Фронт и тыл Великой войны

Верная указка — не кулак, а ласка?

Наверное, мало кого из читателей в детстве не впечатлил рассказ «После бала» Льва Толстого и описанное в нем избиение солдата-татарина шпицрутенами в Прощеное воскресенье. Это произведение было опубликовано в 1911 году, уже после смерти писателя. К тому моменту в Русской императорской армии являлись отмененными и шпицрутены (с 17 / 30 апреля 1863 года), и розги (с 30 июля / 12 августа 1904 года). Рукоприкладство отменено не было, поскольку официальной мерой наказания и не являлось. Как и любое неприглядное явление, оно оставалось фигурой умолчания в русском офицерском корпусе. Впрочем, иногда чьим-либо волевым решением сор выметался из избы. Легендарный военный теоретик генерал М. И. Драгомиров, в 1889 году возглавив Киевский военный округ, один из первых приказов по округу начал фразой: «В войсках Киевского военного округа дерутся…» Он наделал немало шума и породил ворох обвинений в адрес генерала Драгомирова — от пособничества социалистам до подрыва офицерского престижа и дисциплины в войсках. Год спустя он как командующий присутствовал на маневрах войск округа: «Пропуская мимо себя какую-то часть, генерал Драгомиров остановил повозку обоза, на которой сидел какой-то солдат. “Почему ты не в строю, а на повозке?” — “Так что, Ваше Высокопревосходительство, я ноги натер”. — “Слезай с повозки и разувайся”. Солдат неохотно слез, снял сапоги и портянки. Ноги оказались в полной исправности. Генерал Драгомиров обозлился, выругал солдата и несколько раз огрел его своей палкой. Затем. М[ихаил] Ив[анович] тут же присел на камень и, махнув рукой, сказал: “Да, в Киевском военном округе дерутся…”»[917].

При этом нередко считается, что в начале XX века телесные наказания и рукоприкладство вообще канули в небытие. Крупнейший специалист по истории Русской императорской армии П. А. Зайончковский писал: «Большое число офицерских воспоминаний, изученных нами, включая и мемуары тех офицеров, которые затем продолжали свою службу в Красной армии, не содержит упоминаний о подобных случаях.

Ничего не говорят об этом в своих воспоминаниях и советские маршалы, служившие солдатами в дореволюционной армии (Жуков, Буденный). Это дает основание полагать, что каких-либо случаев систематического рукоприкладства, а тем более издевательств и истязаний солдат в армии не было»[918].

Классик историографии объединяет в своем предположении случаи и систему, хотя это скорее взаимоисключающие понятия. Между тем в годы Первой мировой и возвращение порки в армейский обиход было закреплено приказом, и случаев бессистемных телесных наказаний в действующей армии тоже хватало. Чего стоит следующая запись в дневнике генерал-лейтенанта А. Н. Розеншильд фон Паулина от августа 1914-го: «В один из дней дежурный офицер, обходя помещения, наткнулся в конюшне на карточную игру на деньги, в которой принимали участие вахмистр команды конных разведчиков — георгиевский кавалер, мой конюх-бомбардир и еще один рядовой. Приказал вахмистра разжаловать и перевести рядовым в Вяземский полк, бомбардира также разжаловать и обоих рядовых выпороть в присутствии команды. Произвело отличное впечатление»[919].

Генерал А. Н. Розеншильд фон Паулин (1860–1929)

Официальный ренессанс розги в Русской императорской армии случился не сразу. Интересно, что в течение предыдущего десятилетия в печати не раз поднимался вопрос об экзекуции палками — и для сдерживания криминала, и в качестве воспитательной меры, причем всякий раз с оглядкой на Запад. Буквально пара цитат в качестве иллюстраций: «Логика и жизнь показывают, что мы сделали ошибку, отменив розгу. Мы сделали ошибку, судя по себе и руководствуясь равноправностью с мужиком. Для интеллигентного человека всякое наказание будет более чувствительно чем для грубого крестьянина, потому, что его нервы в общем чувствительнее, чем у последнего, что весьма понятно. Поэтому интеллигент воображает себе розги чем-то ужасным, хуже ледяной воды, и согласен лучше год скучать в тюрьме, чем перечувствовать двадцать пять розог в течение двух минут… Впрочем, уж если соблюдать буквально равноправность интеллигентов с мужиками, то лучше распространить розгу на первых, чем лишать столь действительного, хотя и горького лекарства вторых, а лекарство это незаменимое по верности и скорости воздействия; недаром же наше правительство все-таки пользуется им в экстренных случаях, не даром применяется оно до сих пор и в лицемерной Англии; не даром датский министр юстиции хлопотал о реставрации ея в Дании, а ведь Дания одно из просвещеннейших и благоустроеннейших государств в Европе, а датчане наравне со Шведами и Норвежцами самая нравственная нация в Европе… И я стою за розги только во имя гуманности, как по отношению к виновным, так и по отношению к потерпевшим»[920].

«Внешкольная розга широко практикуется за границей. Староста и старшина там свободно могут наказать розгами ребенка, внушая ему основы законности. Розга давно практиковалась и практикуется в Англии… Авторитет семьи, государства и Церкви там высок. Там не наблюдается возмутительного отношения русских детей к своим родителям, священникам, власти. А у нас с порывом к не ограниченной ни Божескими, ни человеческими законами свободе при первой же попытке обуздать молодого хулигана, подымается вой протеста и негодования. Вероятно протестующие слишком много имеют за собой грехов, что так боятся введения розги. Вероятно, опасаются, как бы и им не влетело. Считаться с этим воем журнальных кликуш и истерическими завываниями русской радикальствующей интеллигенции, давно уже порвавшей со здравым смыслом, нельзя. Надо в возможно скорейшем времени снова ввести неразумно брошенную розгу и ею образумить и на путь правды направить растущее поколение. Поэтому, от всей души приветствуем первое, столь целесообразное применение ее»[921].

Впрочем, военным было мало дела до этаких бессовестных рассуждений. Изначально Верховное главнокомандование для удержания дисциплины вообще и борьбы с дезертирством в частности прибегло к организации военно-полевых судов. По замыслу, они должны были разбираться в совершенных преступлениях без проволочек, карая виновных и отбивая желания преступить закон у других военнослужащих. На деле устраивать военно-полевые суды могло одно лишь командование фронтами, армиями и военными округами. Исключительное право на них предоставили комендантам осажденных крепостей и командирам частей, угодивших в окружение. Немудрено, что бумажные потоки из действующей армии в суды скоро вышли из берегов, и судопроизводство безнадежно забуксовало. Переписка между штабами затягивала следствие, лишая последнее смысла. 14 (27) ноября 1914 года Николай II санкционировал спуск военно-полевых судов на полковой уровень. Командиры не замедлили воспользоваться новшеством. Дела заводились по сложным преступлениям, проступкам многонедельной давности, а наряду с этим — мелким нарушениям, мера наказания за которые тоже была невелика. Часто выносились и оправдательные приговоры. В целом военно-полевые суды быстро стали обыденным для войск явлением и мало кого пугали самим фактом своего существования. Это подтолкнуло генерала Алексеева к мысли о необходимости прямого действия и в наказаниях за преступления, и в их профилактике, а именно — возвращении телесных наказаний. Виновным предлагалось всыпать розог сразу после задержания, не доводя до военно-полевых судов[922]. Идея Алексеева была воплощена в жизнь уже в 1915 году.

Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Янушкевич указывал в приказании от 17 (30) июля 1915 года: «Обратить внимание командующих армиями, что телесные наказания как мера исключительная, допустимы лишь в отношении особо порочных нижних чинов и в случаях, не терпящих отлагательства, для примера другим, когда прочие меры дисциплинарного или судебного воздействия признаются на достигающими цели; применение же телесных наказаний в виде постоянной меры или нанесение нижним чинам побоев начальствующими лицами, имеющее безусловно деморализующее влияние на войска, никоим образом допущено быть не может…»[923]. Данная цитата — сама по себе свидетельство того, что в армии злоупотребляли розгами, иначе и в приказе не было бы нужды. К порке предписывалось прибегать лишь в особых случаях, нанесение ею ущерба морали войск в целом было очевидно, а рукоприкладство и вовсе строго воспрещалось. К сожалению, на деле эти условия нередко и соблюдались условно. Особенно популярными телесные наказания стали в формировавшихся дивизиях 2-й и 3-й очереди. Там 25 розог мог получить даже зазевавшийся и не отдавший офицеру воинского приветствия нижний чин. Еще более вопиющим примером является наказание П. Н. Баева, ефрейтора 8-й роты не второочередного, а лейб-гвардии 4-го Императорской Фамилии стрелкового полка. Он храбро воевал, ходил в разведку, был дважды контужен и трижды ранен в бою, но когда отказался от награды, «получение каковой по старому статусу считал незаконным», то получил четверть сотни ударов розгами![924]

Отношение солдат к подобным мерам воздействия было характерно: «Лучше смерть, чем переносить весь этот ужас и позор» [925]. Причем даже два с половиной десятка ударов не являлись предельно допустимым количеством. Оно могло достигать от 70 до 80 розог, как в случае вооруженных беспорядков, учиненных 18 сентября (1 октября) нижними чинами 78-й маршевой роты при следовании со станции Озеряны в Варковичи[926]. Столь суровому наказанию были подвергнуты 85 солдат в присутствии прочих нижних чинов; еще шестерых бунтарей осудили на 4 года заключения в исправительным арестантском отделении, семерым срок скостили до двух с половиной лет[927].

Телесными наказаниями в действующей армии не преминула воспользоваться и антивоенная пропаганда, давя на свежие раны. Вот пример прокламации, сбивавшей с толку ратников 437-й пешей Черниговской дружины:

«Товарищи солдаты!

По приказу главнокомандующего, к вам, крестьянскому и рабочему люду, отныне применяется самый гнусный, бесчеловечный вид наказания — розги. Бичом согнали вас сюда, оторвали от родимых полей, жен и детей, чтобы через две-три недели повести на убой новый запас человеческого мяса под германские пули. Розгой хотят поддержать в вас дух повиновения и патриотизма. Что русскому правительству до горя, до обид, до достоинства русского народа?! Розгами пороли исправники по повелению свыше русских крестьян, добивавшихся земли и воли. Розгами расправляются сейчас с русским солдатом, безропотно отдающим свою жизнь за чужое дело, в которое вовлекло его русское самодержавие и правительство чиновников и помещиков»[928].

Норовя избежать постыдного наказания, фронтовики шли на различные ухищрения, вроде этого в 290-м пехотном Валуйском полку ранней весной 1916 года: «А у нас новость вот какая, одному рядовому приговорено было 16 розок, и тут же хотели привести в исполнение, приказали ему снять штаны, но увидели на жопе, что нарисован Спаситель, через что и не стали его безпокоить»[929].

Неизвестно, был ли находчивый нижний чин наказан за такое святотатство. Подобные выходки более известны из последующего советского периода и уголовной субкультуры той поры. Воспетая Владимиром Высоцким «наколка времен культа личности» — это исторический миф о татуировках с профилем Сталина на груди в качестве оберега. Такие наколки якобы позволяли приговоренным к высшей мере наказания избежать расстрела: ведь нельзя стрелять в лицо вождя! В действительности столь суровые приговоры приводились в исполнение иначе: начиная с 1920-х годов установилась своеобразная традиция — убивать пулей в затылок[930].

Однако розгами дело не ограничивалось. Философ Ф. А. Степун записал в дневнике 5 (18) апреля 1915 года: «Воочию вижу, как нашим “христолюбивым” воинам спускают штаны и как их секут прутьями по голому телу, “дабы не повадно было”. Впрочем, зачем же сразу говорить о порке? Разве недостаточно того, что всех наших солдат ежедневно ругают самою гадкою руганью и что их постоянно бьют по лицу?»[931]. Да, рукоприкладство в армии было запрещено. Да, генерал Брусилов предписывал поддерживать дисциплину «не мерами взыскания, окриками, а тем более рукоприкладством, ко торого в армии быть не должно, а твердым внутренним порядком, постоянным надзором, словом, воспитательным и мерами…»[932]. Однако свидетельств избиения нижних чинов старшими по званию, к сожалению, существует немало.

Эта страница истории военной повседневности Первой мировой до сих пор по большей части остается в тени, и в ней имеется несколько важных нюансов. Избивать рядовых позволяли себе отнюдь не только опаленные войной кадровые офицеры. В ряде случаев самоутверждаться среди фронтовиков через их же избиение пытались прапорщики с несколькими месяцами ускоренных курсов подготовки за плечами, скороспелые плоды военного времени.

Сделать предположение, хотя и сугубо умозрительное, относительно еще одной из причин избиения нижних чинов Русской императорской армии представителями офицерской касты позволяет исследование историка А. А. Смирнова о практике ношения солдатской военной формы офицерами в действующей армии. Высочайшее повеление от 22 ноября (4 ноября) 1912 года предписывало офицерам надевать рубахи и шинели рядовых, «дабы не слишком выделяться среди солдат и тем избежать ненужных потерь»[933]. Одним из следствий такого решения стало буквальное смешение офицеров и нижних чинов уже в первые месяцы войны. А. А. Смирнов приводит такое свидетельство периода Варшавско-Ивангородской операции 1914 года: «…одетые в солдатскую форму (только кокарды офицерские), не могли привести людей в порядок (их в толпе люди не замечали и не отмечали)»[934]. Генерал-лейтенант Я. М. Ларионов — тот и вовсе обвинял переодевание офицеров в солдат в подрыве дисциплины в армии и престижа командиров. Не показалась ли кому-нибудь из них зуботычина простым и действенным способом восстановить status quo, в то же время укрываясь от неприятеля под личиной солдата? Как знать, — повторюсь, это лишь версия, притом рисующая довольно отталкивающий образ русского боевого офицера.

Однако и компенсация нехватки авторитета кулаками это не аксиома. Даже опытные командиры без зазрения совести мордовали призванных из запаса одногодков. Доходило до греха, и тогда штык пожилого солдата вместо соломенного чучела входил до упора в грудь обидчика. Убийцу брали под арест, и, получив одного, смерть недолго дожидалась второго[935].

Для любого офицера на передовой издевательства над подчиненными были сопряжены с риском для жизни, — риском получить пулю в ответ: «В воспоминаниях описан случай, когда молодой прапорщик отвесил по оплеухе рядовым, не отдавшим вовремя честь. Через несколько дней эти солдаты, назначенные на артиллерийский наблюдательный пункт на передовой под начало своего обидчика, расстреляли его, представив дело, как будто офицер был убит немцами по собственной неосторожности»[936].

В одной из дружин Ораниенбаумского гарнизона опоздавшему из отпуска после Рождества нижнему чину ротный командир приказал всыпать 25 розог. Из всей роты будто бы лишь один солдат согласился исполнить постыдное наказание, после чего пропал без вести, а вскоре был убит и офицер. Рядовой 47-го пехотного запасного полка Татеос Наджарьянц воззвал к однополчанам о помощи: «Братцы, не выдайте меня, будьте человеками», за что тут же был обвинен в подстрекательстве других к неповиновению[937]. В тылу свободы для рукоприкладства было больше, а риска крепко пожалеть о содеянном — меньше. Нет нужды говорить, как скверно это могло влиять на мораль будущих воинов. Показательно другое: пара приведенных выше примеров рукоприкладства указана в советском издании межвоенного периода без привязки ко времени происшествий и к персоналиям. Они практически повисают в воздухе, ведь не считать же подтверждением тезиса «телесныенаказания… явились в армии рассадником новых “преступлений”. И безграничного произвола» цитируемые далее частушки неизвестного происхождения: «Коли немец не колотит, Взводный шкуру мне молотит», «По окопу немец шкварит, По сусалам взводный жарит», «Немцу взводный ручку жмет, А нам взводный морду бьет»[938]? Впрочем, нехватки свидетельств распускания рук офицерами не было еще в дореволюционной левой печати. «Всякий раз, как только не отдашь командиру батальона честь, он сам наносит пощечины. Взводный 4-го взвода 1-й роты Земель и еще три солдата, будучи в карауле, потребовали от одного офицера [сказать], кто он, и, не получив ответа, приблизились к нему. Офицер этот начал избывать солдат, но Земель и его товарищи в свою очередь платили ему тем же. За такое нарушение дисциплины Земель был расстрелян. В 433 Новгородском пехотном полку телесные наказания применяются систематически. За неявку на занятия три солдата 3-й роты были избиты нагайкой. Один солдат той же роты получил 25 ударов розгами за самовольную отлучку, а другому за такое же “преступление”… наказание было отменено только тогда, когда 1-я и 3-я роты восстали против такого насилия с криками “Долой розги!”. Командир 3-й роты ударил кулаком солдата за то, что тот не ответил на вопрос»[939].

В то же время в советской литературе не говорилось о том, что распускающего руки офицера мог ждать не только само-, но и военный суд. Так, в 1916 году командир 647-й пешей Волынской дружины подполковник И. Э. Хондзинский ударил старшего унтер-офицера, что стало причиной разбирательства. Тогда же командир 2-го Сибирского железнодорожного батальона полковник И. К. Липинский стукнул рядового Г. Биену по плечу и толкнул его; офицера ждали выговор и отстранение от должности, если подобное повторится[940].

Но в 1917-м новая власть была неспособна бороться с такими старорежимными язвами армейского быта, как телесные наказания и избиения, и своего бессилия не скрывала. На заседании Временного Комитета Государственной Думы 13 (26) марта 1917 года депутаты трудовик Н. О. Янушкевич и прогрессист Ф. Д. Филоненко делали доклад по итогам поездки на фронт: «Некоторые солдаты прямо говорили: “У нас такой-то командир, мы его убьем, у нас организовано убийство!”, “Что вы ему на это скажете?”. Мы говорим: “Успокойтесь, дурака не валяйте, временное правительство этот вопрос так или иначе разрешит… ”. <…>

Рукоприкладство в армии должно быть изъято, но оно настолько вкоренилось, что многие не могут от него отстать. Когда солдаты спрашивали нас, можно ли бить, то мы при офицерах говорили: “Нет, нельзя”, и ничего другого, конечно, говорить не могли. У нас вообще впечатление отрадное, и если бы офицеры сумели перестроить свои отношения на новых началах, а это необходимо, то дело было бы сделано. Теперь самый острый вопрос, по нашему мнению, как свою задачу исполнит офицерство…»[941].

«Этот вопрос так или иначе» был переложен на офицерский корпус Русской армии, без того оказавшийся козлом отпущения в условиях демократизации армии. Решения могли быть различными. Кому-то они и не требовались: «- Вот с тебя и начнем! — сказал ему штабс-капитан Карпов и дал ему две затрещины, по каждой щеке. Это видели и солдаты, но за демагога не заступились: авторитет Карпова в роте еще не был поколеблен.

— Бил сукиных сынов в мирное время, — продолжал он, — бил врагов, трусов и подлецов в военное время, а в революцию буду бить тех и других!

Ротный комитет в карповской роте работал за Карпова, величая его по имени и отчеству, советуясь с ним и сообща разрешая ротные дела. Были даже на “ты”.

— Ты, Парамон Иваныч, по мордам больше хлопай, все равно: дурак ли он или сукин сын.

— А чего мне их хлопать, когда вы у меня теперь… представители… вас и буду хлопать…»[942].

1917 год стал временем поиска справедливости, открывшего для многих сезон охоты на собственных офицеров. Немыслимое прежде стало в начале весны обыденным, но этот спусковой крючок выбирал запас рабочего хода годами. Запрет на зуботычины и унижение казался односторонним слишком долго и слишком многим и, перестав быть таковым, вовсе утратил силу.

В лучшем случае дело ограничивалось срыванием с военной формы погон — ненавистного солдатам и матросам символа старого режима. Этого позора не миновал даже бывший военный министр Сухомлинов, хотя мог и вовсе расстаться с жизнью. «В других полках… без всякого суда арестовывали некоторых офицеров и срывали с них погоны», — вспоминал фронтовик половодье «погонной революции» в армии[943]. Нередко доходило и до кровопролития. Наиболее подробно в отечественной литературе рассмотрено стихийное линчевание офицеров и адмиралов Балтийского флота в марте 1917 года[944], о чем, кстати, тогдашняя пресса не спешила голосить: «Весной 1917 г. самые разные издания объединились в создании умилительного образа бескровной и самой гуманной революции на свете. В начале революции по отношению к некоторым темам печать придерживалась… “тактики умалчивания”, например, не писала о расправах с офицерами, в том числе в Кронштадте»[945].

Однако за свою долю отыгрывались не только матросы. 27 февраля (12 марта) в Петрограде взбунтовалась учебная команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка. Накануне солдаты еще разгоняли демонстрации, а затем начальник команды штабс-капитан И. С. Лашкевич был подло убит в спину выстрелами младшего унтер-офицера Маркова и ефрейтора Орлова. Долгое время считалось, что офицера прикончил старший унтер-офицер Т. И. Кирпичников, за что будто бы даже удостоился Георгиевского креста от генерала Корнилова. Он подбивал волынцев на неподчинение, метнул в казармы других частей факелы беспорядков и «Георгия» 4-й степени получил именно как один из вожаков восстания. Подлого убийства Лашкевича Кирпичников не совершал, но и не препятствовал ему. Причины случившейся трагедии лежат на поверхности: в лейб-гвардии Волынском полку дисциплина насаждалась суровыми методами, не предусмотренными уставом. Самого Кирпичникова солдаты в сердцах прозвали «Мордобоем»[946].

Старший унтер-офицер Т. И. Кирпичников — «Мордобой»

1 (14) марта 1917 года в Луге были убиты наблюдающий за Виленским сборным пунктом кавалерийских частей генерал-лейтенант Г. Г. Менгден, полковник Н. Н. Эгерштром, около года пребывавший в резерве чинов, и граф В. К. Клейнмихель, ротмистр Лейб-гвардии Гусарского (до 4 / 17 марта — «Его Величества») полка. По воспоминаниям очевидца расправы, подбивал на нее солдат и провоцировал офицеров оскорблениями на ответную грубость полупьяный унтер-офицер, незадолго до того сидевший в карцере за буйство[947].

Самосуды чинились и на фронте. «Здесь у нас здорово бунтуют, вчера убили офицера из 22-го полка и так много арестовывают и убивают», — такие письма удерживала в марте 1917 года продолжавшая работу военная цензура[948]. 8 (21) марта командующий 8-й армией генерал Смирнов докладывал в штаб Западного фронта о двух инцидентах ареста командиров частей недовольными солдатами, причем в одном случае поводом стала немецкая фамилия офицера. Нижние чины расправлялись на передовой с офицерами 21-го пехотного Муромского полка 6-й пехотной дивизии, 673-го Прилукского, 674-го Золотоношского и 675-го Конотопского пехотных полков 169-й пехотной дивизии, 68-го Сибирского стрелкового полка 3-го Сибирского корпуса 2-й армии, 12-й полевой артиллерийской бригады 3-й армии и т. д.[949]

Беспорядки творились и на Румынском фронте, подверженном губительному для воинской дисциплины влиянию революции менее других: «В российских архивах документов о разложении войск Румынского фронта многократно меньше, чем о положении дел на других фронтах. Однако и на Румынском фронте сложилась обстановка, ранее немыслимая…»[950]. Солдаты открыто не подчинялись приказам офицеров, отказывались выходить на боевые позиции целыми полками и дивизиями. Когда в первых числах апреля 1917 года командир 26-го армейского корпуса генерал-лейтенант Е. К. Миллер во время смотра велел снять с униформы красные банты, то был арестован и водворен на гауптвахту. «…Ротного нашего чуть не убили. Дело вышло из-за пустяков. Ротный — Георгиевский кавалер, воюет с начала войны, был несколько раз ранен», — сообщал в письме один из воинов, а офицер писал в тон ему: «В батальоне кавардак ужасный. Только бы не избили или не убили случайно»[951]. Убивали, притом намеренно: солдаты 26-го стрелкового полка 7-й Сибирской стрелковой дивизии Румынского фронта отказались шагать в окопы и приступать к работам, а с прибывшим для разбирательства командующим дивизией генерал-майором В. И. Зиборовым 16 (29) октября расправилась вооруженная толпа. А в ноябре 1917 года зверское убийство исполняющего обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией генерала Духонина станет кровавой вехой уже другой, Гражданской войны.

Field Punishments No. 1, 2, et cetera

В английской армии телесные наказания были отменены в 1881 году.

«Наставление по военно-судебному производству» в редакции 1914 года регламентировало два типа полевых наказаний для провинившихся солдат, именовавшиеся без затей: № 1 и № 2. Назначать их могли как военный трибунал (на срок до трех месяцев), так и командир (не более четырех недель). Приговоренный заковывался в кандалы и наручники, либо его связывали по рукам и ногам веревками и ремнями. Такое ограничение свободы не могло продолжаться дольше двух часов кряду. В случае полевого наказания № 1 каждые три дня из четырех следующих подряд на время до двух часов провинившегося приковывали или привязывали к какому-нибудь неподвижному объекту — столбу или колесу лафета артиллерийского орудия. № 2 не предполагал такой принудительной стабилизации. Заключенного разрешалось привлекать к работам, в том числе тяжелым, как если бы он был каторжником. При этом за ним велось медицинское наблюдение, врач мог прекратить наказание при угрозе ущерба здоровью солдата[952]. Преступников обездвиживали вне досягаемости неприятельского огня, зато легко могли приковать на солнцепеке. Если проштрафившегося донимали вши, то ему оказывалось сложно даже почесаться. Не обходилось и без злоупотреблений: иногда томми практически вздыбливали на столбе, так что они едва касались подошвами поверхности земли. Неспроста Военное министерство в 1917 году смягчило ряд положений касаемо полевого наказания № 1. Отныне солдат должен был твердо стоять на обеих ногах, зазор между ступнями не превышал 12 дюймов (30,48 сантиметров), и сохранялась возможность движения ногами в любую сторону минимум на 3 дюйма (7,62 сантиметров). Путы не должны были затруднять дыхания. Руки оставались за спиной либо по швам, но с обязательным зазором не менее 6 дюймов (15,24 сантиметров) между ними и неподвижным объектом. Наконец, для наказания следовало подбирать ремни, веревки и цепи достаточной ширины, чтобы они не врезались в тело и не травмировали бойца[953].

На рисунке схематически изображено полевое наказание № 1 в его обычном виде: привязывании проштрафившегося томми к колесу

Эту полумеру, несомненно, приветствовали в войсках, но общество она не удовлетворила. Видный британский пацифист, председатель Антимобилизационного комитета Клиффорд Аллен восклицал в ноябре 1919 года, год спустя после окончания войны: «Мы гордимся тем, что пошатнули могущество военной власти. Мы стали свидетелями ее зверств… Людей распинали на пушечных колесах для разрушения человеческого духа!» Ему вторил другой оратор: «Вы одержали большую победу… Но немало работы еще предстоит сделать. Войной войны не закончить. Сатане не изгнать Сатану…»[954].

Сложно сказать сходу, что имелось в виду. Возможно, бичевание индийцев, подданных британской короны и ветеранов Великой войны, на которых, однако, не распространялась отмена телесных наказаний?

Артур Оливер Вильерс Рассел, 2-й барон Эмптхилл, с высоты опыта губернатора Мадраса и вице-короля Индии говаривал: «Индиец, как ребенок или собачонка, не понимает отложенного наказания»[955]. Оно должно было быть незамедлительным и неотвратимым. Крупный специалист по ирригации, тезка британского посла в России инженер Джордж Бьюкенен застал Первую мировую войну в Месопотамии и позднее вспоминал отвлекшие его от обеда оглушительные крики. Ему объяснили, что просто-напросто по соседству кого-то бьют. Привычные к таким экзекуциям офицеры хвастались перед Бьюкененом, что могут по воплям определить, кому задают порку — арабу, персу или индийцу.

Кожу со спины спускали не только рабочим, но и воинам-сипаям. Командующий Индийским экспедиционным корпусом А генерал-майор Джеймс Уилкокс еще в 1914 году дозволил пороть их за посягательство на добродетели европейских женщин. Сказано — сделано: в декабре того же года кавалерист Хазура Сингх получил 20 ударов плетью за попытку то ли приударить за француженкой, то ли просто познакомиться с ней. Впоследствии Уилкокс утверждал в мемуарах, что сделал все возможное, дабы ограничить телесные наказания для сипаев. Конечно, ему не хотелось компрометации в глазах союзников по Антанте. По факту, только в ноябре 1917 года главнокомандующий Индийской Северной армией генерал-адъютант Артур Баррет рекомендовал заменить розги и плети конфискацией заработной платы провинившихся индийцев. Этот шаг был призван заодно стравить копившееся в колониальных войсках раздражение, неоднократно грозившее срывом клапанов. Когда очередного индийца после ночи с французской женщиной приговорили к порке, он заявил, что предпочтет этому унижению любую кару. Весть быстро разлетелась, и рисалдар-майор[956] объявил, что лагерь взорвется, если розги коснутся спины его бойца. Еще один гуркх не вынес позорной экзекуции и после нее застрелился[957]. Телесные наказания для индийцев были упразднены только в 1920 году.

Следует отметить, что англичане вряд ли смущали французов своим обхождением с колониальными войсками. Военные Третьей республики ровно так же заковывали в кандалы завербованных китайцев-рабочих[958]. Практиковались во французских колониях и телесные наказания — например, в Камеруне они были отменены 27 (14) апреля 1917 года.

В австро-венгерской армии провинившихся солдат могли ждать и кандалы, и розги. Один из них, словак Густав Сенчек, вспоминал, как весной 1915 года почти полсотни голодных пехотинцев взялись варить найденные в покинутой жителями польской деревне овощи. Столб дыма от костра выдал их расположение русской артиллерии, и с неба заухали снаряды. Вместо обеда солдаты разбежались по округе от обстрела и взбешенных австрийских офицеров. Каждого из отловленных, а попались все, ждали 25 палок по заду. Рассказчик насмотрелся на экзекуцию однополчан и взбунтовался. Наказание было остановлено, «виноватого» в этом взяли под арест, зато большая часть провинившихся фронтовиков избежала порки. Сидя под замком, Сенчек рассуждал: «Одна мысль гнала другую: “Люби ближнего своего, как самого себя”, “Геройски умирайте за короля!” Да, но когда ты страшно голоден и начинаешь сам заботиться о себе, то получаешь двадцать пять палочных ударов по голому телу»[959].

Экзекуция русского солдата в германском плену, одна из наиболее выразительных фотографий времен Великой войны

В Германии с рукоприкладством и неуставщиной боролись еще за доброе десятилетие до начала Великой войны. В 1903 году за скверное обращение с рядовым составом под суд угодили 773 представителя офицерской касты, в 1904-м — еще 609 человек[960]. Однако кайзеровская армия была не чужда и англо-французской тенденции в отношении восточных соратников. В июне 1917 года в германское посольство в Стамбуле обратились трое алжирцев — из тех, что откликнулись на призыв султана присоединиться к джихаду на стороне Центральных держав. Просители жаловались на недостаточную заботу по отношению к ним и невыдачу заработной платы. Ответом им стали 15 ударов палками по ступням и столько же — по спине[961].

«Кирпич не даст сдачи»

Телесные наказания и рукоприкладство были постыдным исподом истории Русской императорской (до 1917 года) армии. Это следует признать, не закрывая глаза на факты, но и не впадая в обличительный пафос.

«Кирпич не даст сдачи» — истина, известная всем, кто еще в эпоху VHS засматривал до дыр кассету с фильмом «Кровавый спорт» с Жан-Клодом ван Даммом и Боло Йеном. В Русской армии многолетняя опора офицерского корпуса, те самые «кирпичи» в основе дисциплины и выучки солдат, — унтер-офицеры, — охотно пользовались зуботычиной. Свинцовыми ливнями, непрекращающимися с августа 1914 года, был выбит самый опытный слой не только кадрового офицерства, но и унтер-офицерства. Для прапорщиков и унтеров военного времени оплеухи тем более считались, да и были тем самым делом, к которому проще всего перейти от слов. «Все начальство за маловажные поступки морду бьет, вот же наша какая жизнь — хуже собак…»; «У нас в учебном батальоне очень бьют. Батальонный командир бьет по бокам, помощник батальонного бьет по морде, а ротный бьет по шее, а взводный бьет прямо прикладом по груди…» — писали солдаты родным в письмах, перехваченных военной цензурой[962].

По следам первых дезертиров из залитой кровью земли проросли давным-давно упраздненные в Русской армии розги. Они показались армейской верхушке идеальным ответом на вопрос: как наказать провинившегося солдата тотчас же, без военно-судебной волокиты, да чтобы он запомнил надолго и дальше службу мог нести? Эта палка, как и любая другая, была о двух концах. Позднее на сей счет выходили разъяснения и увещевания. Особо лютовавшим офицерам случалось расплачиваться за перегибы по закону. Другим увлечение поркой и мордобитием стоило жизни без суда и следствия. Но у куда большей части рядового состава обида, злость, непролитые слезы копились за пазухой гимнастерок, медленно превращаясь в камень. Он дождался своего часа и был пущен в ход в 1917 году, а новая власть оказалась способна лишь агитировать «за все хорошее против всего плохого».

Свист розог и звон кандалов раздавались и на других фронтах Первой мировой. Телесные наказания были официально отменены в армиях всех держав — участниц войны, хотя процветали в колониальных и национальных частях. Отнюдь не светлая память об этом переживет десятилетия, подтачивая устои пережившей Великую войну Британской империи. Впрочем, ее ли одной? В современной эстонской литературе порка объясняется низким уровнем образования русских солдат и офицеров по сравнению с уроженцами Эстляндской губернии[963]. Эта формулировка абсурдна, хотя в снижении мотивации выпоротых солдат-эстонцев и росте их неприязни к России сомневаться не приходится.

В годы Гражданской войны порка шомполами была обычным делом для белой Сибири. Неоднократные приказы, воспрещающие телесные наказания и рукоприкладство, попросту не работали. «Бьют хуже, чем при царе. Бьют, да приговаривают: “приказ приказом, морда мордой, а Колчак Колчаком”», — встревоженно сообщал священнослужитель Борис Серебряков в письме колчаковскому военнополитическому руководству в октябре 1919 года[964]. В Красной армии, несмотря на последовательную борьбу с этими «пережитками прошлого», они тоже прижились на долгие годы. В преддверии Великой Отечественной отмечалось множество примеров чересчур вольного толкования положений Дисциплинарного устава, утвержденного наркомом обороны Маршалом Советского Союза С. К. Тимошенко 12 октября 1940 года[965].

Тяжелейшие реалии первых месяцев войны потребовали издания 4 октября 1941 года приказа НКО № 0391 «О фактах подмены воспитательной работы репрессиями». Избиение красноармейцев и самосуды над ними именовались в приказе нетерпимыми фактами извращения дисциплинарной практики. В дальнейшем он был объявлен и всему начальствующему составу войск НКВД, а на Юго-Западном фронте пришлось 12 декабря 1941 года издать приказ № 0029 «О фактах превышения власти, самочинных расстрелах и рукоприкладстве со стороны отдельных командиров частей в отношении своих подчиненных»[966]. Научная печать середины «нулевых» сообщала о том, что лично Сталин подзуживал собеседников в любой непонятной ситуации избивать подчиненных, — правда, с опорой на ангажированные мемуары небитого Н. С. Хрущева и не слишком располагающими к доверию пассажами вроде: «В беседах с ветеранами нам приходилось слышать рассказы о том, что некоторые начальники…»[967].

…Но как бы там ни было, залогом победного мая 1945-го стал не мордобой, а беззаветный героизм воинов Красной армии. Тот же героизм, повседневный, заключенный в лаконичных строчках приказов об отличиях, на котором держался и Русский фронт Первой мировой. И не рассказать о котором было бы самой черной несправедливостью с моей стороны.