Фронт и тыл Великой войны

Spiritus vini, vidi, vici?

Вынесенные в эпиграф «пособия» — не выдумка и не шутка. Ни инспектор Самарской губернской врачебной управы доктор медицины и хирургии Э. К. Финке, ни будущий автор «Великой» военной реформы генерал-фельдмаршал Д. А. Милютин не были склонны шутить здоровьем офицеров Русской императорской армии. А полсотни лет спустя в воюющей России впервые были введены ограничения на продажу алкоголя. В апреле 1905 года псковский губернатор А. В. Адлерберг принялся создавать в губернии ополчение, заодно прекратив питейную торговлю: вино не должно было сбивать ратников с пути истинного в пункт формирования дружин[219].

То еще не был пресловутый «сухой закон», принятый в начале Первой мировой войны, но и он возник не моментально. Предыстория запрета алкоголя в 1914 году содержит ряд постепенных решений, подводящих народ и армию к итоговому указу. 22 мая (4 апреля) император «высочайше повелел принять к неукоснительному исполнению “Меры против потребления спиртных напитков в армии”». В рамках данных мер предполагалось создавать полковые общества трезвенников, вовлекать в которые новых членов надлежало военному духовенству (посредством просветительской деятельности и антиалкогольных проповедей). С введением 17 (30) июля военного положения в ряде губерний там же оказалась под запретом и продажа спиртного.

Два дня спустя была объявлена всеобщая мобилизация, а затем — война. Практически сразу толпы преимущественно запасных солдат буквально атаковали 230 питейных заведений в 33 губерниях и уездах. Пили мобилизованные, кто — за будущие подвиги, кто — глуша вином и водкой страх перед неизбежным и неизвестным. Пили их семьи, прощаясь с кормильцами. Случалось, что мужчин признавали негодными к службе, и уж тут на радостях пилось все, что горит. Один из таких счастливчиков, запасной Иван Семенов, отметил второй день рождения, а на следующее утро за неимением водки опохмелился политурой и умер[220].

Как отмечает доктор исторических наук О. А. Сухова: «Подобное поведение оправдывалось именно жертвенным характером войны (“перед смертью все дозволено”). В образе “солдата” традиционно главной темой, обусловленной одним из первичных инстинктов человека, был “страх смерти”, ощущение возможности или неизбежности которой снимало многие ограничительные запреты на поведенческие нормы патриархального общества»[221]. 18 (31) июля 1914 года 215 запасных Маисской волости Городищенского уезда Пензенской губернии разгромили винную лавку в селе Столыпине. Отправленная туда же пехотная рота не помешала призывникам повторить погром на следующий день, а многие из них затем отправились шататься по лесу. 21 июля (3 августа) те же пензенские крестьяне, но численностью уже до полутысячи человек, ограбили казенную винную лавку в селе Малый Азясь. В процессе толпа разрослась до 2000 громил, почти все село решило погулять и обзавестись дармовым вином. Не обошлось без применения полицией силы, один из призванных погиб, даже не добравшись до фронта. Много больше крови в тот день пролилось в Царицыне, где солдатки переполошились из-за выдачи им пособий, а будущие солдаты пошли громить сборный пункт — в итоге, 20 погибших и 24 раненых. В селе Переезде Аткарского уезда Саратовской губернии винную лавку 23 июля (5 августа) осаждали даже подростки и дети 12–16 лет, в том числе три девочки[222]. Беспорядки деялись по обе стороны Урала, в Барнауле «ужасы волнения и пожары 22–23 июля с[его] г[ода] произошли исключительно вследствие разгрома винного склада»[223].

Заковывание зеленого змия в кандалы тем временем продолжалось. 30 июля (12 августа) Совету Министров было предоставлено право регулировать цены на вино, водку, пиво и чистый спирт, а заодно на табак с махоркой — в регионах, где оставалась в силе казенная торговля алкоголем, и в установленных границах. Резон был прост: акцизы, призванные поддержать казну копейками с градусов для вина (не более 20 копеек) и ректификата (32 копейки — «потолок») и рублями с ведер сороградусной (не свыше 12 рублей 80 копеек) и спирта (в пределах 20 рублей).

1 (14) августа Совет Министров одобрил предложение главы МВД о ряде запретов касаемо крепкого алкоголя: распития на улицах, дорогах, площадях и т. д. «в черте усадебной оседлости селений» — проще говоря, в сельской местности, появления там же в нетрезвом виде, хранения спиртных напитков дома частными лицами, равно как их надомного производства и продажи. Чайные, столовые и иные «заведения трактирного промысла», в которых спиртное и так не подавалось, не должны были иметь коридоров с проходами к помещениям, где оно хранится[224].

«— Сколько же раз тебя за изготовление ханжи привлекали?

— И не сосчитать. Много раз! Потому что ханжа уж очень привлекательна».

Карикатура времен Первой мировой, высмеивающая изготовление контрафактного спиртного

10 (23) августа циркуляр, адресованный управляющим акцизными сборами, повысил их размеры с вина, спирта и пивоварения[225]. Тогда же употребление спиртного было строжайше запрещено и в армии. Ну, а дюжину дней спустя «Государь Император, 22-го сего Августа, Высочайше повелеть соизволил: существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в Империи продолжить впредь до окончания военного времени».

Закрывшись, ренсковые подвалы и трактиры уже не открылись вновь. Буфетчики взывали к губернаторам, а получив отказ, многие из них принимались торговать спиртным из-под полы. Изобличенных в этом ждали штраф в 3000 рублей или три месяца за решеткой, причем дельцы нередко соглашались отправиться в узилище, а не лишиться чистогана. Своеобразными рекордсменами стали бутлегеры в Кронштадте, о которых Департаменту полиции стало известно от осведомителя уже 25 июля (7 августа) 1914 года: «На Песочной и Чеботаревой улицах в казенных винных лавках производится тайная продажа водки, чин сыскного отделения, наблюдающий за этим участком, подкуплен»[226]. Помимо спекуляции, негативным следствием «сухого закона» стал резкий рост спроса на спиртосодержащие жидкости, прежде всего — денатурат и политуру.

Их употребление могло серьезно отравить, ослепить и даже убить человека. Многих этот риск не смущал, пьяницы с фантазией же пытались подстраховаться: «Процеживали денатурат через горячий черный хлеб, обрезав у него корки, потом кипятили его в самоваре с гвоздикой, корицей, луком или с лимонной кислотой. Часто бутылку денатурата смешивали с двумя бутылками воды и пили». В Ставропольской губернии рецепты самопальных напитков — кишмишовки, варенки, браги, фруктового вина и разнообразных настоек — даже умудрялись печатать в газетах. Как результат, к 1915 году там стало производиться больше самогона, чем до войны[227]. В Пензенской губернии повышенным спросом стал пользоваться квас. Его варили из смывки с пчелиной вощины, сдабривали табачным отваром и перцем для пущей крепости[228]. На каждую хитрую выдумку власть вводила новые ограничения, иной раз доходившие до абсурда. С врачей брались объяснительные об использовании ими этанола, а в августе 1916 года в Тамбове за торговлю муравьиным спиртом поплатился аптекарь Я. С. Бессмертный[229].

Распитие даже яда сближало людей, притом иногда причудливым для них самих образом. В Старицком уезде прифронтовой Тверской губернии в марте 1915 года в полицию угодил крестьянин П. Шевяков. Образцовый семьянин, кустарь-горшечник, он был сбит с толку «двумя неизвестными солдатиками». Прохожий предложил сообразить на троих, собутыльники набулькали спирта ему в стакан и плеснули туда же кваса. Выпив, Шевяков забыл себя — характерное последствие употребления денатурата. В январе же в Твери городовые замели австрийского военнопленного по фамилии Корежь и русского рабочего Бурова. Они вместе пустились на поиски выпивки и в итоге допьяна напились того же денатурата. Однако, и это важно подчеркнуть, за два (1914–1915) года ни один солдат или ратник во всей губернии не был задержан хмельным[230].

В то же время в Русской императорской армии периода мобилизации «сухой закон» слабо способствовал укреплению воинской дисциплины. Это видно из воспоминаний Д. П. Оськина, вынужденного стрелять в воздух, чтобы построить пьяных резервистов[231]. Профессор Френкель описывал «бешеный экстаз разрушения», охвативший призванных из запаса немолодых солдат во время постоя в здании школы. Причиной этого стало распитие ими спиртного, обнаруженного в оставленных немецких квартирах[232]. Позднее в Сольдау как нижние чины, так и офицеры были вынуждены утолять алкоголем жажду ввиду полного отсутствия воды в городе. Как следствие, однажды пьяных солдат даже не удалось собрать на вечернюю молитву.

Ротмистр Литтауэр в своих мемуарах живописно изобразил командира 1-го эскадрона своего полка Петрякевича, который в ответственный период вторжения в Восточную Пруссию всегда был навеселе и не расставался с водочной флягой. Выпить с ним был не прочь и полковник В. Ф. Рот, замещавший должность командира Сумского гусарского полка. «Как-то полк сражался рядом с чьим-то поместьем… на веранде накрыли стол для офицеров двух резервных полков. <…> Рот, сидя во главе стола, развлекал офицеров историями. Под разрывы шрапнели было выпито немало вина... — свидетельствует ротмистр Литтауэр, признаваясь далее, — с каждым днем все труднее и труднее было купить водку. Но через полкового врача или ветеринара мы всегда могли выписать рецепт на получение чистого спирта для медицинских целей. Из спирта мы научились делать отличную водку…»[233].

Увы, неумеренные возлияния не были чем-то из ряда вон выходящим для офицерской среды. Такое положение вещей поддерживалось и войсковыми праздниками, число которых в предвоенные годы доходило до 214[234]. Генерал М. В. Грулев не случайно называл их закоренелой язвой, внедрившейся в армейский быт под видом преемственности традиций[235]. На передовой дела обстояли иначе — как минимум в силу постоянного риска для жизни. Однако и там память о праздниках, сближавших военных, не спешила улетучиваться.

Вот свидетельство одного из них, офицера 3-го батальона 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка штабс-капитана А. П. Степанова, о совершенном подвиге и оказанной страждущему помощи: «Сзади нас, раненый в обе ноги, лежал командир 1-й роты [в действительности — командир 2-го батальона] Грузинского полка капитан Шаламов, известный Кавказу как виртуоз лезгинки. Все меры, принятые Грузинским полком вынести его с поля боя, были безрезультатными. Несколько человек санитаров было убито. Это было слишком близко от окопов противника; он нас бил на выбор, как куропаток. Вскоре мне передали, что капитан Шаламов истекает кровью, слабеет, замерзает… и просит дать ему коньяку. Столько раз и столько лет мы встречали, как родные братья, полковые праздники, всегда неизменно вместе и выпивали море вина. Неужели это было одно лишь пьянство? Сомнений никаких!.. и я ползу к нему змеей.

Аккуратно прикрытый буркой, бледный, истекающий кровью, лежит с перебитыми ногами Шаламов. Он просит меня быть возможно осторожнее, дабы не привлечь внимания немцев. Исполняю его просьбу и наливаю ему рюмку коньяку. “Умирать буду, тебя не забуду! Ты спас мне жизнь!” — сказал мне глубоко взволнованный Шаламов. Я дал ему еще одну рюмку и пополз обратно…»[236].

Как вспоминал генерал А. А. Свечин, алкоголь предоставлялся офицерам его полка в минимальных дозах и в исключительных случаях. В декабре 1914 года вспышки заболеваемости кишечными инфекциями в действующей армии привели к послаблению «сухого закона»: нижним чинам 2-й армии до 1 (14) февраля 1915 года было предписано отпускать в день по четверти бутылки красного вина для добавления его в кипяченую воду и чай[237]. Впрочем, на деле употребление алкоголя едва ли контролировалось должным образом.

Например, если штаб полка или дивизии находился в городе, на его коменданта возлагалась конфискация всего имевшегося там спиртного. Военные ликовали, изъятие проходило успешно, а приобретенные в ходе его «подарки» могли затем расходоваться месяцами, став приятным дополнением ежедневного довольствия. Полковник Черныш вспоминал: «Однажды таким образом было конфисковано у спекулянта еврея в м[естечке] Шумск[238] десятка два бутылок коньяку. Бутылки были представлены начальнику штаба. Пока они постояли в нашей комнате, по предложению “блюстителя трезвости” коменданта, несколько бутылок мы опорожнили, вылив содержимое в чайник и наполнив их опять чаем. С большим трудом сдерживали себя, чтобы не прыснуть от смеха, когда начальник штаба, осматривая преступный продукт спекулянта, обнаружил по плавающей в одной из бутылок чаинке, что коньяк был совсем не коньяк, а чай, и каскад нелестных эпитетов был послан по адресу “мерзавца-жида”»[239].

Германские артиллеристы наслаждаются спиртным, табаком и музыкой где-то на Русском фронте

Немалой удачей оказывалась добыча трофейного шнапса: «9 ноября 1914 года. Солдаты обыскали немецкие ранцы… Во флягах была водка, которую “землячки” тоже попробовали, тоже не одобрили, “больно крепка, да очень сладка, так, что противно”»[240]. Порой воины напивались до полного беспамятства, так что товарищи принимали их за убитых. В худшем случае страждущим оставалось довольствоваться все теми же суррогатами. На исходе кампании 1914 года Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта издал весьма красноречивый приказ: «До моего сведения дошло, что в некоторых частях и учреждениях нижние чины, не имея возможности получить запрещенные к употреблению спиртные напитки, пьют разного рода неочищенные спирты, как-то: одеколон, денатураты, перегнанную политуру и т. п., вследствие чего имели место не только единичные, но даже и массовые отравления, повлекшие за собою во многих случаях смертельный исход.

Приказываю всем начальствующим лицам усилить надзор за подведомственными им нижними чинами, а также безотлагательно внушить им, какую опасность для здоровья и даже для жизни представляют подобные злоупотребления»[241]. Более того, в Двинском военном округе власти издали обязательное постановление о надзоре за выпуском лака и политуры. Теперь торговать ими можно было только по разрешению, а хранить в частных жилищах и мастерских воспрещалось.

Наряду с вышеописанным розыгрышем командования и перестраховками в отношении лакокрасочных изделий, известен и «набег» Отдельного морского батальона на Мемель весной 1915 года. Еще во время движения из Петрограда в Либаву отряд пьянствовал и творил бесчинства, а затем грабил в Мемеле мирных жителей. Капитан 1-го ранга Г. П. Пекарский во главе батальона покидал город в обозе с походной кухней. В дороге кухня перевернулась и офицера окатило наваристыми щами. На следующий день он был отчислен от командования[242].

Попадались на горячем и снабженцы. Историк А. Б. Асташов описывает инцидент с заведующим гуртом, зауряд-военным чиновником из корпусного расходного магазина — тот был обвинен в растрате 77 ведер вина и отпуске спиртного даже нижним чинам. Целую бочку вина он будто бы взял к себе на квартиру для угощения гостей. Однако обвиняемый все отрицал, заявив, что вино разлилось по дороге[243]. 15 (28) сентября 1915 года же Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта вовсе запретил винное довольствие.

Между тем этилового спирта на фронте гипотетически могло оказаться буквально хоть залейся. В начале 1915 года создатель автомобильных войск России генерал-майор П. И. Секретев прорабатывал вопрос замены топлива из производных нефти биоэтанолом. Его исследование велось в рамках объявленного Министерством финансов конкурса на лучший проект промышленного применения спирта. Секретев писал: «…В России до последнего времени бензин был значительно дешевле спирта. За последние годы, однако, цены на бензин стали сильно возрастать, в зависимости от поднятия цен на нефть. <…> Хотя это явление пока зависит исключительно от финансовой политики производителей нефти и опасения по поводу истощения месторождений нефти в России еще преждевременны, все же нужно считаться с тем, что возрастание цен на бензин будет неуклонно продолжаться и едва ли цена будет ниже 4–5 рублей за пуд /2-3 сорт/.

Что касается спирта, то существующая у нас цена денатурированного спирта /3 руб[ля] ведро/ должна быть признана весьма высокой. При технически современной постановке винокурения и при удешевлении стоимости денатурации цена на спирт могла бы быть вдвое ниже»[244].

К сожалению или к счастью, высокая себестоимость технического спирта все же не позволяла рассчитывать на успешную конкуренцию с бензином. Его замена спиртом в двигателях внутреннего сгорания без переделки последних тоже была невозможна: цилиндрам требовался больший избыток воздуха, иначе образующаяся уксусная кислота разъедала бы стенки[245]. Тогда идея не получила воплощения.

В казачьих частях, воевавших на Кавказском фронте, употребление спиртного также имело место. Можно подумать, что в южных широтах, изобилующих виноградом, до употребления суррогатов дело не доходило. Однако не все было столь однозначно, свидетельствовал прапорщик 153-го пехотного Бакинского полка Н. П. Арджеванидзе: «На первый день Рождества [1915 года] ко мне с ближайшей заставы приехали несколько наших офицеров… Ужином-то я их угостил, но что касается водки и вина, то этого нельзя было нигде достать ни за какие деньги. Пришлось ограничиться одеколоном, который мы пили, разбавляя водой, а потом и без воды»[246].

На Персидском же фронте русские офицеры порой соблазнялись не только алкоголем, но и наркотиками: «На базаре я купил опиума и гашиша… Курить надо было осторожно, так как в полку это было запрещено. Но велик соблазн, и некоторые не устояли. В общей сложности я курил месяц с лишним довольно регулярно — почти ежедневно, и в результате — ровно ничего. Курил, увеличивая дозы, делался пьяным, засыпал, дремал, чувствовал себя в такой дремоте очень приятно, но видений не видел… Али утверждал, что всему виной то, что я привык курить табак, и, во-вторых, что пью вино и водку. Пробовал и гашиш, но, кроме сердцебиения, ничего не делалось… Вот все, что могу сказать про “les bonnes drogues”. Пробовал добросовестно — это могу подтвердить еще раз»[247].

Об этом вспоминают нечасто, но прием наркотиков в Русской армии к исходу Первой мировой становился все более распространенным. До войны злоупотребление этой отравой многие специалисты считали явлением одного порядка с обильным питьем кофе или чая. Морфий, кокаин и героин нередко применялись врачами, хотя и как сильнодействующие препараты. В немедицинских целях наркотиками увлекались обеспеченные люди и творческие натуры[248]. Они перестали быть атрибутом декадентствующей богемы по печальной, но обыденной причине. Наркотическая зависимость оказалась привита тысячам раненых солдат и офицеров, чьи муки порой могли облегчить лишь инъекции морфия. Им увлекались и сами врачи, фельдшеры и сестры милосердия, обретавшие в наркотиках мнимое средство для снятия ежедневного стресса[249]. «Сухой закон» невольно благоприятствовал вовлечению новых страждущих в употребление зелья. Случалось, что офицер оказывался в лазарете, где четыре из шести сестер были морфинистками или эфироманками. Жалобы на головную боль расценивались как повод назначить прием морфия, причем шприцем делились товарищи раненого по несчастью. Фронтовик мог успеть сесть на иглу, ценой немалых усилий слезть с нее, а встретив приятеля-наркомана уже в полку, «сорваться» вновь. В высшем свете ходили слухи о пристрастии к кокаину генерала от инфантерии Н. В. Рузского, страдавшего от застарелой боли в ранах[250].

Немецкий солдат, позирующий фотографу с гигантской «курительной трубкой», 1917 год

Ситуация осложнялась тем, что в России до 1915 года не существовало законодательной базы для контроля над распространением наркотиков. Контрабанда опиума была запрещена на международном уровне еще с 1912 года, но лишь 3 года спустя, постановлением Совета министров от 17 (30) июня 1915 года, запрет на его ввоз и сеяние мака был наложен и в России. На просторах дальневосточных губерний маковые плантации кланялись рассвету коробочками, полными дурманящего сока. Когда дело дошло до их выкашивания, через границу из Приамурья потянулись курьеры с опиумом. Война открыла еще один канал поставок наркотиков на противоположной оконечности империи: германский кокаин через линию фронта ввозился в Псков, Ригу, Оршу, а из Финляндии поступал в Кронштадт. Министерства внутренних дел и путей сообщения предпринимали совместные усилия по пресечению этих поставок. В немалой степени благодаря им наркомания даже в сложнейшую военную пору не стала в Российской империи социальной язвой. Борьба с контрабандой наркотиков была парализована начиная с февраля 1917 года[251]. В последующие несколько лет наркомания перестанет ютиться в богемном Петрограде, а первый пик ее распространения придется на период нэпа. Глушить кокаином желание есть, желание спать и желание жить станут по всей стране беспризорники, проститутки и даже представители передового рабочего класса[252].

В годы Первой мировой военная цензура не выявляла серьезной угрозы укоренения наркотиков в армейской среде. Однако и насчет алкоголя трезвая оценка ситуации делалась цензорами с явным опозданием, словно и их не миновала чаша сия. Весной 1916 года отмечалось, что возлияний «как общественного увлечения не замечается, дорого по цене и принадлежит интеллигентской прослойке, солдатской аристократии»[253]. Но через неделю наступила Пасха и началось разговение, в том числе на передовой. С окончанием праздника оно не завершилось — солдаты устраивали «маевки с выпивкой» и продолжали осваивать винные подвалы в занятых городах. Дороговизна напитков уже не была столь серьезной проблемой. Историк А. Б. Асташов пишет: «С этого времени наблюдается все больше сообщений об употреблении в войсках одеколона и т. п. заменителей… В одном из захваченных имений солдаты брали из озера, в которое якобы хозяин вылил несколько бочек спирта, воду, выцеживали из нее “драгоценный напиток”. В другом селе солдаты, узнав, что из винокуренного завода было выпущено в реку 8 тыс. ведер спирта, пили прямо из реки»[254].

Силуэты войны: предварительно к найденному винному погребу поставлен часовой, а когда пришел офицер, он приказал разбить все бутылки, а из бочек коньяк и ром выпустить на землю

В ходе Брусиловского прорыва также отмечались давно знакомые явления, постепенно становящиеся традиционными. Спирт добывался по рецептам у военных врачей, коньяк и водка — у торговцев, не стеснявшихся заламывать цену на горячительный товар. Сопоставив риск и вероятную выгоду, спиртным приторговывали и занимавшиеся его конфискацией офицеры интендантской службы. Одному из полков 50-й пехотной дивизии довелось захватить в Луцке 20 бочек рома. «Продавал всем желающим офицерам коньяк и ром по 5 руб[лей] за бутылку, и, так как спрос был велик, то цену увеличил до 10 руб[лей], а теперь совсем не продает. Вырученные за вино деньги якобы пошли в государственный доход. Вряд ли все, а так, крохи в доход попадут», — сетовал прапорщик Бакулин[255]. Осенью там же был введен запрет на торговлю одеколоном, а подспудная конкуренция между медиками и интендантами дошла до курьезных козней. Спирт начал поступать в лазареты с примесью эфира, что возмущало корпусного врача: «Черт знает што^ Сами выпивают, и, чтоб погасить убыль, подливают эфир — даже пить нельзя»[256].

Тем же летом сорвалась переправа 127-го пехотного Путивльского полка через Прут. В одну реку, как известно, не войдешь дважды. Но там же, где в 1711 году рассерженно мерял палатку шагами угодивший в ловушку Петр Великий, русские солдаты ровно 205 лет спустя решили задержаться сами: им было достаточно наткнуться на винный склад. «Водку [полк] предпочел выполнению своей боевой задачи», — сетовал впоследствии военный специалист А. Х. Базаревский[257]. С другой стороны, один из болгарских полков отказался форсировать Дунай в совершенно трезвом состоянии: просто солдаты из горных районов в жизни не видели крупных рек, чтобы рискнуть перейти одну из них по ненадежному мостику. Германские офицеры были если и не шокированы, то близко к тому[258].

В 1917 году, после Февральской революции и начала «демократизации», а по сути — развала Русской армии, пьянство стало повсеместным и обыденным явлением. Падавшие воинскую дисциплину и авторитет офицеров было тем проще толкать, чем менее твердо держались на ногах их носители. Вот так проходило в разгар «демократизации» армии празднование именин одного из финляндских полков: «Традиционный офицерский обед явил картины бесконечно гнусные <…> еще не убрали закусок, как какой-то прапорщик вскочил и заплетающимся языком заявил, что он “поднимает бокал” за Керенского и “за углубление революции”. В середине обеда сидевший недалеко от меня молодой офицер, пивший водку из большой оловянной кружки, свалился на землю и заснул. Многих тут же тошнило…»[259].

Зеленый змий еще в 1914 году был нередким участником братаний, а после революции без него и вовсе не обходилось. Допросы пьяных солдат, фотосъемки «на память» на русских позициях — таковы были реалии 1917-го. «Неприятель предпочел продолжать атаку деньгами, прокламациями, пропагандою, водкою, братаньем», — резюмировал в своем дневнике генерал М. В. Алексеев[260]. Однако объяснять и оправдывать все происходившее исключительно злым умыслом коварного врага было бы как минимум наивно. В важнейший момент последнего наступления русской армии целые бригады напивались до мертвецкого состояния[261]. Похмелье было тяжким, а октябрьская гроза, прогремевшая над Россией, не смогла моментально протрезвить всех бражников.

По стране прокатилась волна погромов, схожих с событиями конца июля 1914-го. Начальник Костромского уголовно-розыскного бюро 31 октября (13 ноября) 1917 года взывал к прокурору окружного суда о необходимости полного уничтожения всех запасов алкоголя в винном складе: «В городе среди всех слоев населения идет усиленная агитация разгрома его, поддерживаемая и крестьянами соседних волостей. Думаю, что могущая пролиться при этом кровь дороже вылитого и уничтоженного своевременно спирта. Если запасы водки и спирта не будут уничтожены, не даю никакого ручательства за спокойствие в городе, и возможно в самом ближайшем будущем повторение в Костроме ужасов Галича, Ярославля и других городов»[262]. Несколькими днями ранее известия о погромах в Галиче и Буе крайне встревожили губернского комиссара Временного правительства С. Нацаренуса, стучавшегося в Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с вопросом: хватит ли сил для предотвращения беспорядков в Костроме?[263]

«Немецкий кайзер ералаш тем пробавлялся, что из склянницы пивцом забавлялся. Эй, ералаш, ералаш! Придет тебе шабаш». Лубок периода Первой мировой войны

В Саранске охранять казенный винный склад взялись солдаты и офицеры гарнизона, и 7 (20) декабря революционный штаб благодарил их за участие, однако уберечь склад от пожара не удалось[264]. Почти наверняка это был поджог. Ревком в Екатеринбурге принял решение превентивно уничтожить запасы спирта — надо сказать, огромные, 9 тысяч ведер, — попросту вылив его. Вдоль русла этого ручья из огненной воды были расставлены красногвардейцы, и первая их смена совладала с собой, когда в полночь с 4 (17) на 5 (18) ноября спирт хлынул из Засухина ключа. Вторая же смена не удержалась и напилась допьяна. К утру запах распространился по округе, к охране ручья и пруда подключились милиционеры и солдаты, но помешать страждущим жителям не могли. Люди черпали и уносили с собой целые бадьи разбавленного спирта, особо предприимчивые начинали торговать им прямо на месте, а то и с колес: «Известен случай, когда один екатеринбургский водовоз наполнял свою бочку спиртовой смесью и, разъезжая по улицам, успешно торговал ею по рублю за ведро. Во второй рейс, когда крепость смеси уже упала, он, как честный торговец, продавал его по полтине»[265]. Горожане неудержимо хмелели, начинались безобразия, и гремели шальные выстрелы. Ревком вновь нашел решение и на сей раз не прогадал — после открытия плотин раствор быстро смыло долой.

Впрочем, обстановка в столице была гораздо сложнее. Петроград после Октябрьской революции погрузился в пьяные беспорядки, что неудивительно при около 700 одних лишь частных винных складах в городе. У них выставлялась вооруженная охрана, 5 (18) ноября 1917 года Ленин обращался к населению с призывом пресекать выходки захмелевших хулиганов и поддерживать строгий революционный порядок. Однако на деле установить его позволили только уничтожение запасов спиртного в столице в конце ноября, закрытие всех производств, запрет торговли алкоголем и, наконец, введение осадного положения в Петрограде 6 (19) декабря 1917-го. Огонь винтовок и броневики в итоге привели погромщиков в чувство.

Море крови и вина

24 (11) июля 1916 года, вскоре после прибытия 2-й Особой пехотной бригады во Францию, генерал-майор М. К. Дитерихс жаловался в письме Алексееву, что после восторженной встречи с ними стали обходиться куда беспардоннее. Хлеб был гнилым, воды не хватало даже для мытья рук, и в сильную жару приходилось давиться вином и пивом[266]. Справедливости ради, союзников в России тоже потчевали. Сотрудник французской военной миссии Пьер Паскаль записал в дневнике 30 (17) апреля 1916 года: «Генерал [Жанен] и полковник [Лавернь] были приглашены русскими в Семеново, или порт Мурманск на Кольском побережье. Много пили, несмотря на [ «сухой»] закон»[267].

Впрочем, то были частные мнения, а как в армиях союзников и противников России обстояли дела с выпивкой в действительности?

В Великобритании «сухой закон» введен не был, хотя за него ратовал сам Дэвид Ллойд Джордж, известный трезвенник. Добровольцы пополняли ряды армии Его Величества мирно, без гуляний и погромов, ознаменовавших российскую мобилизацию. Напутствовавший солдат фельдмаршал Горацио Китченер предостерегал их от искушений женщинами и вином. Сам король Георг V подал пример всей нации, 30 (17) марта 1915 года отказавшись от спиртного до победного исхода войны[268]. Однако первой же студеной зимой 1914–1915 годов командование Британских экспедиционных сил на Европейском театре военных действий задумалось о включении рома в рацион войск. Первоначальная норма с 2,5 жидкой унции (71 миллилитр) дважды в неделю выросла до ежедневной выдачи солдатам в траншеях. Мнения врачей на сей счет разделились. Выдающийся британский хирург Виктор Хорсли доказывал, что алкоголь вместо мнимого согревания лишь навредит войскам, пагубно сказываясь даже на меткости их стрельбы. Другие медики полагали, что стимулирующий эффект употребления рома перевесит все прочие минусы. Немало военных поддерживали эту точку зрения, даже после войны будучи убеждены, что выиграли ее в том числе благодаря двойным порциям рома и кофе. Как бы то ни было, полковые врачи широко применяли алкоголь для снятия стресса и облегчения симптомов контузии у солдат. В ряде случаев британские фронтовики пристращались к спиртному[269].

Статистика приговоров военно-полевых судов в британской армии демонстрирует пик связанных с пьянством правонарушений, приходящийся на октябрь 1915 — сентябрь 1916 годов.

Эти данные едва ли полны, и на их основании сложно делать выводы об интенсивности подобных преступлений на 100 000 человек, особенно после введения в Великобритании призыва на воинскую службу. Тем не менее в первые послевоенные годы эта деформация потребовала вмешательства государства в торговлю алкогольными напитками. Цены на них серьезно выросли, как и позволяющий публичное распитие возраст — с 14 до 18 лет.

С 1914 года в «Туманном Альбионе» появились в продаже и карманные наборы со шприцами, наборами игл и кокаином в порошке либо опиумом в таблетках. В прессе их именовали «полезными презентами для друзей на фронте». Те, изнуренные военными буднями, не преминули воспользоваться новинкой в качестве допинга. Аптеки спекулировали наркотиками на ура, а приторговывавшие ими проститутки ухитрялись совмещать выгодное с приятным. Вскоре газеты забили тревогу, подчеркивая иллюзорность тонизирующего эффекта от зелья и тяжесть последствий увлечения им. Едва ли не основной канал поставок наркотиков в метрополию до 1914 года пролегал из Германии, с началом войны став окном возможностей для нанесения вреда всей нации. Как следствие, в 1916-м торговля наркотиками широкого спектра, от марихуаны и кодеина до героина, была строго регламентирована. Отныне они отпускались лишь по рецепту, а за продажу подобных препаратов в тылу дилер мог загреметь в тюрьму на полгода[271].

Для Франции начало Первой мировой тоже совпало со своего рода «сухим законом» — запретом абсента (16 августа 1914 года). Правительство считало, что его распитие ослабляет население и его волю к победе. Несмотря на это, уже с сентября в рацион пуалю вошел пинар — недорогое красное вино. Норма на человека равнялась примерно 0,5 литра, хотя и колебалась в зависимости от ситуации с материальным обеспечением. На фронте также были распространены и пиво, и сидр, и коньяк, и другие сорта вина, однако пинар удерживал пальму первенства по популярности. Более того, дешевое по меркам законодателей вкуса винцо умудрялись сдабривать коньяком, а иногда хлороформом — для пущего успокоения нервов и притупления боли. Третья республика призывала граждан беречь пинар для своих защитников. Снабжение фронта вином являлось делом государственной важности!

Слухи об этом добирались даже до австралийской прессы, сообщавшей весной 1917-го: «Правительство Франции в 1916 году реквизировало 88 миллионов полулитровых бутылок вина… Франция не считает вино алкогольным напитком и ей, конечно же, виднее!»[272] Правда, мобилизация виноделия такого размаха, коего сам Дионис не постыдился бы, оказалась с привкусом горечи. Великая война испепелила большую часть роскошных виноградников, восхищавших еще папу Урбана II, благословившего Первый крестовый поход.

Итальянским фронтовикам вино и граппа полагались ежедневно. Хотя явно не от их избытка солдатам случалось самостоятельно добывать спиртное в прифронтовой полосе, приносить товарищам не больше половины графина, а затем терзаться сомнениями: стоит ли рисковать жизнью, чтобы достать еще? По крайней мере, порция алкоголя выдавалась солдатам короля перед атакой, а также в дождливую погоду. Иногда вместо марсалы приходилось согреваться кофе[273].

Немецкие солдаты где-то в Аргонах позируют фотографу, а заодно в кадр угодила и бутылка вина. Судя по надписи на щите, воины справляют Троицын день

Ранее уже упоминалось, что у немцев водился шнапс. В Германии с началом войны производство алкоголя было снижено до 40 % от средней выработки. Продажу спиртного ограничили, а в некоторых городах и вовсе запретили. Эти меры не афишировались в прессе, зато печать стран Антанты не пропускала ни единого преступления бошей[274], начиная со вторжения в Бельгию. Там немецкие солдаты будто бы первым делом устремились в винные погреба и хлебали вино, точно пиво. В Кампенхауте[275] вечером 14 или 15 (1 или 2) августа трое кавалеристов ворвались в дом торговца шампанским и потребовали выпивки. Чуть позже к ним присоединились еще несколько офицеров и солдат. Продолжая кутить, немцы пригласили к столу хозяина с супругой. Затем один из пьяных офицеров застрелил женщину и заставил мужа рыть для нее могилу в саду. «Я не могу сказать, за что он убил госпожу, — вспоминал камердинер злосчастного дома. — Сделавший это офицер все время пел…»[276]. Le Figaro опубликовала письмо кайзеровского солдата, взятого шотландским хайлендером в плен. «У нас здесь много вина, мы пьем его как воду», — говорилось там, наряду с описанием грабежей, краж женского белья и даже его ношения на себе. Вероятно, антинемецкая пропаганда сгущала краски. Если верить тем же газетам, британские бойцы во время маршей через виноградники скромно просили у владельцев чашечку чая. Но, например, Эрнст Юнгер весьма ценил алкоголь. В 1914 году он нахваливал розоватый шнапс, отдающий спиртом, — лучший напиток для промозглой погоды, а в 1916-м так набрался вином, что свалился в кратер от разорвавшегося снаряда, швырялся гранатами и напоролся рукой на зазубренную челюсть «одного из наших славных капканов»[277]. Много лет спустя Юнгер станет неспешно потягивать алкоголь с видом на воздушную бомбардировку Парижа, а после Второй мировой — экспериментировать с ЛСД.

В начале января 1916 года лейтенант резерва в письме благодарил своего преподавателя за рождественскую посылку и заодно хвастался, что на вечеринке у них пиво лилось рекой[278]. Правда, в дальнейшем становилось все меньше возможностей пьянствовать вволю. Морская блокада Германии делала дефицитными важнейшие ингредиенты — картофель, ячмень и сахар. Производители коньяка вырывают пищу из уст голодных детей, — такова была позиция Берлина. Когда во время «Весеннего наступления» 1918 года немецкие войска дорвались до продовольственных и винных складов, это серьезно снизило порыв и замедлило продвижение ряда частей. Второго шанса неприятелю Антанта уже не даст.

Наконец, турки не жаловали спиртного, однако союз с Германией иногда оборачивался для них курьезами вроде рекламного плаката Asbach Cognac. На нем бравый немецкий моряк и османский офицер поднимали фужеры с коньяком[279]. Видимо, за победу.

От «сухого закона» — к «наркомовским ста граммам»

Явился ли «сухой закон» 1914 года благом для России? Да, в краткосрочной перспективе уж точно. Люди стали меньше пить, у них начало водиться больше денег, улучшились бытовые условия жизни, проще было вести хозяйство и т. д.[280] Эта арифметика проста и непредвзята.

Ставший следствием начала войны «сухой закон» прошел суровый открытый бета-тест: ведь именно призыв на войну повлек за собой массовые нарушения закона и порядка, в большинстве своем — по пьяной лавочке. После вступления закона в силу Департамент полиции не только вычислял бутлегеров, но и следил за настроениями в обществе — тем, как представители различных слоев общества расценивают эту меру. Опубликованные сегодня материалы перлюстрации свидетельствуют — если в 1915 году корреспондент упоминал о запрете спиртного, то, как правило, с одобрением: «За семь месяцев трезвости деревня словно переродилась…», «Отсутствие водки — огромная вещь и очень утешительная…», «Запрещение водки сделало чудеса…»[281]. Правда, одни лишь эти сведения не позволяют изобразить полную и подробную картину «сухого закона». Здесь не учитываются ни пьяные гулянья на проводах по всей империи, ни торговля из-под полы тошнотворными алкогольными суррогатами.

Более того, кое-где в глубинке высочайший запрет оборота и употребления спиртного сорвал ведущуюся духовенством борьбу с зеленым змием. Это звучит парадоксально, но таковы факты. Например, в начале Первой мировой в Тобольской епархии действовало 25 обществ трезвости численностью от 16 до 712 участников в каждом. Однако с введением «сухого закона» большинство из них забросили общества, да и сами организаторы махнули рукой на свои старания. Тобольский архиепископ Варнава в проповедях обличал «винокуров», но их число только неуклонно росло. «За три дня, необходимые для получения самогона, самогонщик получал 30 рублей чистого дохода при “замесе” 5 пудов ржаной муки и 60 рублей при “замесе” 10 пудов, — пишет историк П. В. Белоус. — Таким образом, в месяц производство алкоголя могло приносить до 600 рублей — тогда как, например, на сенокосе крестьянин зарабатывал за тот же месяц лишь 30…»[282]. Впрочем, порой и священнослужители угощались вином — взять хотя бы Вятскую губернию. «Диакон же, кичась своим голосом, нарочно перед обедней выпивал по целой бутылке за каждую литургию», — гласит свидетельство прихожанина. Сохранились и имена с фамилиями некоторых из озорных батюшек. Отец Александр (Ремов) вел службу хмельным, заводил «неуместные разговора у алтаря и буйствовал». Еще один священник, настоятель прихода в селе Гидаево П. Петропавловский, напился допьяна и избил прихожанина крестом. Конечно, судить по этим выходкам обо всех священнослужителях той поры было бы несправедливо. Приведенные примеры, извлеченные из архивов, и тогда считались явлениями из ряда вон. В той же Вятской епархии самим батюшкам не реже доводилось хлебнуть горя от пьяных бесчинств. В ночь на Пасху 1915 года крестьянин деревни Мальцевской Ф. В. Вотинцев с приятелями заявились домой к отцу Николаю (Гордееву) «и вели себя весьма непристойно — грызли орехи и подсолнечное семя, скорлупы которых кидали на пол». Священник дважды попросил обнаглевших парней — Вотинцеву был 21 год от роду — перестать сорить в его квартире. Те сочли себя оскорбленными до крайности, главный баламут оборвал электропроводку у жилища о. Николая и затем разгуливал с ней по деревне[283].

Возможно, в мирных условиях поступательное ограничение оборота и потребления спиртного дало бы более зрелые и долговечные плоды, тем более что эти показатели в пореформенной России и так медленно, но верно снижались. Только стали бы вообще приниматься такие меры, не окажись Россия на пороге войны? Пожалуй, это вопрос из разряда философских. Зато отнюдь не метафизическим во время Первой мировой стало одно из следствий «сухого закона», демонстрирующее, что он все-таки работал. У населения, главным образом на селе, действительно откладывались уходившие прежде на вино деньги. Кто-то наверняка прятал их в кубышку, а вот желавших тряхнуть мошной и, например, одарить жену или невесту новым красивым платком могло ожидать разочарование. Спрос не встречал обильного предложения, текстильная индустрия в империи клонилась к упадку с начала 1915 года: ей было бы выполнить хотя бы военные заказы в полном объеме. Нехватка туркестанского хлопка, а паче того красильных веществ неизбежно вели к вздорожанию текстильных изделий[284]. Впрочем, это лишь частный пример функционирования промышленности, на ⅔ обслуживающей войну. В конце концов, от отсутствия платка на голове никто еще не умер голодной смертью. Однако был момент и гораздо серьезнее: «сухой закон» помог русскому крестьянину сэкономить «рупь» и хлеб, но не объяснил, в честь чего бы ему продавать государству излишки зерна за «рупь», к тому же поедавшийся инфляцией, — вплоть до начала запоздалой продразверстки.

В Русской императорской армии запрет на алкоголь не был фикцией. Однако его сколь угодно строгие положения порой компенсировались необязательностью следования им или уступками обстоятельствам. Полковник Пестржецкий, тот самый находчивый офицер, что наладил выпечку хлеба в австрийском имении, вспоминал: «Могу с уверенностью сказать, что без этой удачной находки и устройства хлебопечения в отряде неминуемо должна была развиться дизентерия, хотя я, пользуясь правом начальника отряда, находившегося в отделе от своей дивизии, разрешил выдачу водки, которая выкуривалась здесь во всех имениях и даже у крестьян из фруктов, преимущественно из слив, и стоила гроши, но за это все же получил замечание и едва отделался от денежного начета»[285].

И самое главное: на всех фронтах в мире в 1914–1918 годах пили не от хорошей жизни. Тысячам опьяненных кровью даже самое крепкое пойло казалось ключевой водицей, что остудит голову и смоет с застывшего сердца тоскливые чернила воспоминаний. Нередко они проливались прямиком на бумагу.

«Словом мы е…м нужду только Сабуров сволочь испортил мне своим языком отпуск, и ротный на меня теперь дуется, но я на него х…й положил. Завтра едем в город гулять пьем одеколон и пиво» (Письмо из 79-го пехотного Куринского полка некоему Плахотникову Фадею Акимовичу в 7-ю палату 2-го земского лазарета в Самаре, не позднее 12 (25) марта 1916 года).

«Купили бутылку спирту за 10 рублей, напились вдвоем и потосковали» (Письмо из действующей армии некоему Стремоку в местечке Черчь, не позднее 20 марта (2 апреля) 1916 года).

«Уведомляю вас, что в данный момент я пьян как свинья. Приехал человек и привез водки» (Письмо из неизвестной части некоему А. Месселю в Одессе в декабре 1916 года).

«…Не серчайте на меня, что я плохо пишу, бо я очень пишу в пьяном виде, так что можно сказать, что не знал, что писать» (Письмо из 16-й роты 2-го гренадерского Ростовского полка некоему Ивану Рабюку в Бердичеве, не позднее 15 (28) марта 1917 года)[286].

Но алкоголь не даровал им облегчения, либо оно было мнимым — впрочем, как и всегда.

Большевикам после прихода к власти пришлось отказаться от первоначальной идеи продать колоссальные запасы вина и спирта за границу, но они следовали политике «диктатуры трезвости» и в Красной армии, и в тылу. С мая 1918 года самогонщики объявлялись врагами народа, подпольное производство алкоголя каралось лишением свободы на срок до 10 лет с конфискацией имущества. Смысл столь суровых мер был прост: в стране и без того лютовал голод, чтобы переводить драгоценное зерно в водку. Обратной стороной медали стала острая нехватка спирта в России. Осенью 1918 года по всей стране набиралось всего 3,5 миллиона ведер сорокаградусной. Вот только теперь, лишившись кавказских нефтяных месторождений, советская власть нуждалась в спирте как в жидком топливе — генерал Секретев был прозорлив. 19 декабря 1919 года Совет народных комиссаров принял постановление «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих средств». До окончания Гражданской войны все производство спирта в Советской России было национализировано[287]. Пить его, разумеется, не перестали, а потребностью в spiritus vini как горючем охотно пользовались, свидетельством чему служит телеграмма полномочного представителя правительства при Американской администрации помощи Мартина Карклина, отправленная 2 марта 1922 года уполномоченному по делам иностранных организаций Князеву в Бузулук: «Ваше требование на семь ведер денатурата спирта для нужд машин Общества Квакеров удовлетворено быть не может зпт всякое обращение по этому поводу в Центр считайте тоже безрезультатным тчк При хорошем шофере машины могут работать без спирта на бензине тчк»[288].

В начале Великой Отечественной, 22 августа 1941 года постановлением Государственного комитета обороны СССР № 562 «О введении водки на снабжение в действующей Красной армии», с 1 сентября начиналась выдача рядовым военнослужащим и командирам «на передке» 100 граммов водки в день на человека — пресловутых «наркомовских 100 грамм». Правда, в мае 1942 года ГКО отменил их, сохранив выросшую до 200 граммов норму за отличившимися в боевых действиях красноармейцами. Остальные могли рассчитывать на глоток водки только по праздникам. В дальнейшем эти положения варьировались в зависимости от интенсивности боев и даже фронта. К примеру, на Закавказском фронте вместо водки бойцов потчевали вином[289].

Как и в Первую мировую войну, спиртное нередко оказывалось трофеем для красноармейцев. Офицер особого отдела 23-й армии Ленинградского фронта Лотошев в августе 1942 года жаловался в письме на имя Сталина: «Недавно у нас во время операции взяли в землянке противника несколько бутылок вина, которое тоже как “трофеи” было доставлено командованию, там выпито, а бойцы, захватившие его, ничего не имели»[290]. Хотя когда Красная армия пошла на Запад, к Победе, рядовым наверняка довелось выпить за нее в каждом освобожденном краю.

… Не секрет, что начало Великой Отечественной войны явилось для Красной армии катастрофой. Помимо прочего, когда гитлеровская Германия напала на СССР, значительная часть неприкосновенного запаса вещевого имущества РККА хранилась на складах Прибалтийского, Западного и Киевского особых военных округов. Его было невозможно спасти целиком, и пришлось оставить противнику до 60 % всего НЗ[291]. В этом смысле старт Первой мировой для Русской императорской армии стал куда более благополучным: в чем в чем, а в обуви в 1914 году нехватки не было. А разразившемуся затем так называемому «сапожному» голоду и его утолению посвящена следующая глава.