжение было отдано, и накануне кружечного сбора серпуховскому уездному исправнику курьером было доставлено под расписку три десятка расписок и квитанций, столько же плакатов для кружек и такое же количество — для сборщиков, по 1200 значков с портретами великой княжны Татьяны Николаевны и плакатов с ее инициалами, а также 720 открытых писем и 6000 значков с инициалами великой княжны.

21 октября (3 ноября) 1915 года в помещении серпуховской городской управы для раздачи кружек прибыли товарищ председателя по сбору О. М. Игнатова, члены комитета по сбору: уездный исправник Е. И. Петров, земский начальник 4 участка Э. В. Петржиковский, благочинный церквей Серпухова С. А. Боголепов, казначей уездного казначейства Е. Ф. Грачев, бухгалтер земской управы И. М. Сериков и секретарь Землеустроительной комиссии П. В. Победоносцев[1511].

К 15 часам было выдано лишь 7 кружек ввиду неявки сборщиков. Причиной тому стали неблагоприятная погода, а кроме того, проведение в Серпухове в те же дни фургонного сбора, в котором участвовала большая часть сборщиков — преимущественно учеников местной мужской гимназии. Всего в итоге было роздано 24 кружки по Серпухову и 30 — по уезду. Всем сборщикам было указано возвратить кружки в помещение городской управы не позднее 17 часов 23 октября (5 ноября). На это время был назначен подсчет денег, собранных в городском районе; выручка в поуездном районе считалась с 11 часов утра 27 октября (9 ноября).

Все кружки были доставлены в срок. По произведенному подсчету в 24 кружках городского района оказалось 145 рублей 11 копеек, в 30 кружках поуездного района — 269 рублей 22 копейки. Все организационные расходы приняли на себя председатель комитета по сбору Янов и товарищ председателя Игнатова.

5 (18) ноября 1915 года Янов писал графу Муравьеву: «…Сдано в Серпуховское уездное казначейство 414 рублей 33 копейки. Такой незначительный сбор объясняется тем, что в тот же день в Серпухове был устроен фургонный сбор Городским комитетом по оказанию помощи беженцам, почему кто жертвовал вещами — от пожертвования деньгами отказывался»[1512].

Действительно, внимание оказывалось и обеспечению беженцев одеждой, обувью и бельем. Вещи выдавались им под расписки: «1915 г[од] 7 декабря я, мещанин г. Бресла Гродненской губ. Егор Андреевич Тюткин получил <…> 2 платья для девочек, 1 штаны <брюки>, рубашку для мальчика; 2 пары кожаных ботинок для девочек, 1 пару валеных сапог для мальчика; 2 теплых куртки для мальчика и 1 пальто, о чем и подписуюсь: Егор Тюткин, а по его безграмотности и личной просьбе расписался И. Орлов»[1513].

4 (17) декабря 1915 года в Серпухове случился пожар. В результате шесть семей беженцев вновь лишились всего имущества, включая теплую одежду. Возникла угроза не только их здоровью, но и жизни. Уездное отделение обеспечило каждую семью материальной помощью, выплатив семейству Онищук — 30 рублей, семействам Дец и Щадык — по 25 рублей, Щербаковым и Мартинюк — 20 рублей и Душук — 15 рублей[1514].

После случившегося 19 января (1 февраля) 1916 года была избрана комиссия для закупки и выдачи одежды, белья и обуви из пяти лиц: Н. В. Петровой (председатель), С. В. Огаркова, П. А. Феоктистова, А. А. Розанова и А. А. Городецкого (казначей). На подотчетное распоряжение ей было авансом отпущено 300 рублей. Каждого из обратившихся за помощью беженцев ожидала проверка. Например, ознакомившись с заявлением беженок из Холмской губернии, Влодавского уезда, гмины Яблонь, Варвары Гаико и Александры Янушко, проживающих в Васильевской волости от 17 (30) декабря 1915-го о выдаче одной пары обуви, Петрова предписала волостному старшине убедиться, действительно ли те нуждаются в помощи. Лишь 25 февраля (9 марта) нехватка обуви у Гаико и Янушко подтвердилась, но башмаки были выданы им в тот же день[1515].

В том же 1916 году среди беженцев в Серпухове вспыхнули эпидемии кори, дифтерии и скарлатины. На железнодорожной станции был построен специальный барак для изоляции заразных больных[1516]. Кроме того, уездным отделением Татьянинского комитета были приняты меры по организации оспопрививания, как первичного, так и повторного — прежде всего среди детей в приютах и убежищах. Вакцинация велась в течение всего второго полугодия. В целом медицинская помощь оказывалась беженцам наравне с местным населением в больницах товарищества мануфактур Коншина, Рябовской и Земской городской. Кроме того, еще одна лечебница была открыта специально для них[1517].

Ненадолго оставив Серпухов, дело помощи беженцам в котором шло вполне успешно, расскажу и о национальных организациях в Москве и губернии.

Кто им помогал?

Одной из наиболее крупных среди них являлся Польский комитет по оказанию помощи жертвам войны в Москве. Образованный в июле 1914 года в качестве комиссии при Благотворительном обществе вспомоществования бедным римско-католического вероисповедания в Москве, Комитет приобрел статус самостоятельной организации спустя год. К 1 (14) декабря 1916-го в работе этой организации участвовало свыше 1000 человек, из них более трети трудились безвозмездно. Возглавлял Польский комитет известный общественный деятель, поляк по национальности А. Р. Ледницкий.

А. Р. Ледницкий(1866–1934)

Польский комитет существовал на дотации Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, средства, отпущенные ему Особым совещанием по устройству беженцев, а также пожертвования: единовременные, членские взносы, самообложения польского населения, доходы от концертов и спектаклей и т. д. Как и у других беженских организаций, львиную долю дохода организации составляли государственные средства.

Польскому комитету удалось снизить стоимость жилья для своих подопечных до 1 рубля 20 копеек на фоне вздорожания квартир в губернии. По этой причине земство, стремясь избежать ухудшения положения беженцев и роста недовольства среди них, было вынуждено ходатайствовать об увеличении квартирного пайка до 2 и даже 2 рублей 50 копеек.

Продовольственный паек, выдаваемый полякам-беженцам, был равен принятой в губернии норме в 7,5 рублей в месяц. Пайки выдавались Польским комитетом 2884 людям. В сферу деятельности комитета входило и здравоохранение — в частности, на его средства содержалась эвакуированная из Царства Польского и развернутая в Богородском медицинская часть. Это направление деятельности согласовывалось с принятым планом санитарно-медицинской помощи населению губернии, однако лечение и лекарства в учреждениях Польского комитета обходились нуждающимся весьма недешево — в среднем по 1 рублю 80 копеек на каждого обратившегося. Вдобавок определенные проблемы создавал языковой барьер, хотя и не являвшийся повсеместным. Земство предлагало прекратить финансирование медицинской части Польского комитета, однако Губернское совещание не пошло на это. Врачебная помощь была общим делом для всех беженских организаций, и в том же Богородске больные сыпным тифом содержались в земских больницах.

Важной расходной статьей смет Польского комитета была помощь беженцам одеждой, обувью и бельем. 75 % поляков из их числа обеспечивались суммой в 5 рублей на четверть года, остальные находились на попечении губернского земства, выдававшего каждому нуждающемуся по 4 рубля.

Всего с начала существования в июле 1914 и до 1 (14) сентября 1916 годов регистрационным отделом Польского комитета было зарегистрировано в Москве около 91 тысячи беженцев. Почти все они воспользовались помощью организации, причем более 30 тысяч получили постоянное призрение. Все зарегистрированные беженцы были расселены по частным квартирам, убежищам и приютам для беженцев в самой Москве и в пригородах: Марьиной роще, Бутырках, селе Черкизово, по Ярославскому шоссе[1518].

Кроме того, крупной организацией, оказывавшей помощь беженцам польской национальности в годы Первой мировой войны, в том числе осевшим на территории Москвы и губернии, являлся Центральный обывательский комитет (ЦОК) губерний Царства Польского. Он был учрежден 29 августа (11 сентября) 1914 года для оказания помощи пострадавшему от войны населению под председательством помощника варшавского генерал-губернатора Д. Н. Любимова.

Активизация деятельности ЦОК приходится на лето 1915 года. Комиссией по распределению кредитов Особого совещания по устройству беженцев на нужды Центрального обывательского комитета была отпущена сумма в размере 1,5 миллиона рублей[1519]. 9 (22) сентября 1915 года он был перенесен в Петроград, «сообразуясь на фронте с Главноуполномоченным по устройству беженцев, а вне фронта подчиняясь руководству Отдела МВД по устройству беженцев»[1520]. Тогда же в циркуляре московскому губернатору министр внутренних дел сообщал об оказываемой Польским комитетом помощи беженцам, располагая подробной информацией о его деятельности, поскольку сметы ЦОК направлялись на утверждение в МВД.

Наряду с этим активная помощь оказывалась прибывавшим в Москву и губернию беженцам-евреям. Несмотря на фактическую ликвидацию черты оседлости, те из них, которые все-таки решались задержаться в городе, старались останавливаться в пригородах, где контроль властей был, как всегда, несколько меньшим[1521]. Но как бы то ни было, Московское еврейское общество помощи жертвам войны (МЕВОПО) устраивало вещевые сборы в пользу беженцев и бедных горожан. «Комитет содержит 8 общежитий, комиссию пособий, столовую, амбулаторный пункт и не имеет возможности тратить из сумм самообложений на одежду», — говорилось в воззвании ко всем проживающим в Москве евреям[1522]. До 1 (14) мая 1916 года вещевой комиссией было собрано 1017 пудов (16 тонн 658,46 килограммов) вещей, в основном теплой одежды.

Московский пункт накормил и одел свыше 30 000 еврейских беженцев, из них проезжавших через Москву: на 1 (14) октября 1915 года — 1112 человек, на 1 (14) мая 1916-го — 4398 человек, на 1 (14) октября — 5439 человек[1523]. Была учреждена Комиссия помощи проезжающим.

Обществом в Москве было открыто 22 общежития, в том числе 5 зимних квартир в Богородском. С августа 1915 по октябрь 1916 г. в общежитиях проживало свыше 2500 человек: на 1 (14) октября 1915 года — 600 человек, на 1 (14) января 1916-го — 490 человек, на 1 (14) мая — 430 человек, на 1 (14) октября 1916-го — 411 человек[1524]. Функционировала «Интеллигентская комиссия», содержавшая общежитие на 25 человек и столовую.

11 (24) августа 1915 года открылся юридический отдел МЕВОПО. Всего было зарегистрировано 11 108 обращений в него. Уделялось внимание и духовной стороне жизни: открылись новые молельные дома, главным образом на квартирах; в пригороде с. Богородского была создана иешива. В числе беженцев в город прибыли видные раввины. Кроме того, евреям-беженцам оказывалась кредитная помощь. За шесть месяцев в Московскую губернскую кредитную кассу за помощью обратилось 158 человек, было выдано 167 ссуд на 27 297 человек[1525].

Помимо этого, МЕВОПО создавались и поддерживались организации помощи на местах. Московское отделение Общества для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ) проводило вечерние занятия в 18 пунктах для более чем тысячи беженцев. Было потрачено 1620 рублей на комплектацию библиотек, закуплены письменные принадлежности и 40 тысяч тетрадей, а также учебники по общим и еврейским предметам. Московским отделением Общества охранения здоровья еврейского населения (МОЗЕН) в течение 1915 года была оказана медицинская помощь в 30 272 случаях, за первую половину 1916-го — еще в 36 505. МОЗЕН содержало 2 больницы, 12 амбулаторий, 2 «капли молока», 4 столовые и 2 богадельни[1526]. Наконец, Московское отделение Общества любителей еврейского языка (ЛЕЯ) организовало очаг со школьными группами в Москве на 123 человека, 2 хедера с общиной в Богородском для 93 человек, вечерние занятия велись в Москве, в Богородском и Ельце Орловской губернии. Во всех учреждениях ЛЕЯ воспитывалось и обучалось примерно 1000 беженцев[1527].

Существовали в Москве и организации, помогавшие претерпевшему Великий Исход коренному населению прибалтийских губерний. В их числе следует упомянуть Литовский комитет по оказанию помощи жертвам войны, образованный при Литовском Вспомогательном обществе в Москве осенью 1914 года и начавший оказывать помощь беженцам в июне 1915-го.

Литовский Комитет имел традиционный для беженских обществ набор отделов: жилищный, выдачи денежных пособий, хозяйственный, медицинский, училищный, организации трудовой помощи, юридический. По общему для беженских обществ правилу выделение беженцам пособий производилось только после обследования их семейного и имущественного положения. Пособиями пользовались исключительно нуждающиеся и нетрудоспособные. Безработные беженцы, способные к труду, получали только месячное пособие. Силами общества для беженцев-литовцев в Москве к октябрю 1915-го было открыто шесть начальных училищ (в них обучалось 400 детей), детский приют, белошвейная мастерская со школой кройки и шитья и общежитие для студентов-литовцев. За период с 1 (14) июля 1914 по 1 (14) сентября 1916 года в Литовский комитет обратились за помощью 13 тысяч беженцев. 4300 человек из них проживали в общежитиях Комитета, 200 призревались в приютах, интернатах и богадельне для нетрудоспособных одиноких старцев и около 8 тысяч беженцев жили на наемных квартирах по 20–30 человек в каждой. С помощью открытого обществом Бюро труда почти полторы тысячи человек получили работу[1528].

Помощь беженцам-латышам оказывалась прежде всего Московским латышским обществом (МЛО), в составе которого в июне 1915 года был открыт специальный комитет. Первоначально в его распоряжении не было никаких финансовых средств, кроме частных пожертвований. Практически вся помощь прибывающим в город латышам оказывалась городской управой, а комитет представлял из себя скорее исполнительный орган последней. Однако с осени 1915 года субсидии стали поступать с относительно стабильной периодичностью. Это позволило Комитету при МЛО заняться организацией общежитий и приютов для беженцев и их детей в Москве и пригороде. Во главе комитета стояло правление из 5 лиц: председателя Ф. Е. Тумшевича, товарищей председателя П. А. Залита и О. И. Вальдмана, казначея К. Х. Калеина и секретаря Г. Я. Кубданца.

Они же занимались регистрацией беженцев-латышей — правда, лишь тех, кто обращался в комитет за помощью.

Комитет при МЛО помогал беженцам в трудоустройстве: при его содействии к осени 1916 года работу получили 17 983 латыша, 463 из которых выехали в уезд на сельскохозяйственные работы. Были открыты швейная, седельная и столярная мастерские, организованные на коммерческих началах — в частности, швейная только в октябре 1915 года принесла комитету 4991 рубль 50 копеек чистой прибыли.

Проживавшим на частных квартирах беженцам выплачивались пособия, из специально устроенного склада выдавались одежда и обувь. Размер пособий соответствовал заданным «Руководящими положениями по устройству беженцев» нормам: латыши обеспечивались продовольственными пайками в размере 6 рублей в месяц, квартирными — 2 рубля и, кроме того, деньгами на приобретение одежды и обуви (не более 20 рублей в год). Единовременные пособия выдавались в зависимости от степени нужды беженцев, но не превышали суммы в 50 рублей на одно лицо. Одежду и обувь либо денежное пособие на них к осени 1916 года получили 25 074 человека на общую сумму в 203 326 рублей 43 копейки. Отделом питания Комитета при МЛО были открыты 3 столовые, предлагавшие беженцам дешевые обеды стоимостью 10 копеек. В ведении жилищного отдела находились 19 общежитий и богаделен, приютивших в общей сложности 1450 человек.

Уделялось внимание и образованию, в первую очередь беженцев-учеников и детей дошкольного возраста. Комитет содержал 10 начальных школ, 4 интерната для учащихся, 2 приюта и 6 детских садов-очагов. Дети обеспечивались одеждой и обувью (по ордерам отдела по образованию, из того же склада, что и взрослые), пособиями в размере 10 рублей пользовались приблизительно 2600 учащихся. Наряду с этим Комитет при МЛО ведал медицинской и санитарной помощью беженцам — его врачебно-санитарным отделом с 1 (14) сентября 1916 года содержались 2 амбулатории и больница, до того находившаяся вместе с одной из амбулаторий в юрисдикции московского отделения Латышского Общества вспомоществования беженцам «Родина».

Между тем последние два направления деятельности Комитета были сопряжены с проблемой преодоления языкового барьера. Еще в августе 1915 года Москва со всей очевидностью нуждалась в создании особого санитарного отдела с привлечением врачей, «знающих наречия беженцев». К началу 1916-го проблема не разрешилась. Как писала газета «Время», «в Москве сейчас до 20 тыс[яч] беженцев-латышей… врачей-латышей нет, а русские врачи, не владеющие латышским языком, не могут справиться с малокультурной массой беженцев»[1530]. Ситуация с обучением детей же отчасти компенсировалась присутствием в Москве и беженцев с педагогическим образованием — поступавшие из Рижского учебного округа в дирекцию народных училищ Московской губернии запросы свидетельствуют об их трудоустройстве на новом месте[1531].

Кроме того, помощь находившимся в Москве беженцам оказывались Московским отделением Латышского общества вспомоществования беженцам «Родина», Московским отделом Латышского Латгальского Общества помощи жертвам войны и т. д. В августе 1915 года при Московском Эстонском Обществе был открыт и Комитет оказания помощи беженцам-эстонцам. Ввиду немногочисленности беженцев эстонской национальности (в Москве к осени 1916-го их насчитывалось 379 человек, из которых в помощи нуждалось не более 150), его деятельность проявилась в скромных масштабах: при Обществе было открыто общежитие, действовала амбулатория, была внесена плата за обучение 10 учащихся. С 1 (14) октября 1916 года Комитет был упразднен, а все дела его были переданы в ведение Отдела помощи беженцам при Московской городской управе.

Действовали и национальные организации помощи русским беженцам, подчас формировавшиеся по принципу землячеств: например, Комитет Гродненского софийского братства по оказанию временной помощи русским беженцам Гродненской губернии[1532]. Кроме того, в Москве русские беженцы получали помощь от Московского отдела Всероссийского общества попечения о русских беженцах, образованного в Петрограде в октябре 1915 года. Он действовал под началом правомонархически настроенных митрополита Московского и Коломенского Макария и протоиерея о. Иоанна Восторгова. В течение первого года деятельности, с 15 (28) ноября 1915 по 1 (14) сентября 1916 года, за помощью к московскому отделению обратились почти 5,5 тысячи беженцев. Единовременными пособиями на питание и лечение воспользовались в общей сложности около 2 тысяч человек, в питательном пункте организации столовались ежедневно до 120 беженцев. Их религиозные и культурные нужды обеспечивались двумя православными священниками, осуществлялось призрение детей, учащихся и одиноких женщин и девушек в общежитиях-интернатах и приюте[1533].

…По сравнению с еврейскими, литовскими или польскими организациями, масштабы оказываемой русским помощи не очень впечатляют, верно? Увы, это одна из примет времени, как и следующий циркуляр Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны от 1 (14) июня 1916 года: «Действительность показала, что наряду с многочисленными обществами, обслуживающими интересны поляков, литовцев, латышей, армян, евреев и других народностей, организации, поставившие себе целью обслуживание нужд русских православных беженцев, возникают по собственному почину в ограниченном числе.

В печати и среди русских беженцев стали высказываться сетования на недостаточную заботливость по отношению к ним.

В крайнем случае Отделениям рекомендуется образовать в своем составе особые исполнительные органы для обслуживания нужд русских беженцев, если по местным условиям оказалось бы невозможным насадить новую русскую организацию или оживить работу существующей»[1534].

Наконец, существенную помощь беженцам на местах оказывали и Дамские комитеты — приведу географически далекий от Москвы пример: Алтайский Дамский комитет в Барнауле принял на полное обеспечение более 10 % беженцев, коих в середине сентября 1915 года в городе было свыше тысячи человек[1535].

Однако даже общих усилий национальных, общественных организаций и властей было недостаточно для решения всех проблем: от квартирного вопроса до трудоустройства и в Москве, и в остальной империи. Они лишь нарастали от месяца к месяцу.

Бараки для польских беженцев в Оренбургской губернии

В Оренбургской губернии еще в 1914 году первым беженцам приходилось до октября жить в летних беседках городского сада[1536]. Осенью 1915 года нехватка жилья уже была бичом для беженцев по всей России вплоть до Урала и Сибири. Например, прибывших в Екатеринбург 450 беженцев временно поселили в здании старого театра[1537]. В Омске вновь прибывшие были вынуждены ютиться в летних бараках, в силу сурового климата являвшихся угрозой для жизни постояльцев. Аналогично размещение проводилось в Томске — из отчета санитарного врача в конце 1915 года следовало, что в двух деревянных строениях, рассчитанных на пребывание максимум 60 человек, находилось порядка 250 беженцев[1538]. Они свыкались с нехваткой даже воздуха, об отоплении и освещении говорить и вовсе не приходилось. Бани и прачечной при бараках также не было. Явно суровее с полутора сотнями австрийских подданных обошелся ирбитский уездный исправник. Не зная, как обходиться с прибывшими, среди которых были старики, женщины и дети, он на всякий случай водворил их в тюрьму[1539].

Конечно, чаще беженцы оказывались на постое в предоставленных властями или самим населением города квартирах — в том числе в Воронежской, Калужской, Тамбовской губерниях. Однако в последней к маю 1916 года уже бытовало «массовое выселение беженцев из квартир при совершенной невозможности найти свободное помещение». Среди калужских домовладельцев отмечалось повышение квартплаты. Постановлением губернатора от 23 июля (5 августа) 1915 года оно было запрещено, нарушителей ожидал штраф либо арест[1540]. Воронежцы же и вовсе шли на открытую конфронтацию с приезжими, вытесняя их из жилищ путем слома печей, не гнушались избиением беженцев и даже их детей[1541].

Бытовали тогда и доносы, чаще связываемые в массовом сознании с пресловутым 1937 годом. Вот такая анонимка поступила в канцелярию московского губернатора 15 (28) июня 1915 года: «Ваше Сиятельство, покорнейше прошу выслать германскую подданную Фон-Габех, живущую в доме № 16 Серебрякова по Богословскому переулку на Бронной, ея скрывают Управляющий с местной полицией, от нея мы жильцы дома возмущены ея поведением и отношением к нам русским людям, тем более она в каждом полуслове старается вылить свою жельчь, по поводу взятия Перемышля, и чуствует себя как в своем Фатерлянде. Патриоты дома № 16». На деле Анна Габих, полька по национальности, проживала в Москве с 1909 года, управдом в показаниях приставу слова дурного о ней не молвил, а квартира была оплачена на несколько месяцев вперед. А разгадка одна — шпиономания, многократно усиленная «решением немецкого вопроса». На местах она доходила до крайностей, как в случае с начальником контрразведки в Измаиле, взявшимся отделять агнцев от козлищ в толпе беженцев: «Капитан П. был убежден, что нет ничего легче этого. “Шпиона по роже видать”, уверял он меня. Рожа, конечно, рожей, но какой-то агент, бывший пристав в Измаиле, разжалованный революцией, убедил его, что германцы своим шпионам для беспрепятственного их возвращения через фронт ставят на з[адни]це особые клейма, которые он якобы сам видел у некоторых сознавшихся шпионов. Капитан П. поверил этой чепухе и потому смотрел не только “рожу”, но и з[адни]цу, отыскивая на ней эту своеобразную визу…»[1542].

И все-таки жилищный фонд в городах тыловых губерний действительно не предусматривал резкого увеличения населения за счет приезжих. «Господи! В Москве и без того кизнь дорокает с какдым днем… Домовладельцы взвинтили цены на квартиры, жить стало тесно, а тут еще эти бекенцы, которых надо где-нибудь разместить…», — так описывал беллетрист наблюдаемую им реакцию москвичей на по- явление незваных гостей в городе[1543]. В Москве к началу 1916 года мировые суды оказались завалены делами, связанными с беженцами. В большинстве своем это были иски домовладельцев о выселении из квартир, которые отказывались освобождать приезжие, не желая притом вносить плату. Причиной отказов могла служить элементарная задержка выплат беженцам пособий, но хозяев квартир это не волновало. Все чаще происходили ситуации, подобные описанной в пензенской печати военных лет: «Квартирных денег, оказывается, не привезли, так как они еще не присланы, а привезли одни беженские, продовольственные. Весть эта была принята квартирохозяевами с необычайным возбуждением. У крыльца въезжей избы собралось человек 10 наиболее ярых. “Нам, значит, отказ”, — резюмировал свои мрачные впечатления один. “Отказ? Попечители говорят, что через неделю пришлют и квартирные”, — попробовал утешить этого пессимиста здравомыслящий. Но тщетна была его попытка. Пессимист вышел из себя и заорал во все горло: “Через неделю? Долго они будут нас неделями-то кормить? Мы уже третий месяц ждем. А чем я буду квартиру отоплять? Дрова-то 40 целковых. Где я их возьму? Где? Скажи”, — ткнул он здравомыслящего в грудь. Последний, убежденный таким энергическим доказательством, поспешил согласиться и благоразумно ретировался куда-то взад. Неистовый крикун был поддержан шумящей толпой…»[1544].

В Костроме осенью 1916 года в распоряжении Уездного комитета по устройству беженцев не имелось общежитий и убежищ… Но лишь потому, как сообщал председатель комитета, что все прибывшие расселены по квартирам, они сами обращаются в земские больницы, а их дети ходят в земские школы на общих основаниях, все в порядке! Вот только немецкие колонисты, приехавшие в Кострому в марте. Для них во временное общежитие был превращен питательный пункт, «помещающийся в бараках-землянках за р[екой] Волгой, с устройством в них столовой, функционирование которой, а равно и общежития, кончилось 18 [31] Июля. Беженцы в числе около 60 человек переместились в ж[елезно]д[орожный] барак, но последний по распоряжению ж[елезно] д[орожного] Начальства они в настоящее время освобождают»[1545].

Другой проблемой оставалось трудоустройство беженцев на новом месте, особенно для представителей нетитульных национальностей. «Большие проблемы с трудоустройством!» — сообщал из Воронежа в июле 1915 года уполномоченный МЕВОПО Г. А. Ангерт. — «15 выселенцев удалось устроить кондукторами и кучерами на конке. (Конка здесь частная, не подумайте, что во взглядах полицейской администрации произошел сдвиг: на Шипке все спокойно и антисемитизм дает пышный цвет повсюду). Для многих воронежцев было большим сюрпризом, когда в один прекрасный день несколько кондукторов онемели (курляндцы ни слова не говорят по-русски, а евреи по-немецки боятся изъясняться), а за козлами оказался вместо Ваньки с волосами под скобку — странный мужчина с пейсами и в сюртуке, воздававший лошаденке то, чего заслужили от него люди…»[1546]. В то же время пензенская городская Дума адресовала министру внутренних дел и вышеупомянутому члену Государственного Совета Зубчанинову не обращение даже, а крик души, требуя более не допускать в город беженцев-евреев: «Пенза может вместить на постоянное жительство или краткосрочное пребывание единовременно не более 8 тысяч беженцев, при наличности среди них работоспособного элемента. Между тем положение становится безвыходным, ибо работоспособные следуют мимо Пензы, а в ней оседают почти исключительно евреи, неспособные к труду или труд которых не приложим к местным условиям, так как городу нужны чернорабочие, мастеровые, плотники, каменщики, маляры. Городская Дума ходатайствует о направлении в Пензу беженцев, могущих выделить надлежащий рабочий элемент»[1547].

Вопрос о работе для беженцев и выплате или же невыплате им пособий дебатировался в Особом совещании неспроста. Оно усмотрело в стремлении беженцев осесть в городах нехитрый расчет: горожане зарабатывают в разы больше селян, притом круглый год, а не сезонно. Как следствие, весной 1916 года все трудоустроившиеся беженцы в городах были лишены выплаты пособий. «Заработок в городах составляет не менее 2–3 руб[лей] в день, так что пайком в 6 руб[лей] в месяц вряд ли можно кого-либо прельстить», — рассудило Особое совещание. Летом деньги перестали выплачивать и трудоспособным, но безработным беженцам: сперва 15 %, а осенью — половине из них[1548].

Эти 50 % человек нельзя скопом назвать тунеядцами — многие квалифицированные рабочие среди них оказывались заложниками ситуации. В связи со стихийной эвакуацией промышленных предприятий из Двинска, Вильны, Риги и Белостока летом 1915 года оттуда летели просьбы о возбуждении ходатайств перед властями: разрешить перевести предприятия в города с переездом туда же хозяев и рабочих[1549]. В одном только Московском уезде на 227 предприятиях, включая крупные вроде Балашихинской мануфактуры в селе Никольском, трудилось более 15 тысяч беженцев[1550]. Казалось бы, дельное предложение, которое устроило бы всех, но…

Беженцев невозможно было «выселять селениями в одно место, не разделяя», как констатировал главноуполномоченный по делам беженцев Северо-Западного фронта С. И. Зубчанинов[1551]. Для этого требовалась, как минимум, более спокойная обстановка на фронте. К тому же если речь шла о евреях, то до августа 1915 года дополнительные сложности для них создавались действующими ограничительными нормами проживания. В результате, эвакуированные предприятия зачастую лишались рабочих рук для возобновления производства, а рабочие — заработка.

Иногда беженцам приходилось ждать разрешения на работу буквально месяцами. 7 (20) мая 1915 года московский уездный исправник рапортовал губернатору: «Прибыли немцы-колонисты: Шредер, Завадский, Биомайер, Кищнер, Кригер, с проходными свидетельствами, по объяснению их с целью поступить на шерстяно-прядильную и красильную фабрику Нейман. Доношу, что фабрика эта принадлежит бывшей германской подданной, ныне перешедшей в русское подданство Подольской мещанке Эмилии Нейман… Не имея никаких сведений о благонадежности этих лиц и принимая во внимание, что фабрика Нейман расположена вблизи линии Московской окружной железной дороги. Я находил бы невозможным допустить проживание в данной местности вышеназванных немцев-колонистов»[1552]. 19 июня (2 июля), то есть более полутора месяцев спустя, вице-губернатор А. М. Устинов предложил исправнику установить за немцами негласный контроль. 7 (20) августа (!) 1915 года владимирский губернатор Крейтон уведомил московского коллегу, что Шредер, Завадский и прочие «ни в чем предосудительном уличены не были и ничего враждебного по отношению к России не проявили»[1553]. Препятствий для их трудоустройства больше не было — правда, немцы не дождались решения на свой счет и еще 29 мая (11 июня) отбыли в Сувалкскую губернию.

Интересно отметить, что рабочим в сельской местности выплату пособий оставили — заодно в качестве стимула для поддержания кренящегося к упадку хозяйства. Иногда беженцев попросту бросали в поля. В этом плане показателен пример вторичного выселения из Великих Лук осенью 1915 года: все поселившиеся в городе и его окрестностях беженцы по распоряжению военных властей должны были покинуть губернию. Исключение, кроме больных и успевших открыть торговые точки, составляли лишь занятые на производствах. Выдворяемые были разделены по категориям на хлебопашцев, владеющих другими профессиями и евреев[1554]. Последним дорога в сельскую местность была заказана, а вот беженцев-крестьян направили в Вятскую губернию. В ее аграрном секторе дела обстояли неважно. К началу войны дефицит продовольственного зерна здесь составлял примерно 9 %. Губерния обеспечивала себя хлебом на весь год, за исключением одного-двух месяцев[1555]. Однако введение твердых цен вызвало срывы сельскохозяйственных поставок. Для выполнения военных заказов на хлеб местным властям приходилось привлекать даже солдат тыловых гарнизонов. Прибытие беженцев-хлеборобов в губернию должно было исправить ситуацию к лучшему. Едоков и возмутителей спокойствия в вятских деревнях прибавилось, а вот на урожае сколь-либо заметно не сказалось.

Митинг в Вятке, март 1917 года. На фото можно разглядеть красные банты на солдатских шинелях и заздравные лозунги в честь случившейся революции

15 (28) февраля 1917 года в подмосковном Серпухове, о котором рассказывалось ранее, делопроизводитель уездного отделения Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны Победоносцев докладывал о необходимости организации рабочей артели беженцев для разработки земель и уборки хлебов у семей лиц, призванных на действительную военную службу. Эта артель должна была работать под руководством агрономов из земских и землеустроительных комиссий, на которых возлагалось составление плана организации и сметных предположений.

Уездное отделение, выслушав Победоносцева, поддержало идею организацию рабочей артели из беженцев на следующих началах:

— артель будет состоять из работоспособных мужчин и женщин от 15-летнего возраста, в числе 20 и более человек;

— машинами артель будет обеспечена с прокатных станций Землеустроительной комиссии и уездного земства;

— общее направление и надзор за работами должны быть поручены агрономам;

— для постоянного руководства работами и ведения учета необходимо пригласить двух практикантов (по 1 на 10 человек) со средним образованием, на оклад по 100 рублей в месяц;

— работы продолжатся 6 месяцев, с 15 (28) апреля по 15 (28) октября 1917 г.;

— в целях более успешного привлечения беженцев на полевые работы, общий заработок каждого члена должен быть выше рыночных цен.

Кроме того, рабочим планировалось выплачивать вознаграждение в зависимости от количества выполненных работ. Квартиру и стол им по возможности должны были предоставлять те лица, у которых будут вестись работы. Им же надлежало обеспечивать артель инвентарем и лошадьми.

Ассигнований на организацию артели уездное отделение намеревалось «справедливо… испросить поровну в размере по 7000 рублей со стороны Комитета Ея Императорского Высочества великой княжны Елизаветы Федоровны по оказанию благотворительной помощи лиц, призванных на войну и Комитета вел[икой] кн[яжны] Татьяны Николаевны»[1556].

Запись в артель было решено производить с 1 (14) по 29 марта (11 апреля) 1917 года, с 10 до 14 часов, кроме праздничных и воскресных дней, в канцелярии отделения, находящейся в помещении Серпуховской Землеустроительной Комиссии, а в уезде — в волостных правлениях. Однако неизвестно, довелось ли артели приступить к работе.

Безработица, безденежье, угроза потерять крышу над головой после всех пережитых лишений оборачивались для беженцев тяжелейшим стрессом, временами толкая на преступление закона. 14 (27) сентября 1915 года в Слуцке Минской губернии неизвестный переселенец совершил кражу и был ранен при попытке задержания городовым. Злоумышленнику на месте оказали медицинскую помощь и, перевязав рану, доставили в земскую больницу[1557].

В Нижнем Новгороде беженцы к весне 1917 года составляли 15 % от общего населения города[1558]. Местное население было крайне отрицательно настроено в отношении нерусских беженцев, усугублявших нехватку продовольствия. В конце июля в городе вспыхнул бунт. Правительственная дружина была обстреляна и вооружившимися беженцами, и черносотенцами[1559]. В итоге, с сентября 1917-го партии беженцев отправлялись из Нижнего Новгорода на баржах от греха подальше — в Вятку, Уфимск и Симбирск.

О трех тысячах евреев в Смоленске я уже упоминал ранее, но туда же в 1915–1916 годах было эвакуировано около 12 тысяч поляков, 2,5 тысячи литовцев и сотни латышей. Немалая их часть осела в городе, пополнив ряды безработных в губернском центре, население которого к 1917-му увеличилось с 75 000 до 85 526 человек. Еще в разгар эвакуационных мероприятий над вывезенными в Смоленск евреями был усилен полицейский надзор. Они открыто обвинялись в ухудшении положения в губернии. Так, в августе 1915 года смоленский губернатор обвинил купца Мелиаха Полонского в спекуляции. В течение года был возбужден ряд иных уголовных дел в отношении евреев, большинство из которых были прекращены из-за отсутствия состава преступления[1560].

В московских судах росло как на дрожжах количество дел, связанных с личными оскорблениями. Накал нервозности среди жителей объяснялся ухудшением условий жизни москвичей, дефицитом продовольствия и топлива, очередями[1561], на тот момент еще бывшими в диковинку. Все это, в свою очередь, было обусловлено пребыванием беженцев в Москве. Тем более удивительной выглядит история общины поляков-беженцев в Калитниковском поселке.

В ней наряду с перечисленными направлениями помощи особое внимание уделялось духовным нуждам беженцев и сохранению ими национальной идентичности. В одном из бараков, наряду с православной церковью, было отведено место для католической часовни. «Среди населения много старых лиц и много женщин, особенно жаждущих духовного утешения. Желательно, чтобы и священник, и церковник были из числа беженцев», — сообщалось в обращении в Польский комитет.

Общее несчастье сблизило русских и польских беженцев. Зачастую они селились вместе, выделить поляков из прочего населения Калитниковского поселка становилось непросто даже для уполномоченных Польского комитета. Аргументы о необходимости «сохранить в чистоте язык предков» расценивались как призывы к обособлению. Выходом из сложившейся ситуации стало открытие школы для детей поляков. По соглашению с представительницами Польского комитета, на должность учительниц в ней были приглашены Елена Тадеушевна Павловская и Софья Станиславовна Мусятович — обе беженки (Павловская из Ломжи, Мусятович — из Лодзи), польки, профессиональные народные учительницы[1562].

На исходе 1916 года администрация Калитниковского поселка решила организовать рождественскую елку для детей-беженцев, как польских, так и русских. Выделенных городской управой средств оказалось недостаточно даже для приобретения детям подарков и угощений. В Польский комитет поступила просьба «принять участие в осуществлении намерения доставить детям хотя какое-нибудь развлечение в наше тяжелое время». Три дня спустя правление комитета ассигновало администрации Калитниковского поселка сумму в размере 500 рублей, выразив пожелание, чтобы эти деньги были потрачены на одежду для детей. В знак признательности за пожертвование члены правления Польского комитета были приглашены на устроенную 25, 26 и 27 декабря (7, 8 и 9 января 1917 г.) общую елку.

Это трогательное событие можно счесть рядовым, незначительным, каким угодно. Но, на мой взгляд, оно свидетельствовало о преодолении инерции Великого Исхода, пусть даже в пределах отдельно взятого поселка. Случилось казавшееся прежде невозможным — увы, на пороге революционных потрясений 1917 года. И главное: взрослых объединила забота о малышах.

«Одинокие с родины»

На заседании Особого совещания от 26 сентября (9 октября) 1915 года товарищ министра внутренних дел Плеве отмечал, что одним из важных вопросов в устройстве беженцев является забота о детях-беженцах, которые, по его словам, «как известно, составляют громадное большинство». Первая мировая война нанесла тяжелейший удар по детству вообще в России. Во многих губерниях рождаемость по сравнению с 1913 годом снизилась к началу 1915-го на 13 %, к 1916-му — на 31–34 %, к 1917-му — на 46 %, при этом выросло число мертворожденных и выживших, но внебрачных детей. Общая заболеваемость и детская смертность тоже росли: показатели последней в 1913–1916 годах в столице увеличились с 23,1 до 28,4 %, в Пермской губернии — с 40 до 48,2 %. И конечно, смерть забирала куда больше детей-беженцев, чем среди коренного населения. Например, в Саратовской губернии их умирало вчетверо больше, не прожив и 10 лет[1563].

«Помогите детям воинов». Плакат Общества борьбы с детской смертностью 1914 года

Дети составляли самую уязвимую и беззащитную категорию беженцев. Они делили с родными все тяготы пути, не всегда выдерживая их. Бытописатель событий тех лет журналист Е. Шведер запечатлел одну из множества трагедий: «…И вдруг из вагона-теплушки послышались жуткие звуки, — такие жуткие, что даже сердца, казалось, насыщенные до краев уже горем и отчаянием, сжались безмерною тоскою.

— Это у Михаси скончался ребенок. Упокой, Господи его душу. — Прошептала, крестясь, старуха»[1564].

Немало детей становились сиротами, отстав в дороге от своих семей либо лишившись умерших родных. Случались и ситуации, подобные описанной в дневнике писателя Пришвина: «В комитете юридической помощи населению: беженец пошел определять в приют чужого ребенка; пока определил, эшелон ушел, и, в конце концов, он остался с чужим мальчиком на руках, а своя семья неизвестно где»[1565].

Отстав в дороге от своих семей либо лишившись умерших родных, дети оказывались в специально учреждаемых приютах. В заполняемых их сотрудниками анкетах на подопечных малоправдоподобные сведения о родителях (например, «отец в Америке») соседствуют с куда более распространенными «отец на войне, мать умерла»[1566]. Порой дети оказывались там и при живых родных. Семилетняя дочь гродненских крестьян-беженцев Вера Савчук трагически пострадала в пути: «Правая рука отрезана на железной дороге…» Ее мать 14 (27) февраля 1916 года ходатайствовала в Центральный обывательский комитет губерний Царства Польского о приеме девочки в приют. Женщина решилась на расставание с дочерью навсегда ради шанса выжить для дочери. О родных девятилетнего беженца из Риги Игнатия Дикаса, умершего от менингита в больнице св. Владимира села Богородское Московского уезда, узнать ничего не успели[1567]…

Уполномоченный от Всероссийских Земского и Городского союзов М. М. Щепкин, выступая 26 сентября (9 октября) 1915 года на заседании Особого совещания по обеспечению нужд беженцев, приводил сложившуюся на тот момент ситуацию в Москве как пример бедственного положения малолетних беженцев в целом — в город ежедневно прибывали до 100 потерявшихся в пути детей[1568]. Как следствие, во второй половине 1915 года на съездах Земского и Городского союзов утверждается план, по которому в Москве предполагалось учредить Центральный распределительный пункт, куда должны были направляться дети с фронта для последующего их перемещения в другие губернии. Для призрения этих детей были устроены приюты упрощенного типа[1569].

Множество несовершеннолетних изгнанников нашли в 1915 году пристанище и на территории Московской губернии. Но даже в марте 1916-го, когда беженство из западных окраин пошло на убыль, «прилив беспризорных детей беженцев», по сведениям Московской губернской земской управы, не прекратился»[1570]. И поэтому детские распределители продолжали функционировать в Наро-Фоминске и Кубинке.

Прежде всего дети нуждались в крове. В Москве и ряде уездов губернии для них были организованы приюты. Явных различий в их устройстве не отмечалось. Как правило, приюты для детей-беженцев располагались в нескольких деревянных строениях, обслуживавших сугубо нужды приюта. Основная часть их полезной площади отводилась под спальни для детей. Наличие санитарно-гигиенических помещений зависело от благоустройства зданий. Например, в доме барона Унгерн-Штернберга в селе Владыкино имелась ванная комната и прачечная, служившая баней в теплую погоду. К зданию была подведена канализация и оборудованы туалеты. В принадлежавших А. Слепневой в Богородском постройках наличествовала лишь прачечная и неотапливаемые ватерклозеты в сенях[1572]. К помещениям примыкали дворы, служившие детям площадками для игр, и огороды.

Количество одновременно находившихся в приютах детей также не слишком разнилось: в Богородском содержалось 30 мальчиков и 11 девочек в возрасте от 4 до 14 лет; во Владыкино, ввиду большего размера жилой площади, — 33 мальчика и 30 девочек от 2 до 16 лет. Приют в Звенигороде, открывшийся на зимней даче, напротив, вместил только 12 мальчиков и девочек соответственно[1573].

Режим дня ребенка-беженца в приюте выглядел следующим образом: в 7 часов утра объявлялся подъем, дети умывались, занимались уборкой спален и отправлялись на завтрак. После, с 9 до 11 часов либо до полудня, шли регулярные учебные занятия (закон Божий, чтение, письмо), с 12 до 13 часов длился обед. Время послеобеденного отдыха варьировалось от одного до четырех часов. В районе 16 часов дети пили чай, затем до ужина мальчики занимались столярным ремеслом, девочки — шитьем и рукоделием. Вечером самые младшие отправлялись спать в 20 часов, дети постарше перед сном летом играли на свежем воздухе, а зимой развлекались чтением вслух[1574].

Рацион детей зависел от обеспечения каждого отдельного приюта продуктами и обустройства приусадебных участков. Норма белого хлеба составляла 1 фунт (409,5 граммов), черного — приблизительно вдвое меньше. Каждому ребенку полагалось около половины бутылки или кринки молока, но подчас и эта условная норма была непостоянной. Нехватка мяса была общим явлением для приютских кухонь, детям ежедневно выдавалось не более ¼ фунта при условии его наличия.

Наряду с приютами для нужд беженских семей действовали и ясли[1575]. В качестве примера можно привести постановку дела в яслях, открытых ВЗС в подмосковном Сергиевом Посаде. Детей туда приводили к 7 часам утра и, переодетые в казенные передники, они под присмотром нянь находились в яслях весь день (с трехразовым питанием). Для них были организованы учебные занятия и посильный труд в помещениях и на приусадебном участке. Если вечером ребенка не забирали из яслей, он оставался на ночь, но утром по адресу его проживания отправлялась прислуга для выяснения причины.

Впрочем, даже осиротевшие юные беженцы не всегда оказывались в приютах. Из множества архивных находок меня в свое время впечатлили бумаги, касающиеся судьбы тринадцатилетнего Николая Конова. По данным опросного листа, он проживал в селе Кучине Богородского уезда в частном доме Воротникова. Кроме имени в листе было заполнено лишь 2 графы: откуда именно прибыл — «с родины», семейное положение — «одинокий». Мальчик сумел поступить на службу к часовщику Прокопию Воронину, но 26 марта (8 апреля) 1915 года, уволившись, покинул жилище и бесследно исчез. Комитет ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны направлял запросы богородскому уездному исправнику, полицейский надзиратель допрашивал часовщика Воронина, обращался в адресный стол Москвы[1576]… Тщетно. Однако пример Конова показывает, что к розыску даже одного ребенка-беженца могли прилагаться немалые усилия, но и они не гарантировали успеха.

«Помогите несчастным детям — купите красное яичко 28 марта». Плакат периода Первой мировой войны

Не случайно, когда в конце 1915 года Всероссийское Попечительство об охране материнства выступило с предложением Комитету ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны распределять детей-беженцев при помощи земств в крестьянские патронаты, эта инициатива не встретила одобрения. Руководство Комитета отмечало, что не имеет ни малейшего права на раздачу детей, а равно не имеет возможности надзирать за воспитанием детей в чужих семьях и не намерено затруднять их родителям поиски чад по всей необъятной Руси. «Насильственная раздача детей является унижением их человеческого достоинства», — подчеркивалось в постановлении, принятом на заседании 27 ноября (10 декабря) 1915 года[1577].

К тому же — страшно, но факт: педофилия существовала уже тогда. Более того, еще до Первой мировой в Санкт-Петербурге акушерки промышляли восстановлением девственности, обеспечивая ее повторную продажу. Изобилие же невинных девочек, которых вряд ли кто-нибудь хватится, лишь подогревало у сутенеров спрос[1578].

Как пишет историк А. Б. Асташов, вся масса детей-беженцев была деморализована. Вырванные из среды, лишившиеся дома, привычного окружения, а то и родных, голодные и напуганные, — порой вместо приютов они оказывались на вокзалах и улицах. Обследовавшие беспризорников Первой мировой психиатры отмечали у многих из них признаки невроза истощения: капризность, обидчивость, снижение интеллектуального уровня, а большинство мыслей посвящено пище. Где раздобыть еды, у кого и на что можно обменять ее, украсть, отнять и кого нужно обмануть для этого? Задававшиеся этими вопросами несчастные дети нередко шли для их решения на все и пополняли статистику хулиганства и малолетней преступности. Им уже не хотелось ни учиться, ни работать — вместо этого маленькие беженцы часто просились на передовую, распинаясь в своей готовности сражаться и проливать кровь за Россию[1579].

29 апреля (12 мая) 1916 года и. д. начальника канцелярии при Главном начальнике Минского военного округа уведомлял тверского губернатора: «По имеющимся сведениям, немцами за последнее время высылаются одиночным порядком и партиями на разведку в наше расположение мальчики в возрасте от 11 до 14 лет под видом беженцев. Высланные одеты однообразно в ученическую форму с белыми пуговицами и высокие сапоги; летом будут одеты в белую тонкую гимназическую рубаху, в ботинки.

По тем же сведениям, уже высланы в наше расположение мальчики: 1) Завадский — плотный блондин, с рыжеватым оттенком, острижен под машинку; 2) Боровский — брюнет, худенький; 3) Добженский — небольшого роста, светлый блондин; 4) Николаевский — брюнет, высокий не по своему возрасту. Высылаемые шпионы — девочки и мальчики — ютятся преимущественно на железнодорожных станциях, по линиям железных дорог, в Петрограде, Москве и появляются на питательных пунктах при недостатке денег.

…Канцелярия по приказанию Главного начальника просит распоряжения Вашего превосходительства в случае задержания вышеуказанных шпионов, детей-беженцев с упомянутыми приметами, сообщать в канцелярию»[1580]. На первый взгляд эта ориентировка напоминает перенос в прифронтовую полосу Великой войны российского фильма «Сволочи». Между тем она была совершенно нешуточной. В 1914–1917 годах на фронт убегали сотни юнцов, это не секрет, но среди них контрразведкой 3-й русской армии осенью 1916 года было выявлено на передовой — 12, а в ближнем тылу еще 8 детей, сознавшихся в шпионаже на противника. Проверка в других армиях к началу 1917-го выявила еще 101 малолетнего шпиона в 12-й армии, и целых 489 — в Управлении начальника инженеров Западного фронта. За этаким открытием последовали приказы о недопустимости присутствия «сыновей полка» в войсках и удалении их с театра военных действий. Однако проще было приказать, чем сделать, особенно в 1917 году. Вдобавок дети составляли львиную долю рабочей силы в ближнем тылу, и заменить их бывало попросту некем. Чем же объяснялось согласие столь многих мальчиков и девочек добывать сведения для неприятеля? В первую очередь, абстрактным пониманием патриотизма и воинского долга, отсутствием ассоциации себя самих с Русской армией, в целом равнодушием в выборе стороны при подкупающей диковинности немцев, их униформы, снаряжения и кормежке, конечно[1581]. И среди этих детей было немало беженцев.

Каждому из них необходимо было учиться, но, по свидетельству входившего в состав Особого совещания юриста Кони, школьное дело не было упорядочено и дети беженцев во многих случаях оказывались лишены возможности получать образование[1582]. Например, ковельская гимназия была эвакуирована в Киев, но не могла открыться за неимением помещения. Дети же беженцев-евреев были ограничены в принятии в собственно киевские гимназии существовавшей процентной нормой[1583]. В Оренбурге уже сами евреи из числа горожан были против обучения их детей вместе с беженцами. В результате там функционировали сразу две еврейские школы: для детей местных жителей и беженцев (на 35 и 75 учеников соответственно).

Безусловно, положение дел не было одинаково безрадостным по всей империи. Калману Бломбергу, обывателю, выселенному в мае 1915 года из Ковно и осевшему в Москве, улыбнулась удача. «…Дети, слава Богу, занимаются в гимназии, одна дочь в Императорском художественном училище», — писал он. При содействии депутата Государственной Думы Бомаша семейству Бломбергов было разрешено проживание в Москве[1584].

Достаточно благополучно обстояла ситуация у латышских беженцев. Даже в столице для их детей в 1915 году было открыто 7 приютов и 14 начальных школ. Летом следующего года 700 детей школьного и дошкольного возрастов отдохнули в лагерях в окрестностях Петрограда[1585]. Однако в масштабах переселений в целом этот пример был, вероятно, счастливым исключением.

В Серпухове и прилежащем к нему уезде на начало 1916 года находилось 537 детей-беженцев. 99 из них посещали 8 различных гимназий и начальных училищ. Серпуховское уездное отделение Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны помогало им не только платой за обучение, но и обеспечением одеждой, обувью, учебными пособиями и т. д. В частности, в первой половине 1915–1916 учебного года за обучение 51 ребенка-беженца была внесена плата в размере 1078 рублей 50 копеек, во второй — 1536 рублей за обучение 68 детей. Наиболее нуждающимся были выданы теплые вещи и обувь общей стоимостью 293 рубля 50 копеек. Учительница 8-го городского начального училища Е. Губина на четвертушках листов бумаги писала для своих учеников поименные записки, заверяя их нужду. Впрочем, это выручало их не всегда — например, мальчикам Федору и Александру Шидловским было отказано в выдаче одежды на основании ношения ими дорогой обуви.

В начале 1916 года Комитет ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны предложил переводить приюты из городов в сельскую местность на летний период, так как «живительный деревенский воздух укрепил бы детские организмы <…> труд детей нашел бы себе достойное применение в обработке обширного огорода, а во время летней страды и в посильной помощи сельчанам по уборке их урожаев»[1586]. Но и там детей-беженцев явно не миновали последствия начинавшегося в России продовольственного кризиса. В Москве уже к концу 1916 года отмечался дефицит хлеба и муки. Нехватка питания осложняла состояние и без того ослабленных и подверженных болезням детей.

Выходом из ситуации стала отправка страдающих хроническими заболеваниями, слабых детей на излечение в южные губернии России, в складывавшуюся еще с середины XIX века курортную зону. Война коснулась и ее — в частности, курорты южного берега Крыма к 1916 году более походили на огромные госпитали под открытым небом[1587]. Изыскать возможность организовать поездку детей на юг в условиях нарастающего социального хаоса и для центральных и частных попечительских организаций было задачей не из легких. Однако таковая все же находилась. Например, из 63 детей, содержавшихся в приюте общества «Помощь жертвам войны» в с. Владыкино Московской губернии, четверо мальчиков и две девочки были отправлены летом 1916 г. в Феодосию[1588].

1 (14) марта 1917 года лечебный отдел Татьянинского комитета в Петрограде извещал Московское губернское отделение о соглашении с владельцем лечебного заведения на Хаджибейском лимане доктором С. А. Сахаровым. По нему в течение каждого из трех сезонов[1589]текущего года Комитету предоставлялось 300 мест в лечебнице и прилегающей к ней даче. Двести из них отводились для детей-беженцев, оставшиеся сто — для лечения взрослых. Однако по согласованию с Одесским отделением Комитета в распоряжении центральных отделений оставалось лишь 100 мест (60 для детей и 40 для взрослых соответственно).

В извещении подробно описывались рекомендации и противопоказания, которые следовало учитывать при выборе кандидатов для лиманного лечения: «На лимане успешно лечатся все хронические формы ревматизма, страдания кости и надкостницы, золотуха, туберкулезные поражения суставов и кости, периферические поражения нервной системы, последствия травматических повреждений, хронические и воспалительные женские болезни, английская болезнь[1590], застарелые болезни кожи и слизистых оболочек, поздние формы сифилиса.

Лиман противопоказан при следующих страданиях: все лихорадочные болезни, в том числе острый ревматизм, резкий выраженный атеросклероз, пороки сердца и миокардит, туберкулез легких, страдания почек, спинная сухотка, стойкие заболевания центральной нервной системы, новообразования»[1591].

Лиманная лечебница доктора С. А. Сахарова с организованной при ней детской санитарной станцией была открыта и действовала задолго до начала Первой мировой войны (как минимум, с 1903 г.). Пребывающим в ней, главным образом детям, обеспечивалось лечение «рапными и грязевыми ваннами, купаньями в лимане, а равно и другими бальнеологическими, механо-терапевтическими, климатическими и диэтетическими средствами и приемами»[1592].

К телеграмме прилагались всего 20 экземпляров опросных листов, которые следовало заполнить и отправить в Одессу до 15 (28) апреля. Неизвестно, скольким детям-беженцам в Москве и губернии довелось отправиться на юг и довелось ли вообще. Падение самодержавия сделало необратимой хаотизацию не только действующей армии, но и ряда общественных институтов.

Еще в ноябре 1916 года правление Польского комитета помощи жертвам войны обращалось в отдел помощи беженцам Московской городской управы с просьбой предоставить десяти больным детям и сопровождающей их сотруднице Комитета Марии Мизельгорн бесплатные билеты на проезд в Симферополь[1593]. Неделю спустя поступила новая просьба о билетах на имя еще двоих детей — Яна Михаляка и Софии Пионтковской, сменившейся провожатой Ядвиги Пионтковской (по всей видимости, мамы одной из девочек) и провоз 15 пудов (245,7 килограммов) багажа. Судя по отложившимся в архиве телеграммам, отправки детей под попечительством Польского комитета на ряд курортов — в Симферополь, Севастополь, Алушту и т. д. — регулярно организовывались в том числе и в 1917 году.

Однако наступление осени ознаменовалось для Москвы растущей нехваткой продовольствия и топлива. Правлением Комитета было принято решение об эвакуации из города части своих учреждений, в том числе приютов. Один из них, состоявший из ста девочек, предполагалось перевести в Одессу. Вместе с детьми отправлялись десять работников учебного персонала и инвентарь — кровати, столы, скамейки, стулья и корзины с домашней утварью. В этой связи Комитет 6 (19) сентября 1917 года просил управление Московско-Киевско-Воронежской железной дороги предоставить необходимое количество отдельных вагонов для перевозки детей и багажа[1594].

Уже к середине (концу) октября в Одессе была открыта новая попечительская организация, названная «Домом Марии», организованная католической общиной францисканок-миссионерок Марии под руководством м. Марии Држевецкой. На ее имя в одесское отделение Государственного банка («банка Панства») из Москвы стали переводиться денежные суммы для подготовки приюта к приезду детей. К 29 октября (11 ноября) «Дом Марии» уже насчитывал 88 воспитанников[1595].

Польский комитет, невзирая на все существующие сложности, продолжал финансировать вновь открытый в Одессе приют до конца 1917 года. И даже 17 (30) января 1918-го на имя Држевецкой было переведено 2000 рублей. Эти суммы расходовались сотрудниками «Дома Марии» из расчета по 30 рублей в месяц на одного ребенка. Конечно, их едва ли хватало на содержание детей хотя бы ввиду колоссальной инфляции в стране. Сам переезд в Одессу, основание приюта на новом месте в данном случае были вынужденной мерой. Скорее она явилась очередным и не последним звеном в цепи невзгод, выпавших на долю сирот-беженцев. Однако хочется верить, что это звено все же оказалось наименее тяжким.

1917 год практически разорил дело помощи беженцам в России. Права и обязанности главноуполномоченных Юго-Западного и Северо-Западного фронтов превратились в тыкву 7 (20) апреля. В тот же день Московское губернское отделение уже не Комитета ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, а «Татьянинского комитета» признало целесообразным передать текущие дела и существующие учреждения Всероссийскому Земскому союзу. Это решение было мотивировано якобы незначительной деятельностью отделений Татьянинского комитета на местах при наличии параллельно функционирующих комитетов о беженцах ВЗС.

На 2-м съезде представителей местных отделений Всероссийского комитета для оказания помощи пострадавшим от военных бедствий, бывшего Татьянинского, 16–19 апреля (29 апреля — 2 мая), было подчеркнуто: «Наша Родина находится в стадии коренного своего переустройства на чисто демократических началах… Отныне все отделения Комитета должны были руководствоваться выборным началом для комплектования своих президиумов и принципом демократизации своих учреждений»[1596].

15 (28) мая 1917 года было ликвидировано и Серпуховское уездное отделение Комитета. Будущее же Московского столичного отделения должно было решиться на заседании 2 (15) июня. Некто Н. Б. Чижик настаивал на том, что продолжение деятельности Татьянинского комитета вообще и его отделения в Москве в частности не имеет смысла: «Минусы Татьянинского комитета значительно превышают плюсы его деятельности». Председательствующий Н. И. Гучков, брат лидера октябристов, разглагольствовал, умудряясь одновременно похваливать и поругивать Татьянинский комитет, а в конце речи признался, что о наследующей отделению организации, Городском совещании, в его распоряжении нет никаких сведений, и попросил предоставить хотя бы его адрес. Еще один участник совещания, М. И. Приклонский, своим нескрываемо приспособленческим доводом окончательно превратил обсуждение в абсурд: «Татианинскому Комитету вообще трудно существовать, так как он дискредитирован наименованием, как учреждение Великой Княжны. Цепляться за сохранение Отделения при создавшихся условиях не следует»[1597].

Разговор продолжился неделю спустя. Приклонский с самого начала предложил коллегиально выработать мотивы, вызывающие необходимость ликвидации Московского столичного отделения. И таковые, конечно же, были выработаны. Нашелся, что ответить на это, лишь честный председатель Польского комитета И. В. Эверт, воскликнувший, что Татьянинский комитет сохранил России десятки тысяч здоровых и культурных подданных: «Миллионы рублей, выброшенные, по выражению некоторых теперешних общественных деятелей, Татианинским Комитетом на нужды беженцев, поддержали тысячи бедных детей… Едва ли найдется хоть один представитель какой-либо национальной организации, который решился бы подписаться под постановлением о ликвидации столичного отделения!»[1598] Эверта поблагодарили, внесли в протокол его особое мнение и благодарственную речь о Татьянинском комитете и постановили ликвидировать его Московское столичное отделение с 1 (14) августа 1917 года.

Особое совещание по устройству беженцев официально просуществовало до 23 апреля 1918 года, но его значение постепенно сходило на нет, начиная еще с 1916-го. После упразднения все дела Особого совещания были переданы Центральной коллегии о пленных и беженцах (Центропленбежу, с 20 марта 1920 года — Центроэваку). К тому моменту миллионы переживших Великий Исход возвращались домой.

Последствия и уроки Великого Исхода

Когда в 1914 году в Москву из Царства Польского эвакуировались цирк и любительские театры, это воспринималось горожанами как гастроли[1599]. Совсем скоро всем уже стало не до смеха.

По образному, но меткому выражению видного исследователя этой темы П. М. Поляна, «миллионы беженцев вывели Россию из полусна и дремоты в состояние броуновского движения. Потоками беженцев в той или иной степени была охвачена буквально вся территория страны, а проблемами беженцев — буквально все общество»[1600]. Низводить Великий Исход к одним лишь репрессивным мерам внутренней политики России — превратно и неверно. Он был вызван прежде всего внешними обстоятельствами, угрозой западным окраинам извне. Русская половина всех беженцев следовала в тыловые губернии, спасаясь от войны. Почему же я уделил так много внимания в тексте этническому аспекту беженства? Разве его неуклюжее решение в Российской империи было чем-то из ряда вон для той поры?

Нет, не было. В Третьей республике в самом начале войны оказались интернированы около 32 тысяч некомбатантов — подданных неприятельских держав, а всего — 60 тысяч до 1918 года. Великобритания не шла на подобные меры вплоть до июня 1915-го, но в течение войны ее властями будет депортировано приблизительно 30 тысяч мирных жителей[1601]. В Германии выселение десятков тысяч евреев как «нежелательных элементов» практиковалось задолго до 1914 года[1602]. В литературе можно встретить мнение о едва ли не гуманном отношении к евреям в Австро-Венгрии, однако минимум 41 365 беженцев из их числа, осевших в Богемии, и 18 487 человек, выдворенных из Галиции в Моравию, — это немало[1603]. Причем западные авторы еще далеко не всегда вспоминают о концентрационном лагере Талергоф в Штирии, содержавшиеся в котором пленные русские и евреи подвергались одинаково тяжким истязаниям. Например, по воспоминаниям очевидца, униатский священник угрозами и побоями был принужден везти на тачке еврея, которого позже заставили возить самого священника. Да что там — достаточно вспомнить и одного-единственного немца-фронтовика Великой войны, чей антисемитизм произрос не на пустом месте и пустил побеги не в песок пустыни.

Обоюдная в 1914-м угроза на следующий год нависла главным образом над российскими западными окраинами, ставшими театром военных действий. На театре военных действий военные и были властью — убежденные в невысокой лояльности значительных категорий населения запада империи, изрядно подверженные шпиономании и, наконец, впервые заполучившие почти неограниченное влияние в регионе проживания потенциальных изменников[1604]. Их волей из прифронтовой полосы в российскую глубинку устремились миллионы человек, лишившихся всего, зараженных хаосом и тревогой: евреев, немцев, поляков, латышей, литовцев, эстонцев… Великий Исход в разы ускорил обособление «нетитульных наций» от империи. Их представителям было где и когда насмотреться, натерпеться, попробовать начать жить по-новому, с нуля, рассчитывая на себя и самостоятельно помогая своим.

В самой России существовало множество проблем, ставших для нее в 1914–1917 годах суровыми проверками на прочность. Великий Исход стал одной из них. Вряд ли будет преувеличением сказать, что общественные благотворительные организации делали для беженцев все, что только было в их силах. Но с одной стороны для их руководства оказывалась все более очевидной неспособность власти своевременно реагировать на новый, брошенный беженством вызов. С другой — колоссальный объем опыта, накопленного ВЗС и ВСГ в условиях конкуренции не только с государством, но и тем же Комитетом ее Императорского Высочества великой княжны Татьяны Николаевны, не пропал впустую. Как писал А. Б. Асташов: «Конечно, милосердие нельзя выразить в процентах. <…> Однако в условиях нестабильного социально-экономического и политического положения, в котором Россия пребывала на протяжении войны, успешная деятельность союзов по санитарному обслуживанию нужд армии явилась прологом к активному участию либеральной общественности в самых различных областях жизни страны… Весной же 1915 г. само военное командование обратилось к союзам за помощью в борьбе с быстро распространявшимися инфекционными заболеваниями, в устройстве миллионов беженцев. Таким образом, уже в 1915 г. на основе активизации гуманитарной деятельности Земский и Городской союзы, объединявшие либеральную буржуазию и средние слои города и деревни, стали одной из серьезных общественно-политических сил в предфевральской России»[1605].

Наконец, на низовом уровне радушное поначалу отношение к беженцам со стороны простого обывателя сменилось сдержанным, а затем переросло в открытую неприязнь на фоне особенно обострившихся к 1917 году трудностей. Великий Исход подчеркнул и усилил их в ряде областей — от обеспечения населения продовольствием и «квартирного вопроса» до здравоохранения и транспорта. Подытоживая, исследователь П. М. Полян был прав: «Социальный баланс был сугубо отрицательный: массовая маргинализация беженцев и дегуманизация, одичание небеженцев. Основательно размытые, “бычьи” устои империи уже не выдержали скорого лобового, паводкового удара революции и пусть и не в одночасье, но рухнули»[1606].

Советскому Союзу освоение опыта Великого Исхода 1914–1917 годов во время новой войны очень пригодилось… бы, если бы оно велось. По воспоминаниям Н. Ф. Дубровина, в 1940–1943 гг. — заместителя народного комиссара путей сообщения, они с коллегами устремились в архивы и библиотеки в поисках сведений об эвакуациях из западных пределов страны в Первую мировую: «Найти почти ничего не удалось. Опыт приобретался в ходе военных действий»[1607].

Ведь в годы Великой Отечественной происходило то же самое: «В двухнедельный срок под ответственность Командующего [Сталинградским, Воронежским, Волховским, Западным, Северо-Западным, Калининским, Брянским, Карельским…] фронтом выселить в тыл за пределы 25 км полосы от ныне занимаемой линии фронта все гражданское население. При продвижении наших войск вперед или отходе назад указанную прифронтовую полосу, после установления новой линии фронта, распоряжением Командования фронта и армий немедленно очищать от гражданского населения»[1608]. Данная директива была призвана спасти жизнь миллионов мирных граждан, равно как их спасали в годы Первой мировой, притом без акцента на степени их политической [не]благонадежности. Но это и на сей раз не вся правда, так как в СССР до, во время и после Великой Отечественной войны осуществлялось принудительное переселение целых народов и социальных категорий населения. Впервые во всеуслышание речь об этом зашла только в период перестройки, но и тогда народ не безмолвствовал. В мае 1942 года в Кремль поступило письмо красноармейца ВВС Ивана Моисеевича Алексеева, адресованное «Дорогому отцу и наркому Родины И. В. Сталину». «Я как сын Родины и нашего Правительства обязан доложить о тех безобразиях, которые в 1941 г[оду] в ноябре м[еся]це на моих глазах творились в Крыму, а в мае 1942 г[ода] на Керченском полуострове, — писал Алексеев. — Отступление в Крыму было не в том, что были превосходные силы противника, нет, а потому, что продали Крымские татары. Мне приходилось проходить по Кубани и видеть обстановку. Сейчас кулаки бывшие как гады сычат. Поэтому весь народ нужно выслать с территории Кубани и Кавказа. Попов, бывших кулаков и их семьи нужно выслать…»[1609]. Или — взять обстановку в эвакогоспитале № 3337, начальство которого щеголяло в новенькой обуви, выделанной из больничных тапочек и носилок: в нем в тяжелую военную пору буквально разгонялся медперсонал, «причем об’ектами к выживанию явились, главным образом, сотрудники евреи. “Все эти люди евреи — поэтому они и выгнаны”…»[1610]. Невольно напоминает эпизоды периода Великой войны, не правда ли? С той лишь разницей, что даже в период «борьбы с космополитизмом» в Советском Союзе планов массовой депортации евреев у руководства страны не было[1611].

Ускоренное беженством и депортациями в годы Первой мировой крушение империи не было хронологически последним в отечественной истории. Следующее по счету вновь сделало беженцами миллионы людей даже в отсутствие явной военной угрозы у ломающихся государственных границ. Великий Исход — не в прошлом, его история остается актуальной доселе. Как и его уроки, небрежение которыми успело не раз обойтись Отечеству и огромному количеству его граждан очень дорого.