Фронт и тыл Великой войны

«Ну жаль мне моего друга коня»

Из всего царства животных наибольшая доля тягот военной поры пришлась, конечно же, на лошадей. Накануне Первой мировой Российская империя владела крупнейшим в мире конским поголовьем в 22,8 миллиона голов. С учетом установленных ГУГШ норм в действующей армии 1 лошадь должна была приходиться на пятерых воинов. Мобилизация 1914 года поставила под ружье пять с половиной миллионов человек, и реквизиция даже миллиона лошадей для военных нужд не должна была сказаться на тыловом хозяйстве.

В армии лошади распределялись по нескольким категориям. Кавалерийские ходили под седлом, тягловые буксировали орудия и пулеметы или работали в обозах. Буцефал выше 2 аршин и 4 вершков (1,6 метра) мог оказаться в гвардии, а вот савраски ниже 1,4 метра считались «лошадьми в первобытном состоянии» и в кавалерию не поставлялись. Пригодность лошадей для реквизиции определялась волостными комиссиями. В начале войны отбор велся достаточно строго. «В числе брака назывались: вислоухость, неправильный постав ног (саблистость), наросты на бабках, прикуска. Отсюда придирчивое отношение армейских ремонтных комиссий к качеству лошадей (впоследствии особенного выбора уже не было)», — отмечает исследователь М. В. Оськин[1306]. Что же касается лошадиной масти, то в самом начале войны ей случалось становиться предметом экспериментов. Воины 5-й батареи лейб-гвардии Конной артиллерии, прибыв в июле 1914-го в Пильвишки[1307], с изумлением увидели, что серая шерсть скакунов лейб-гвардии Гусарского полка позеленела: «Выяснилось, что во время мобилизации по приказанию генерала Безобразова они были выкрашены каким-то составом для того, чтобы сделать их менее видимыми на местности. Но так как никаких опытов с составом этим в мирное время не производилось, то после первых же дождей выяснилось, что он смывается просто водой бесследно, и через несколько дней лошади наших гусар приняли свой обычный вид. Злые языки говорили, будто взятый в плен германский кавалерист рассказывал, как один из его товарищей едва не попал в психиатрическую лечебницу за то, что в своем донесении показал, что видел русских всадников, сидевших на зеленых лошадях»[1308].

Высочайший смотр 3-го кавалерийского корпуса, состоявшийся 29 марта (11 апреля) 1916 года. За императором Николаем II в шеренге слева направо: командир корпуса генерал от кавалерии граф Ф. А. Келлер, генерал Брусилов, великий князь Дмитрий Павлович

Если в ходе кампании 1914 года установленные в мирное время нормы еще соблюдались, то Великое отступление сделало их в немалой степени бессмысленными. Во-первых, началась масштабная эвакуация из западных окраин империи. Армии было необходимо спасать собственное движимое имущество. Оно постоянно пополнялось за счет оставленного мирным населением и интендантством добра. Важнейшие железнодорожные пути оказались в руках неприятеля, а оставшиеся не справлялись с выросшей нагрузкой. Как следствие, в конце лета 1915-го уже требовалось по одной лошади на троих военнослужащих против «1 к 5» годом ранее.

Лошади, как и люди, гибли в боях и болели. Помимо безвозвратных потерь, чуть менее 5 % всего конского поголовья в действующей армии постоянно находилось на лечении. Восполнение убыли на фронте сверх плана постепенно приводило к сокращению резервов в тылу. Стараясь сберечь лошадок, военное ведомство организовывало в ближнем тылу сборные пункты для подкормки изнуренных животных и наблюдения ветеринаров. Кроме того, постоянно действовали фронтовые, армейские и корпусные этапные ветеринарные лазареты, передовые и обозные ветлазареты в отдельных частях, полевые ветеринарные аптеки и дезинфекционные отряды[1309]. С учетом ведения неприятелем химической войны разрабатывался ряд вариантов противогазов для лошадей. В их числе следует упомянуть влажный конский противогаз системы ветврача Гонтарева — матерчатую торбу с нескольким парами тесемок и полупрозрачным слоем ткани на уровне глаз, конский противогаз магистра ветеринарных наук Лавриновича — торбу с шаровидным намордником, матерчатыми «очками» для глаз на проволочном каркасе и рукавами для пропускания поводьев, и торбу Ветеринарной лаборатории МВД для тягловых лошадок в обозах 2-го разряда — самую простую по исполнению: намордник вкупе с мешком, в который помещалось пропитанное нейтрализующей жидкостью сено. Хотя Химический комитет заказывал каждый из перечисленных противогазов в большом количестве, на деле применялся разве что последний[1310].

Силуэты войны: в период авангардного боя главные силы успевают покормить лошадей и подготовить еду людям

Ранее я упоминал о перебоях с поставками фуража для лошадей, когда из-за нехватки сена их приходилось кормить мукой. В августе 1916 года дело дошло даже до выпечки специального «лошадиного хлеба». В поставленной 22-й пехотной дивизии муке был обнаружен мучной червь. Употреблять в пищу хлеб из такой муки нельзя, но и дать продукту пропасть было бы слишком расточительно. «Ее решено было извести на хлеб, но хлеб давать взамен овса лошадям», — описывал прапорщик Бакулин[1311]. Заботясь о непарнокопытных едоках, муку просеивали через сито и добавляли в нее немного молотой пшеницы. Хлеб для лошадей по качеству превзошел ржаной, которым довольствовались войска. Солдаты охотно уписывали его, а вот делились ли с сивками — неизвестно.

В том же 1916 году подготовка и проведение Брусиловского наступления потребовали реквизиции еще большего количества лошадей. Срочно открывались новые сгонные и сдаточные пункты, уже не только в уездных городах, но и вне их пределов. Крестьяне лишались тяглового скота и вдобавок должны были на несколько дней бросать полевые работы.

Согласно документам 36-го Донского казачьего полка 3-й очереди, 1 (14) февраля им были получены лошади «в числе 30 шт[ук] и 27 октября [9 ноября] в числе 54 штук, хотя признаны годными к службе в строю, но мелки и слабосильны, имеющие рост от 2 ар[шин] ½ вер[шков] [1,45 метра] до 1 ар[шина] 14½ вер[шков] [1,36 метра], недомерки, монгольских и туркестанских степей, для рослых и тяжелых казаков 3 очереди не вполне подходящие»[1312]. По сравнению с этим в пехотных частях учет конского состава велся весьма небрежно. Полки с от 75 до 100 % сверхкомплекта заявляли о 50 % некомплекте. Такое количество лошадей было попросту нечем кормить. Как следствие, зимой 1916–1917 годов с только что образовавшегося Румынского фронта пришлось срочно выводить несколько кавалерийских дивизий. Речь шла буквально об их спасении, ведь бескормица и массовый падеж были равносильны уничтожению конницы[1313].

1917-й планировалось начать с новых реквизиций, дабы к середине года в действующей армии находилось 2 миллиона лошадей. Предсказать разгневанную реакцию крестьянина на изъятие было несложно, посему Ставка решила сперва провести закупку конского поголовья. Затем дело перешло бы и к реквизициям в центральных губерниях согласно утвержденной главами Военного министерства, МВД и Министерства земледелия разверстке и при участии земств. План не сработал: хлеборобы отказывались продавать лошадок, а земские управы — реквизировать их. Обеспечение войск конницей отчаянно пробуксовывало, а после падения самодержавия крестьяне и вовсе стали требовать назад лошадей, отнятых старым режимом.

ГУГШ предписывало военным округам поскорее сбагривать уже закупленных коней в армию. Дефицит фуража в ней становился все острее, частям приходилось самостоятельно добывать его, а от продовольственных комитетов толку было как от козла молока. И в эту труднейшую пору лошадкам довелось тянуть лямку снабжения продовольствием большей части армии, поскольку на железных дорогах творился хаос[1314].

Мортирная батарея в походе

В своем Отечестве пока не нашлось режиссера, что создал бы кинокартину под стать «Боевому коню» Стивена Спилберга, только о Русском фронте. Но в архивах его дожидаются достойные воплощения на экране сюжеты, подлинные переживания и чувства тех, для кого война была не синематографом.

«Вчера оседлал своего любимца “Янычара”, так зовут мою лошадь, и поехал вдоль германских позиций по железной дороге, настроение было грустно тяжелое, небольшой лес закрывал меня от взоров врага, мне захотелось подразнить его (что я делаю, когда у меня тяжело на душе), — писал неизвестный русский офицер своей даме сердца в ноябре 1916 года. — Я поехал к разрушенной станции, откуда начиналось открытое место, замаскированное искусственно весьма плохо. Около меня был доктор, который поехал со мной, но при первом разрыве снаряда быстро ретировался восвояси. Я качнул своего “Янычара” и помчался вперед, снаряды рвались, перелетая и не долетая, наконец заработал пулемет, и под хохот смерти я вышел из-под обстрела. Моим партнером теперь я имею смерть, но пока жизнь побеждает…»[1315].

Нередко случалось так, что кавалерийская лошадь становилась тягловой. Казалось бы, совершенно тривиальное событие, но и оно могло стать причиной душевной боли. Кубанский казак Новиков делился ею в письме родственнику весной 1917 года: «Ну жаль мне моего друга коня, Васька, не хочется мне с ним расставаться, жаль мне его, что ему придется таскать орудие, а мне идти в окопы. Расстаемся мы с ним навсегда…»[1316].

Бывало, что скакун убитого в бою солдата или офицера шел на продажу, а вырученные деньги передавались его семье. Так, 24 июля (6 августа) 1915 года Кутаисскому уездному воинскому начальнику было направлено 215 рублей за лошадей павшего подпоручика Кахиани — это сумма предназначалась матери офицера Марии Яковлевне. Сам герой Высочайшим приказом от 11 (24) июля был посмертно награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом[1317]. Конечно, потенциальных покупателей интересовали прежде всего здоровые и трудоспособные лошади, с ранеными и попросту напуганными же случалось и такое: «Пулеметной команды пять обозных лошадей Орлик, Мишка, Цезарь, Качан и Васька, первых раненых и как негодных к работе брошеных во время отступления, и последних двух бежавших в сторону противника, исключить из описи лошадей полка»[1318].

Если лошадь погибала в бою, то ей тоже посвящались отдельные приказы по кавалерийской части: «Убитую сего числа строевую лошадь эскадрона Ея Величества под названием Частица исключить из списков полка и с фуражного довольствия с 22 сего февраля…»[1319]. Это приказ по Уланскому полку, в рядах которого воевал Николай Гумилев. Смерть лошади упоминается в его записках очень бегло и, пожалуй, цинично. Что ж, всем тогда было не до сантиментов, даже поэту.

Следует заметить, что и три десятка лет спустя, в годы Великой Отечественной, отмечавшиеся еще до революции проблемы с содержанием лошадей не были изжиты, о чем красным кавалеристам случалось жаловаться лично Сталину. Бойцы 16-го гвардейского добровольческого казачьего кавалерийского полка сообщали в ГКО в мае 1942 года: «16 февраля 1942 г[ода] нас вернули в Н[ово-]Петровский район[1320], Московской области. 1-е — Коней, приведенных нами, разформировали, лучших коней отобрали в другие полки, а нам дали ремонтных — негодных к строевой службе. Кроме этого, последнее распоряжение ком[андира] эскадрона — чистку коней только производить на одной коновязи, что крайне опасно с воздуха. Мы чистим по взводно и в случае появления воздушного врага можно быстро скрыться, а теперь наоборот, большую массу коней скрыть некуда, но нам приказали и мы не имеем права сделать свое замечание»[1321]. В октябре командир 99-й стрелковой дивизии (той самой, где до Великой Отечественной успели послужить будущие изменники Родины полковник В. Ф. Малышкин и генерал-майор А. А. Власов) полковник В. Я. Владимиров адресовал редакции «Красной звезды» принципиальный вопрос: «Имеет ли право Армия из дивизии, которая входит в оперативное подчинение ее. переводить в зап[асные] полки лошадей, которых и так 50 % некомплект в дивизии? Эта практика до того вкоренилась, что скоро дивизию. оставят без тягловой силы»[1322]. Начальник Отдела по использованию опыта войны Генштаба КА генерал-майор П. П. Вечный разъяснил в ответе, что такие вопросы надлежит не слать в газету, а обжаловать по команде, ну а изымать конский состав из дивизии армия права не имеет. Роль лошадей даже в той войне моторов невозможно описать вкратце, но гитлеровцы использовали их даже для расчистки минных полей. Запись от 2 января 1945 года в журнале боевых действий 11-й штурмовой инженерно-саперной бригады гласит: сапер-штурмовик 55-го отдельного штурмового инженерно-саперного запасного батальона младший сержант Тарутин, стоя на посту, увидел запряженную в коляску лошадь, бегущую по улице пригорода Будапешта к установленному накануне минному полю. Он успел перехватить кобылу, успокоить ее и перевести через заминированный участок: «Противник, выпустив лошадь с фаэтоном без седока, хотел, таким образом, обнаружить наше минное поле, но смелый поступок ТАРУТИНА опрокинул его замысел»[1323].

Голуби мира, псы войны и Мишка

Еще один живой символ Первой мировой, особенно на Западном ее фронте, — это почтовый голубь[1324].

В Российской империи первым теоретиком организации военноголубиной связи еще в 1870-х годах стал офицер ОКПС А. И. Вестенрик. Он подробно описал устройство голубятен и дрессировку птиц и пророчил голубиной почте большую востребованность в военном деле. 23 февраля (6 марта) 1888 года приказом № 46 по военному ведомству было утверждено Положение о военно-голубиной почте. Прежде всего в ней видели надежное средство связи с осажденными крепостями. Не случайно первые военно-голубиные станции были устроены в крепостях на западных границах России (в Брест-Литовске, Варшаве, Гродно, Ковно, Новогеоргиевске, Осовце и т. д.), Туркестанском военном округе, морских крепостях и портах — Владивостоке, Севастополе, Очакове и Одессе[1325]. Одновременно с этим требовалось урегулировать полеты почтовых голубей через кордон, ведь иностранной разведке было бы грех не воспользоваться ими. Правда, сперва Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета предписывало согласовывать пропуск птиц в воздушное пространство в России с министром финансов. Мне сложно представить, как это работало на практике. Руководство ОКПС без малого 20 лет запрашивало действенных мер, но только в 1906 году пограничникам указали стрелять по пересекающим границу империи голубям[1326].

Французская моторизованная военная голубятня на колесном ходу

Военно-голубиные станции в России делились на четыре разряда в соответствии с числом направлений, в которых могли действовать: I разряд — условно на все четыре стороны света, IV — лишь на одну. На каждой станции насчитывалось до четырех голубятен по 125 пар голубей в каждой. Постоянно велись списки птиц с данными о дальности их полетов и учетом приплода. Покинувшему скорлупу птенцу 8 дней спустя на лапку крепилось специальное кольцо с личным номером, номером станции, годом рождения и государственным гербом, еще через полтора месяца ему клеймили крыло[1327]. Например, в районе Ковенской крепости на 1 (14) января 1912 года содержалось 328 почтовых голубей. За ними ухаживали двое нижних чинов и нанятый крестьянин. В том же месяце прошла проверка выучки птиц: 284 голубя вылетели в сторону Барановичей, 258 из них успешно достигли поставленной цели и возвратились в Ковно[1328].

Накануне Первой мировой в России функционировало 10 штатных военно-голубиных станций. Однако достоверных примеров боевого применения Русской армией голубиной связи в научном обороте на сегодняшний день практически нет. Известно, что в Саракамыше на исходе 1914 года птицы замерзали вместе с гарнизоном — в труде уже советской поры об этой операции подчеркивалась необходимость отапливать голубятни[1329]. В Гродненской губернии после введения военного положения 20 июля (2 августа) 1914 года воспрещалось разведение и содержание голубей почтовой породы[1330]. Ранее, до войны, выявленные у частных лиц птицы подлежали передаче в распоряжение ближайшей военно-голубиной станции[1331], теперь же имевшихся у мирного населения почтовых голубей было нужно истребить. За месяц до того комендант Брест-Литовской крепости объявил населению района о воспрещении содержать вообще каких бы то ни было голубей. Тех, кто не избавится от них в течение семи дней, штрафовали бы на 3000 рублей либо заключали в тюрьму или крепость[1332]. Осенью 1915 года аналогичные постановления выходили и в российской глубинке[1333]. Эти меры выглядят любопытным прообразом постановления СНК СССР № 1750 «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств» от 25 июня 1941 года.

31 января (13 февраля) 1917 года пернатым гонцам довелось перенести газовую атаку на позицию 3-й особой пехотной бригады РЭК на Западном фронте. Как писал генерал Ю. Н. Данилов: «На птиц газ не подействовал и почтовые голуби остались целы и невредимы»[1334].

Омский мещанин Ф. Н. Щербаков, предлагавший военному ведомству идею беспилотного бомбардировщика, размышлял и о мобилизации голубей. Ему виделся некий гибрид птицы и аэроплана… Впрочем, слово изобретателю: «Я сейчас делаю опыт над голубями, которых хочу заставить принудительным образом лететь по прямому направлению и этим получить от них пользу на передовых позициях, на первых порах результаты получаютца удовлетворительные. Это делаетца так. Склеивается продолговатая коробка четырех угольной формы, диаметр которой должен быть такого размера, чтобы голубь запряженый во внутренним центре этой коробки, махая крыльями вовремя полета, незадевал бы стенок коробки, а позади коробки укрепляетца намертво руль так, что этот руль вовремя полета коробке недает уклонятся в сторону, а запряженый голубь внутри коробки стараетца вылететь из этой коробки как-бы в окно, тащит ее за собой. Таким образом, по моему соображению, голубь может принести громадную пользу на передовых пазициях. Но ксажалению неимею возможности за недостатком средств безпрерывно занятся исключительно этой работай»[1335]. Хочется верить, что изобретателю быстро наскучили его эксперименты — птичку жалко без какой-либо иронии.

Кроме крылатых воинов, службу в Первую мировую честно несли и четвероногие. Собаки на всех фронтах войны выполняли ряд задач: они сторожили, доставляли донесения и спасали раненых, как заправские санитары. Интересно, что военное ведомство Российской империи впервые подступилось к этой идее задолго до Великой войны. Еще в ходе Крымской 1853-1856-х и русско-турецкой войн 1877–1878 годов собаки несли сторожевую службу как в Русской императорской, так и в неприятельских армиях. Работа медленно, но верно приносила плоды: например, к 1892 году в 83-м пехотном Самурском полку имелось 30 дрессированных псов, знакомых с вьючной службой и связью[1336].

В 1895 году военный министр П. С. Ванновский разослал в военные округа предписание организовать дрессировку собак, притом по немецкой методичке, и отчитаться о результатах. На местах к распоряжению «сверху» отнеслись по-разному. В Иркутском, Омском, Приамурском и Туркестанском округах командование войсками последовало принципу «подожди выполнять — отменят»: «Ввиду кратковременности опыта представление заключения отложено до осени текущего года». Финляндский округ открестился, сославшись на отсутствие собак, подходящих для обучения. Кавказский округ рапортовал, что из дворовых собак получаются отличные сторожа, а «Германское руководство инспекции егерей и стрелков» — хорошее, полезное издание. Военные в Одесском округе не сладили с крымскими овчарками и их природными «леностью и злобностью», и приобрели несколько шотландских. Из Виленского округа сообщали о весьма скромных результатах «за отсутствием собак соответствующего качества… опытных дрессировщиков». Большинство офицеров в Закаспийской области хотело бы доверить животным переноску патронов и донесений, но собаки не слушались. В Варшавском округе командам внимали только лишь три собаки, а вся затея казалась командованию тратой времени офицеров и нижних чинов; Киевский округ полностью соглашался с этим мнением. В Московском округе, наоборот, занялись дрессировкой основательно и подчас на все деньги: к примеру, 141-й пехотный Можайский полк потратил 477 рублей на покупку трех шотландских овчарок и наем инструкторов. В целом результаты были обнадеживающими даже при работе с беспородными псами. Наконец, Петербургский округ подошел к опытам с лайками с размахом, но с опозданием: «Посему начальствующие лица, не делая окончательного вывода, высказали следующие частные заключения. Воспитание и дрессировка собак требует людей, хорошо подготовленных… Собак, предназначенных для службы при войсках, всего удобнее признается держать при охотничьих командах, возложив на последних и дрессировку сих собак. Собаки могут принести существенную пользу войскам лишь при сторожевом охранении, когда они предупреждают патрули и посты о близости лиц, не принадлежащих к составу чинов охранения. Собаки едва ли могут быть применены в деле доставки патронов от резерва к цепи, так как для сего не обладают достаточной силой и трудно поддаются такой дрессировке. Вопрос о лучшей породе военных собак пока остается открытым»[1337]. Общим же итогом стало пренебрежение к военному собаководству в Русской армии на без малого 20 лет.

В самом начале Великой войны немцы якобы пытались использовать псов для шпионажа — по свидетельству генерала Розеншильда фон Паулина, «в одной из деревень, близ самой позиции, поймали собаку, у которой под шерстью была намотана телефонная проволока»[1338]. В 1914 году генерал Спиридович направил в Бердичев двух агентов-проводников с собаками Демоном и Зимой, которые затем несли службу в Ставке на главном пропускном посту[1339]. Ну а первая в истории Русской императорской армии «Школа военных сторожевых и санитарных собак» была создана в апреле 1915 года на Юго-Западном фронте — во Львове.

Начавшееся вскоре Великое отступление привело к эвакуации школы в Киев. В начале осени ее штат был полностью укомплектован — 8 инструкторов и 109 нижних чинов. Первых набирали из числа полицейских унтер-офицеров, работавших с собаками в тылу. Курсантами обычно зачисляли владеющих грамотой солдат из охотничьих команд.

Первый выпуск из школы состоялся уже в сентябре: дюжина собак с вожатыми отправились в 12-й гусарский Ахтырский полк, Кабардинский конный полк, 136-й Таганрогский и 145-й Новочеркасский пехотные полки[1340]. Всего в действующую армию к марту 1916 года поступили 86 псов войны. Отзывы об их службе в войсках, как правило, были позитивными. «Искренне благодарю за присланную собаку “Вольф”. Служит и работает прекрасно. Если возможно, хотел бы получить еще одну, поскольку одной для службы маловато», — сообщал в школу командир 71-го Белевского пехотного полка полковник М. С. Галкин[1341].

Правда, не обходилось и без казусов. В 4-м Заамурском пограничном пехотном полку, как сетовал его командир, «одна собака оглохла, две, будучи спущены с ошейника, убежали, и две плохо несут сторожевую службу, видимо, потеряв чутье». Нередко собакам губили обоняние доброхоты, «угощавшие» их мясом с солью и специями. Огромную опасность для четвероногих представляло химическое оружие. Уже в конце 1920-х годов видный теоретик военной связи РККА В. М. Цейтлин писал по опыту Первой мировой: «Собаки службы связи должны быть приучены к противогазовой защите и работать в противогазе уже не по чутью, а по зрительной памяти. Доставлять донесения через участки, зараженные ипритом, собака должна лишь в случае исключительной важности, так как промежутки между подушками на лапе собаки крайне нежные, и собака сразу погибнет. Желательно было бы иметь специальные защитные резиновые мешочки-башмачки для предохранения ног собаки от действия иприта, а также защитить от брызг живот собаки. Опыт применения собак на франко-германском фронте показал, что собаки инстинктивно обходили зараженные районы ипритом по границе с наветренной стороны»[1342].

При этом псы войны демонстрировали на Юго-Западном фронте очень высокую выживаемость. С осени 1915 года до начала Брусиловского прорыва всего одна собака была убита, а еще одна ранена. Штаб Верховного главнокомандующего задумался о внедрении этого опыта и на других фронтах. По оценкам на основе поступавших в Ставку данных из войск, полковые команды пригодились бы и в пехоте, и в кавалерии (по 8 и 6 собак на полк соответственно). После стабилизации линии фронта осенью 1916 года армии потребовалось еще больше собак для охраны. У «Школы военных сторожевых и санитарных собак» тем временем начались проблемы с пополнением вольеров. Животные в тыловых полицейских управлениях заканчивались, дарить их тоже перестали. Начальник школы князь Щербатов предлагал командованию фронта провести реквизицию псов подходящих пород: доберманов, овчарок, ротвейлеров и эрдельтерьеров. Он был готов платить до 45 рублей за необученную собаку, а за дрессированную — и вовсе до 125 целковых[1343]. Увы, источники по истории военного собаководства в Русской армии иссякают еще до начала ее разложения в 1917 году. Одним из последних документальных следов может служить послание могилевского губернатора Д. Г. Явленского, направленное начальникам полиции и волостным правлениям 22 января (4 февраля) 1917 года. Он цитировал постановление генерала Эверта конца декабря 1916-го об обязательстве городских и сельских жителей — владельцев немецких или бельгийских овчарок, доберман-пинчеров, эрдельтерьеров, сибирских лаек, волкодавов и ирландских сеттеров, немедленно сообщить о том в письменном виде, и запрашивал списки оных для направления в штаб Западного фронта[1344]. Однако невозможно сказать наверняка, получила ли эта инициатива дальнейшее развитие.

Почин насчет использования собак на фронте сопровождался неожиданными инициативами. 12 (25) февраля 1916 года некто В. П. Приклонский представил на суд Технического Комитета ГВТУ свой «проэкт» использования вышколенных собак для доставки адских машин через линию фронта и проведения «психических атак». «Под натиском большого количества дрессированных собак дрогнет любое войско», — рассуждал автор идеи. Он не разменивался на мелочи, доводя численность собачьей армии до 10 тысяч голов, обучением которых занималась бы сотня инструкторов. Стоимость всего предприятия по составленной Приклонским смете составила бы 15 000 рублей. Военные специалисты нашли его предложение любопытным. Снаряженная взрывным устройством собака могла бы успешно разрушать проволочные заграждения и блиндажи противника. Его деморализация с помощью набега собак тоже выглядела перспективной: «Особое значение г[осподин] Приклонский придает психологическому влиянию на противника подобной атаки. Наиболее подходящей породой собак для означенной цели были бы русские овчарки и сибирские лайки. На собаку, предназначенную для атаки, надевается ошейник, снабженный колючками»[1345]. Замысел Приклонского был поддержан большинством членов Технического Комитета, но так и не получил путевки в жизнь. Ровно так же на бумаге остался предложенный инспектором инженерной части Московского военного округа генерал-майором А. П. Ершовым и химиком И. И. Турским весной 1916 года «способ крашения животных в защитный зеленый цвет»[1346].

В советский период отечественной истории служебное собаководство возродилось и шагнуло гораздо дальше прежнего. Конечно, колоссальным подспорьем для кинологов стали исследования академика И. П. Павлова в области физиологии высшей нервной деятельности. Но непосредственно дело было возобновлено во многом благодаря усилиям ветерана Первой мировой кинолога В. В. Языкова. Он стоял у истоков Центральной школы — опытного питомника служебных собак пограничных войск и войск ОГПУ, написал ряд трудов и пособий по дрессировке, сам занимался ею и преподаванием. Увы, судьба этого незаурядного человека оказалась горькой: чин прапорщика Русской армии и факт службы в полицейском питомнике до революции стали в 1938 году поводом для увольнения Языкова, ареста и приговора к 8 годам лагерей на Колыме. 10 июня 1941 года з/к Языков умер[1347].

Американский плакат 1917 года. Сложно удержаться от подозрения, что художник вложил в изображение медведя всю свою нелюбовь к России

И конечно, нельзя не вспомнить еще об одном животном: символе России в глазах как союзников, так и противников. В ноябре 1893 года французская газета «Солей» опубликовала карикатуру, символизирующую русско-французский альянс. На рисунке обнаженная француженка Марианна в одном лишь фригийском колпаке прильнула к белому медведю, лукаво спрашивая у него: «Скажи-ка, дорогуша: я отдам тебе сердце, но получу ли я твою шубку зимой?»[1348]. Готфрид Вильгельм Лейбниц называл русских «крещеными медведями» еще в конце XVII столетия. Медведь издавна был популярным символом в германской геральдике — достаточно вспомнить, что он присутствует на гербе Берлина. Несмотря на это в годы Великой войны Россия в немецких (и не только) сатирических карикатурах часто ассоциировалась именно с этим зверем.

А в начале августа 1916 года медведь сам пожаловал и к французам, и к немцам. Когда 3-я Особая пехотная бригада Русского экспедиционного корпуса прибыла во Францию, наибольший восторг вызвал бурый медвежонок по прозвищу Мишка. Офицеры 5-го пехотного полка поручики А. Прачек и В. Черняк приобрели за 8 рублей его в Екатеринбурге по пути в Архангельск. Вскоре выяснилось, что это медведица[1349].

Маршал Советского союза Р. Я. Малиновский в своих беллетризованных мемуарах рассказывал о злоключениях косолапой по дороге на фронт: «Вспомнили про Мишку, прирученного медведя, которого привезли с собой во Францию. Когда тронулись в поход, он шел за повозкой. С непривычки сразу натер о щебенку лапы. Сел и сидит, поглядывает на вздувшиеся подошвы. Его так и сяк, а он ни с места. Тронут лошади повозку, а Мишка хвать лапами за колеса и назад ее. А сам ревет. Долго маялись с ним, пока не догадались надеть ему на ноги специально сшитые ботинки. Да только медведь разъярился и порвал их в клочья. Пришлось санитарный автомобиль подавать»[1350].

Мишка и однополчане

Мишка стала своеобразной «визитной карточкой» русских воинов в Шампани, их любимицей, а возможно, и живым напоминанием о далекой Отчизне. Интересно, что смышленый зверь научился различать по цвету униформы, русский перед ним или француз. К последним Мишка относилась настороженно[1351].

Хозяйка тайги разделила с бойцами 3-й Особой пехотной бригады все тяготы французской одиссеи. Химическая атака 31 января (13 февраля) 1917 года, спокойно перенесенная почтовыми голубями, не прошла для Мишки бесследно. Она отравилась и заболела, однако забота и усиленный паек поставили диковинного воина на лапы. Начавшееся вскоре разложение Русской армии на востоке не миновало и русских частей на западе. О случившемся далее было рассказано выше. Ля-Куртин — отдельная трагическая страница истории Русского экспедиционного корпуса, но на ней уместились и бессловесные страдания Мишки. Взбунтовавшиеся солдаты окатили косолапого однополчанина кипятком. Медведица пережила и эти издевательства, и подавление мятежа. После окончания Первой мировой войны Мишка коротала свой век в парижском зоологическом саду.

Интересно, что это не единственный в XX веке пример военной службы медведей — они оставили след еще минимум на двух страницах новейшей военной истории. Во время Гражданской войны в России из поляков, прежде служивших в Русской армии, оформлялись новые национальные части. Одной из них стало небольшое, около трех сотен штыков, войско мурманчан на Русском Севере. В начале 1919 года находчивый подхорунжий приобрел у помора белого медвежонка с целью… преуспеть в делах сердечных. Ведь за той же русской девушкой ухаживал итальянский офицер: «Он темноволос, я блондин — она предпочитает брюнетов; [он] носит монокль, а это ее впечатляет; [он] капитан, я просто подхорунжий; его зовут: Андреас Джованно делла Ступида, граф Бамбини, меня — Валенты Карась…»[1352]. Детеныша медведя, оказавшегося самкой, прозвали Баськой и приняли на довольствие. Пани Баська вместе с мурманчанами добралась до Польши, побывала в Модлине (до 1915 года — Новогеоргиевск) и даже приняла участие в параде в Варшаве к вящему изумлению остальных. Увы, медведице оказалась отмерена короткая жизнь. В конце 1919-го она переплыла манившую ее Вислу, и на другом берегу реки напуганный крестьянин заколол Баську вилами[1353].

Еще один медведь, на сей раз самец, стал спутником войск польской «армии Андерса» начиная с Ирана, где в 1943 году был сформирован 2-й корпус Войска Польского. Командир 22-й роты артиллерийского снабжения философски отнесся к диковинному новобранцу: «Так-с… Это самый лохматый мальчик-солдат, о котором мне доводилось слышать. Вам известно, что это армейский лагерь, а не зоопарк?.. Мы должны официально зачислить этого медведя рекрутом в польскую армию. У него есть имя? Рядовой Войтек»[1354]. Согласно беллетристическому описанию этой истории, «сердобольные» поляки поили медвежонка водкой и пристрастили к курению — этой привычки Войтек не оставит даже в старости. Но прежде, в мае 1944 года, он войдет в историю и станет символом подразделения: по преданию, в ходе боев при Монте-Кассино рослый зверь будет подносить артиллеристам ящики с боеприпасами. После Второй мировой Войтек окажется в Эдинбургском зоопарке, где проживет еще 16 лет, тоскуя по людям, которых не предавал.

О военной службе медведей в РККА мне ничего не известно, однако в марте 1943 года на заседании Комиссии по реализации оборонных предложений при ленинградском горкоме ВКП(б) слушалось предложение изобретателя Г. Ф. Уля «Запах медведя для борьбы с вражеской конницей». Правда, оно было отклонено как не представляющее интереса[1355].

…Когда я работал над книгой, еще только планируя включить в текст эту главу, военный историк Сергей Бирюк заметил: «Нужно ли это вообще? У нас среди людей Héros oubliés[1356] много». И с этим, увы, нельзя не согласиться — в части людей. Между тем в западной литературе проблематика животных на войне вообще и Великой — в частности уже имеет собственную полновесную историографию[1357]. Вот только в этих работах не затрагивается история Русского фронта Первой мировой. Даже элементарные упоминания в них России, Russia, Russie, Russland — редкость. Животные могли оказаться в этом смысле исключением из правил, но не стали им. Впрочем, на русском языке тоже доселе практически нет обобщающих работ по теме главы. Хочется верить, что они еще увидят свет. Животные на службе Русской армии в годы Великой войны заслужили себе место на этом ковчеге.