Фронт и тыл Великой войны

«В России кожи много, а подметок не хватает»

Начну чуть издалека, а затем — самую малость скучной статистики.

Одним из последствий Крымской войны стало создание запаса сукна и обуви, составившего 1 млн аршин ткани и 500 тысяч пар сапог. Однако следующая русско-турецкая война 1877–1878 годов выявила недостаточность резерва. Солдатская обувь быстро приходила в негодность, новыми в Болгарии было особо не разжиться[293]. Нижние чины Русской императорской армии даже стали мастерить из коровьих шкур опанки — этакие балканские мокасины: не воевать же босыми?

Вместе с тем, начиная с 1850-х, в России поступательно развивалось кожевенное производство. За год до начала Первой мировой войны им занималось 521 предприятие, включая скорняжные[294]. Существовала и отрасль мелкой промышленности: мастерские с менее чем 16 рабочими и кустари-одиночки без мотора, не интересовавшие фабричную инспекцию. Кожевенным производством из них были заняты 34,8 тысячи человек, овчинно-скорняжным — 75,1, а обувным и вовсе 471,2 тысячи[295]. Впечатляющие цифры, не правда ли? По идее, любой в России тогда мог форсить в сапогах бутылками. Обуви должно было хватить на всех, включая армию.

Как я уже упоминал ранее, заготовкой и отпуском военнослужащим обмундирования и снаряжения ведало I отделение ГИУ. Из года в год службы в мирное время каждому солдату выдавались пара готовых сапог с высокими голенищами, а также пара передов, подошв и подметок. Если объявлялась мобилизация, всем нижним чинам до единого полагались две пары сапог, безотносительно того, когда воины были призваны. Этот порядок не распространялся на конную артиллерию и кавалерийские войска, обзаводившиеся обувью самостоятельно на отпущенную сумму денег. Сапоги и униформа для большей части армии изготавливались массово, по категориям роста и лекалам. Согласно запросу на энное количество комплектов обуви того или иного размера они шились и передавались в часть, пополняя неприкосновенный запас: две пары новобранцам, пару и материал для выделки второй пары — старослужащим. Гвардейцы, кавалеристы и нижние чины конной артиллерии могли рассчитывать на индивидуальный подход с шитьем сапог «по ноге»[296]. В гвардейских полках сапоги окрашивали и лакировали по моде: кожа сперва обрабатывалась сандалом, затем протравливалась настоем ржавого железа в уксусе, покрывалась ворванью, натиралась ваксой… Конечно, когда началась война, многим стало уже не до блеска[297].

Процесс изготовления обуви был регламентирован до мельчайших деталей, будь то сапоги для гвардейской или армейской пехоты ли, для кавалерии ли, причем гусарские выделялись в отдельную категорию, ботфорты для гвардейских кирасир или кожаные башмаки для нижних чинов Амударьинской флотилии. В каждом отдельном случае определялись сорт кожи, нахлест переда на голенище с точностью до долей вершка, число стежков на вершок, ширина каблуков, «шпильковка», то есть крепление подошвы к сапогу металлическими или деревянными шпильками… И даже колодки из древесины, которые «должны быть машинного изделия, из сухого березового дерева, содержащего не более 11 % влажности… Сапоги должны изготовляться только на колодках, предварительно проверенных приемными комиссиями при Интендантских вещевых складах, причем на колодки, отвечающие образцам и описанию, налагаются приемные клейма»[298]. Производство армейского обмундирования вообще и обуви в частности велось в обмундировальных мастерских, делившихся на центральные и районные. Первые действовали, например, в военно-окружных центрах, вторые же — непосредственно при воинских частях. У всех кавалерийских, конно-артиллерийских и гвардейских частей имелись собственные районные мастерские. Контролем качества материалов, идущих на сапоги, занимались интендантские приемные комиссии, коих в империи насчитывался десяток. Готовая обувь подлежала проверке на уровне войсковых комиссий, открывавшихся по согласованию с главным интендантом там, где это было необходимо[299].

«На основании наружного осмотра… технических испытаний… в общем заседании приемной комиссии постановляется одно из четырех решений, — регламентировался книгой 12 Свода военных постановлений порядок приемки, — 1) партия признается соответствующей контрактным условиям… и допускается к приему… 3) партия признается… хотя и не вполне соответствующей условиям… но пригодной… и могущей быть допущенной к приему со скидкой с контрактной стоимости… в пользу казны, и 4) партия бракуется»[300]. О браковке партии обуви уведомлялся окружной интендант, назначающий согласительную комиссию. Если вопрос оказывалось невозможно решить на этом уровне, то он передавался «наверх», в Технический комитет ГИУ.

Благополучно принятые сапоги отправлялись на вещевой склад. «Помещения для сапожного товара и вещей, сделанных из выдубленной кожи, должны были быть не сухие, преимущественно в нижних этажах, обращенных на север, но и не слишком сырые», — отмечает исследователь А. В. Аранович[301]. Так Русская армия обувалась до начала Великой войны.

Проблемы с обеспечением действующей армии обувью наметились уже осенью 1914 года. Не случайно министр внутренних дел Маклаков в телеграмме от 19 сентября (2 октября) обращался к губернаторам с просьбой оказать интендантству помощь в производстве сапог. Он рекомендовал задействовать для этого всех имеющихся в их регионах сапожников для выделки сапог из их собственных материалов. Несколько дней спустя, 22 сентября (5 октября) 1914 года, генерал Шуваев предписал военно-окружным интендантам помогать властям на местах с изготовлением сапог для армии. В населенных пунктах с согласия глав губерний организовывались центральные временные склады, на которых новая обувь принималась, хранилась, а затем поступала в интендантские управления военных округов[302].

Помимо нехватки сапог случался и брак. Зауряд-врач И. А. Арямов в львовском магазине Московского экономического общества в конце 1914 года, приобрел «…бурки. На какой-то маленькой станции я вышел из вагона и погулял по достаточно влажной земле; потом вошел в вагон и лег спать, положив бурки на полку. На следующее утро, надев бурки, пошел из вагона и почувствовал, что идти очень трудно. Оказалось, что подошвы у бурок картонные, и, высохнув за ночь, они свернулись в трубку в носовой части подошвы»[303]. Ему впору посочувствовать, хотя мало кто не сталкивался с бракованной обувью даже в наши мирные дни. К тому же фронтовикам приходилось куда горше. Если вышеупомянутую ситуацию можно счесть едва слышным звоночком, то писатель и военный корреспондент Е. Н. Чириков буквально звонил в колокол, взывая к соотечественникам в одном из первых номеров «Русского слова» за 1915 год: «Хорошая и теплая обувь на солдатских ногах ныне так же важна, как пушки, пулеметы, аэропланы… Сапоги, сапоги, сапоги! Бросьте все эти “елки в окопах”, — шлите сапоги, одни сапоги… Без сапог нельзя воевать… Спешите!»[304]. А вот несколько цитат из писем с передовой год спустя:

«Обувают нас не в сапоги, а выдают ботинки, а пехотным лапти выдают…»

«Ходим наполовину в лаптях, над нами германец и австриец смеются — возьмут в плен кого в лаптях, с него лапти снимут и вывесят на окоп и кричат: “Не стреляйте в лапти свои, за что вы их бьете?..”

«Привезли лаптей два воза, доколе вот такой срам — войско в лаптях, до чего довоевали…»

«Солдаты сидят без сапог, ноги обвернуты мешками…»[305].

Конечно, фронт и тыл, пусть и ближний, — суть две большие разницы. Сапоги могли не довезти до позиций, но уж в тыловых-то частях в них не должно было быть столь острой нехватки! Так подсказывает элементарная логика, отталкиваясь от указанных ранее цифр. На деле же командующий Казанским военным округом генерал от инфантерии А. Г. Сандецкий в начале июля 1915 года снарядил из запасных батальонов на фронт пополнение в 32 240 ратников. Округ смог обуть тех только в лапти, что послужило поводом для обращения генерала Сандецкого непосредственно к начальнику Генерального штаба[306].

Маршевые роты встречали на фронте как обычно, по одежке и обувке, изношенным и частично рваным. Командир 38-го запасного батальона в конце августа (начале сентября) 1915 года увещевал офицеров: «При выдаче новых казенных сапог нижним чинам разъяснять, чтобы выдаваемые им сапоги носили бережно, так как при отправлении их с маршевыми ротами вторично им сапоги выдаваться не будут»[307]. Обновкам и впрямь было неоткуда взяться: с 1 (14) января 1915 года на довольствие армии оказалось отпущено 18,4 миллиона пар сапог, или 64,7 % от необходимого количества[308]. Треть всей Русской императорской армии в тяжелейший период войны осталась без сапог. Почему?!

Наиболее емкий и лаконичный ответ дал еще генерал Головин в своем классическом труде: «Сказался недостаток кож, недостаток дубильных веществ для их выделки, недостаток мастерских, недостаток рабочих рук (сапожников)»[309]. Остановлюсь на каждом из перечисленных им пунктов.

Прежде всего — да, кожи на местах становились чем дальше, тем все более дефицитным сырьем. Цены на них постоянно росли, осенью 1915 года добравшись до ошеломительных значений: 7 рублей за 1 килограмм подошвенной кожи и 4 рубля 27 копеек за кило обыкновенного мостовья. Не случайно в ноябре Министерство торговли и промышленности заморозило расценки на кожевенное сырье и производящиеся из него полуфабрикаты. По фиксированным ценам государство и планировало рассчитываться за военные заказы. Завышение же ценников теперь светило дельцам запретом на занятие коммерцией, а то и без малого полутора годами за решеткой. Остаток сырья после выполнения заказа тоже должен был прямо на месте сдаваться земским или городским управам и идти на изготовление сапог. Вывозить в другие губернии и реализовывать там можно было только явный избыток[310].

Тем не менее к началу 1916 года насущной необходимостью стало снимать шкуры с порционного скота после забоя. Приказ армиям Юго-Западного фронта № 874 от 23 января (5 февраля) 1916 года предписывал самым тщательным образом собирать и засаливать их. Правда, и соль тоже следовало беречь: «В видах экономии для засолки шкур по мере возможности следует утилизировать соль, остающуюся от соленого сала в бочках, где таковая имеется»[311]. Спустя еще немного времени вышел приказ свежевать и трупы лошадей, кроме павших от заразных болезней. Сбором сырья ведали продовольственные магазины при корпусах и армиях либо этапные коменданты. Собирать удавалось не все, и тысячи шкур гнили прямо на фронте из-за банального недостатка дубильных веществ.

Погрузка сырых кож на фронте

До Первой мировой войны Россия ввозила ¾ их используемого в промышленности объема из-за границы, притом четверть этого импорта приходилась на Германию. Теперь требовалось срочно наладить собственную добычу дубильной кислоты. Наиболее богатой танидными растениями в империи была флора Кавказа. Туда снаряжались научные экспедиции, на частных дубильных предприятиях ставились многообещающие опыты. Это начинание к весне 1916 года понемногу сошло на нет, но Всероссийское общество кожевенных заводчиков все же успело организовать ряд опытных станций[312].

Теперь касаемо мастерских: да, их в России было немало. Однако в 1915 году крупные обмундировальные мастерские Варшавского, Двинского и Киевского военных округов были вынужденно эвакуированы в тыл. Возобновление ими работы на новом месте привело к спаду производительности, на склады стало поступать меньше имущества вообще и сапог — в частности[313]. Далее — материала не хватало на всех. Кое-где властям пришлось запрещать работу с кожами без особого разрешения, а то и кредитовать трудящихся на армию мастеров[314]. Сапожникам надлежало изготавливать по две пары сапог в неделю из имеющегося сырья. Занимавшиеся приемкой готового товара комиссии должны были заодно и расплачиваться с производителями. Вот только размер оплаты не мог устроить последних, уже на начало 1915 года трудившихся себе в убыток. Как следствие, огорчивший зауряд-врача Арямова брак обуви стал шириться и разрастаться. 16 (29) февраля 1915 года петроградский градоначальник генерал-майор князь А. Н. Оболенский просил тверского губернатора Н. Г. Бюнтинга привлечь сапожников-бракоделов к ответу перед судом. Кустари в Кимрах выделывали сапоги из дешевой кожи, картона и стружки, а затем сотню пар такой обуви закупила 3-я батарея 7-й стрелковой артиллерийской бригады[315]. Вредительство и растрата казенных денег, как они есть — шутка ли! Несколькими месяцами позднее общественная приемная комиссия в Ростове-на-Дону под председательством полицмейстера М. С. Иванова оказалась бдительнее: ею были забракованы сапоги с картонными задниками и подкладкой из бересты[316]. Конечно, такая обувь не отвечала принятым в армии стандартам качества.

Порой не чурались афер и сами военнослужащие: например, двое ушлых солдат в Галиции заставляли еврея купить у них пару сапог. Тут как тут третий рядовой под личиной жандарма принимался грозить обывателю карами за скупку казенного имущества. Тому приходилось не только возвращать навязанную обувь, но еще и приплачивать рэкетирам за собственное спокойствие[317]. Притом нельзя сказать, что власти относились к подобному снисходительно. Следуя требованиям главных начальников Двинского и Минского военных округов (инженер-генерала князя Н. Е. Туманова и генерала от кавалерии барона Е. А. Рауш фон Траубенберга соответственно), гродненский губернатор В. Н. Шебеко в начале 1915 года указал полиции всерьез взяться и за торгующих обмундированием и обувью военнослужащих, и за скупщиков. Последним при поимке с поличным грозил штраф в размере до 3000 рублей или трехмесячное тюремное заключение[318]. Однако подобные меры не могли полностью искоренить куплю-продажу экипировки как явление.

Наконец, призыв в действующую армию не миновал и сапожников. Они продолжали заниматься привычным ремеслом на передовой. Среди умельцев случались буквально поэты не только своего дела, но и слова. Я не могу отказать себе в удовольствии процитировать это письмо безвестного нижнего чина из 9-й армии в адрес некоей Семеновой в Севастополь в декабре 1916 года: «Как пришит каблук дратвою к сапогу, так сердце мое, пронзенное насквозь шилом большой величины, пришито к тебе подметкою моего сердца. Я готов быть у тебя под башмаком, лишь бы этот башмак был моей работы. О, головка моей души, волосы твои черны как “чудо-вакса” и блестящи как сапожный лак американский. Кожа твоего тела подобна сафьяну с завода в Казани. Твои глазки остры как шпильки, которыми приколачиваются подметки; а уши твои так же малы, как ушки для сапожков. О, верь мне, что мои чувства прочны как Варшавская обувь. Характер мой мягче резиновых галош и ни при каких обстоятельствах в жизни не станет жестким, как выросток плохого дубления. Верь, что души наши являются такою гармонией, какая выделывается на русских высоких щегольских сапогах. Твоя любовь возвысит меня снаружи как каблук, а из внутри как носок. Если ты меня разлюбишь, то я весь уйду в голенище и никакими сапожными крючьями не вытащить меня из оных»[319]. Но в тылу вправду становилось все меньше не только кож, но и рабочих рук, а потребность в обуви только увеличивалась, достигнув в 1916 году приблизительно 2,2 миллиона пар сапог в месяц[320], и не только сапог. Генерал Алексеев еще в пору командования армиями Северо-Западного фронта приказал к маю 1915 года обеспечить пехоту лаптями и поршнями, русскими аналогами индейских мокасин, тоже выделывавшимися из одного куска кожи. Начальник военно-окружного интендантского управления Двинского военного округа генерал-майор П. П. Сакович распорядился проверить, сумеет ли Гродненская губерния выполнить этот приказ. Ответ гласил: к 1 (14) мая может быть сшито 30 тысяч пар поршней при себестоимости каждой пары в 2 рубля и сплетено 5 тысяч пар лыковых лаптей, цена каждой из которых не превысит 30 копеек. Сказано — сделано… На самом деле нет, в срок были готовы только 10 401 пара поршней и 3857 пар лаптей по причине «отсутствия необходимого количества умельцев, так как данный промысел давно потерял востребованность в губернии»[321].

Покровская починочная мастерская, июль 1916 года

Сложно удержаться от вопроса: не проще ли было поставить надлежащим образом дело ремонта обуви? И да, и нет. С одной стороны, приказ по военному ведомству № 553 еще в 1914 году упразднил сроки носки вещей. Война в абсолютно киплинговском ритме «Boots — boots — boots — boots — movin’ up and down again!»[322] в разы ускорила их износ. Отныне войска должны были снабжаться обмундированием по мере надобности. Браковка и отправка той же обуви в тыл лишились смысла, ведь вместо признанных командиром непригодными сапог выдавались новенькие[323]. С 1915-го деньги на починку обуви отпускались, но только в частях тыла. Следствием стали уже известные проблемы. Московская городская управа летом 1915 года обратилась в Ставку, к главным начальникам снабжения армий и интендантам Северо-Западного и Юго-Западного фронтов с предложением заняться починкой сапог, накопившихся на Варшавском, Виленском, Двинском и других вещевых складах. Инициатива была поддержана, лед тронулся и за следующий год с фронта и окружных интендантских управлений поступило 1 195 233 пары сапог. Они делились на месте на подлежащие ремонту либо резке. Последних насчитывалось чуть более трети от общего количества обуви, хотя в феврале-апреле 1916 года соотношение уже было почти равным. Немногим ранее интендант Юго-Западного фронта попросил Московскую городскую управу вместо ремонта сапог обшить кожей 550 000 пар валенок (эта работа будет практически завершена к 1 (14) июля 1916-го)[324]. И лишь в конце апреля того же года приказ армиям Юго-Западного фронта № 751 разрешил выдавать в строевых частях по 2 рубля 50 копеек на ремонт пары сапог[325].

Пытливые умы адресовали военному ведомству варианты утоления «сапожного голода». Некто С. И. Суский предлагал пропитывать валеные сапоги «резино-подобной массой»[326]. Другой энтузиаст, Калькинг, — оснащать их деревянными подошвами, правда, ни описания, ни чертежей не подготовил. Впрочем, и без него подметки из древесины получили путевку в жизнь в феврале 1916 года. «В виду того, что огромный расход подошвенной кожи на постройку новых сапог вызывает задержки в снабжении войск подошвенным товаром, и дабы не отправлять изношенные сапоги в далекий тыл, — является насущная потребность, чтобы войска возможно шире организовали починку их на месте, использовав для этого все местные средства, какие окажутся под руками», — говорилось в соответствующем приказе. Он дозволял вырезать подошвы из досок от «негодных» ящиков из-под провизии. Подметки следовало тщательно смазывать варом для пущей гидроизоляции. Не всякая древесина подходила для этих целей: мягкие породы вроде липы, ольхи и осины были предпочтительнее бука и дуба. Оптимальную форму подметки сравнивали с разрезанным пополам куриным яйцом, ведь плоская сделала бы обувь неудобной[327].

Ассортимент подметок солдатских сапог в 1916 году — из старой кожи, тряпок, веревок, брезента…

Дефицит обуви в армии пытались ликвидировать и за счет закупок за границей. Из заказанного за рубежом количества сапог (до 6 800 000 пар) и башмаков (около 8 000 000 пар) были получены 5 700 000 пар сапог и 4 000 000 пар башмаков[328]. Прапорщик Бакулин записал в дневнике 23 мая (5 июня) 1916 года: «Получили для нижних чинов обоза американские ботинки, на вид очень крепкие, как будут носиться — увидим; обещание интенданта о выдаче на лето лаптей не состоялось, и теперь будут ботинки»[329]. А еще в том же мае засияла звезда интенданта 30-го армейского корпуса полковника Корнеенко и несущего службу там же прапорщика Романчи. К ним в приказном порядке командировались сапожники от каждой армейской, корпусной и тыловой починочной мастерской: осваивать новый способ изготовления составной подошвы, на сей раз — «из старого материала, из кусков и обрезков новой подошвенной кожи, а также из старых брезентов, веревок и тряпок». Лоскуты старой мягкой кожи либо кусочки твердой пригонялись один к другому на подстилке и скреплялись деревянными шпильками. В случае с брезентом требовалось 6–8 слоев его достаточной для загиба краев площади, но толщина подошвы не должна была превышать 1 сантиметр. Сечение же веревки не имело значения: веревочную подметку находили весьма прочной при любой толщине. При ее изготовлении шнур обводился по ранту, а затем укладывался на подошву плотными витками с непременной обработкой смолой и прибиванием деревянными и железными шпильками. В крайнем случае сапожник набирал подметку «из всяких тряпок, предварительно обильно промазанных варом». Будь подошва сапога кожаной или тряпичной, каблук всегда делался из клочков кожи с твердой набойкой, а то и подковкой.

Однако хотя подошвы и изнашивались первым делом, больше всего кожи требовалось на выделку голенищ. Не случайно их высота была уменьшена на 9 сантиметров[330], а уже в марте 1915 года появились первые сапоги с голенищами из брезента, бязи или вовсе тканевыми. В армии это новшество восприняли неоднозначно: тряпичные голенища не заменяли кожаных, а с брезентом на рынке тоже было сложно. Интендантство рассчитывало обойтись полумерами вроде запрета на ношение сапог в зимнее время года, выдачи раненым штиблет и плана по переходу войск на полусапоги с весны 1917 года.

Чертежи краг из кусков старых голенищ и передов

9 (22) июля 1916 года приказом по военному ведомству № 276 Верховный главнокомандующий дал офицерам и военным чиновникам вольную по части обуви. Отныне в строю и вне строя дозволялось носить при походной форме и полусапоги, и башмаки, и ботинки. На смену голенищам пришли кожаные краги, гамаши и даже окрашенные в темный цвет бинты, то есть обмотки. Первые не были такой уж экзотикой для Русской императорской армии. Ботинки с крагами с января 1914 года являлись штатной обувью авиаторов. Впрочем, случались нюансы: весной 1916-го начальник Бакинской офицерской школы морской авиации А. А. Янович издал приказ о выезде на остров Песчаный для отработки бомбометания строго в сапогах с высокими голенищами, так как полигон буквально кишел змеями. Но то — летчики, а пехота уже вовсю шила себе опанки, те же самые, что и сорок лет тому назад.

Продолжаться дальше так попросту не могло. 6 (19) июля 1916-го был учрежден Комитет по делам кожевенной промышленности, руководящий деятельностью районных кожевенных комиссий. Последние следили на местах за тем, чтобы производители были обеспечены сырьем и выполняли заказы целиком и вовремя. День спустя военный министр и министр торговли и промышленности постановили: отныне всем без исключения производителям надлежало выделывать товар в максимально возможном объеме и строго необходимых для нужд армии сортов.

Каков был результат? На местах, как в Нижегородской губернии, до конца лета 1916-го выработка и сдача готового товара вместо резкого взлета показателей рухнули в десять с лишним раз. Заводчики объясняли происходящее тем, что приемка и оплата продукции и районными кожевенными комиссиями, и интендантством поставлены из рук вон плохо, и это как минимум отчасти было правдой. К тому же далеко не все в принципе могли перевести производство, например, с выделки кож для перчаток на сапожное мостовье. 6 (19) октября 1916 года приказ армиям Юго-Западного фронта № 1642 гласил: «В виду недостатка сапог, приказываю широко развить в армейских и корпусных мастерских изготовление для ботинок краг из кусков старых передов и голенищ с подкладкой внутри из старых сукон или других подходящих материалов…». Тогда же военный министр генерал Шуваев адресовал депутатам Государственной Думы просьбу предусмотреть в смете министерства сумму денег для приобретения одежды и обуви беднякам-инородцам: «В России кожи много, а подметок не хватает»[331].

О ситуации с обувью в мирном тылу дает представление следующий локальный пример. В августе 1916-го самарская городская управа докладывала городской Думе: пора заказывать «в Америке, Японии, Швеции и других невоюющих странах» одежду и обувь и открывать в городе новые мастерские по починке обуви и одежды. Деньги (по миллиону рублей на снабжение населения обувью и одеждой) должен был дать обеспеченный гарантией Государственного казначейства заем в частном банке либо казна. Дума в принципе дала добро, но поручила управе выяснить, где можно приобрести товары в готовом виде или материалы для их производства. В консульства ряда стран в Москве были направлены запросы; ответов на них пришлось ждать до октября.

Американский консул сообщил, что передал просьбу в Госдеп, который пообещал связаться с фирмами, дабы те уже сами обратились в самарскую городскую управу. Британский генеральный консул переслал перечень фирм, но не располагал информацией ни об их ценовой политике, ни о запасах продукции. Российское посольство от себя добавило, что навигация на Белом море уже закрыта и доставить обувь транзитом через Швецию тоже не выйдет. Да, и кстати, каким образом городская управа в Самаре планирует получить валюту для оплаты таких заказов? Японское консульство предоставило список предприятий, способных помочь с платьем, но не с обувью. Шведское — коротко уведомило о запрете на вывоз из страны тканей, кожи и готовой обуви. Наконец, китайское консульство посулило «снестись» с Министерством торговли в Пекине.

Удрученная итогами переписки городская управа обратилась даже в Харьковскую губернскую земскую кассу мелкого кредита — в газетах упоминалось, что та занимается закупками обуви. Реакция оттуда тоже не обнадеживала: «Правление кассы ответило, что… пока все операции в зачаточном состоянии и ничего определенного сообщить не может»[332]. Впору было отчаиваться, когда из Москву в Самару пришло предложение о закупке в Штатах обувной продукции «заводов Паккард и Т. Плант»[333]. Судя по каталогу и прейскуранту, ассортимент фасонов и размеров дамской и мужской обуви включал себя и лаковые, и хромовые, и шевровые ботинки — правда, детских моделей не было вовсе. Американцы сулили заказчику скидку до 25 % при оплате наличными долларами США по курсу дня расчета с внесением 20 % общей суммы предоплатой. Размер пошлины, стоимость страховки и морского фрахта из Нью-Йорка во Владивосток были включены в ценники. Доставка из дальневосточного порта в Самару по железной дороге была уже, разумеется, заботой и статьей расходов для городской управы. На погрузку партии товара в Нью-Йорке ушло бы не более двух недель с момента получения заказа. «Что же касается времени доставки ее в Россию, то таковое невозможно определить с точностью. Мы думаем, однако, что для этого потребуется 3–4 месяца», — говорилось в сообщении[334].

В Самаре принялись за калькуляции: население города — «206 тысяч душ, не считая войск». Видимо, не зная его половозрастного состава, члены управы предположили, что половина жителей — это взрослые люди. Закупка импортной обуви должна была стать достаточно крупной, чтобы подтолкнуть местных частников к реализации своих запасов по доступным ценам. Значит, объем закупки надлежит рассчитывать на половину взрослого населения Самары, то есть полсотни тысяч горожан: «Рассчитывая на самые неблагоприятные условия покупки, Управа за округлением цифр исчисляет стоимость одной пары ботинок в среднем в 20 руб[лей]. Следовательно на покупку 50 000 пар ботинок потребуется 1,000,000 р[ублей], т[о] е[сть] та <самая> сумма, которая указывалась Управою в первом ее документе»[335]. Что осталось за скобками этих расчетов и стало ли случайным совпадение итоговой суммы с прежней оценкой, я гадать не берусь. Дело было за малым — найти деньги. Поскольку заключение займа представлялось управе чересчур медленным процессом вкупе с утверждением его городской Думой, она обратилась в один из местных банков на предмет получения ссуды под залог товара. Банк согласился пойти навстречу городу и произвести оплату до 90 % общей суммы. Однако требовался также задаток в размере от 100 до 200 тысяч рублей, и с ним вариантов, кроме займа, уже не оставалось. А еще — валюта, за которой нужно было обращаться в Кредитную канцелярию Минфина, и этот процесс обещал стать затратным по времени. И никто изначально не давал гарантий качества товара. И не было понимания, удастся ли вывезти обувь из Владивостока в вагонах или придется переправлять в Самару 50 тысяч пар ботинок посылками. И, в конце концов, не имелось уверенности в том, удастся ли организовать продажу обуви населению…[336]. Увы, мне не известно, чем закончилась эта история.

Невероятно, но факт: закрепить полноценную государственную монополию на кожи, выстроить работающую вертикаль их приемки, распределения и контроля над производством сумело только Временное правительство, издав 21 апреля (4 мая) 1917 года «Положение о передаче кож в распоряжение государства». Приемкой и распределением выделанных кож отныне занимался Главный комитет по кожевенным делам (Главкож) посредством системы районных комитетов. Им утверждался список убойно-посолочных пунктов Министерства земледелия для сбора, хранения, учета и отправки далее невыделанных кож. Всероссийское общество кожевенных заводчиков отчитывалось перед Главкожем о поступлении сырья из Сибири и с Северного фронта, на других фронтах этим занимались Всероссийский Земский союз и интендантства[337]. Отделения Райкожа ведали сбором кожевенного сырья, его приемкой, оплатой по твердым ценам, передачей в производство, торговлей кожами и изделиями из них и, наконец, арестом и изъятием кож.

Впрочем, военный министр Временного правительства А. Ф. Керенский не упускал возможности использовать катастрофу с обувью в Русской армии в целях самопиара. Он часто щеголял в крагах, кои весьма жаловал[338].

Первая публикация этого фотоснимка сопровождалась подписью: «Военный и морской министр А. Ф. Керенский пропускает мимо себя войска»

На митингах перед фронтовиками же Керенский выступал в ботинках с обмотками[339]. О том, что ни обморожения ног, ни «траншейная стопа» были ему неведомы, говорить излишне.

«Траншейная стопа» и «стаканы для игры в кости»

Еще фельдмаршал Артур Уэлсли, герцог Веллингтон, говаривал, что важнейшей частью солдатского снаряжения являются, во-первых, пара хороших сапог, во-вторых, еще одна пара сапог, а в-третьих — пара подошв. Оспаривая Наполеона Бонапарта, он считал, что и голодный мужчина порой может неплохо воевать, а вот дурно обутый солдат — это вообще не боец. Столетия спустя в Британии помнили этот завет и следовали ему. Отчасти развитие обувной индустрии в бывшей «мастерской мира» подстегнул заокеанский конкурент, стремившийся наводнить британский рынок товаром более современного производства. Правильные выводы на деле выразились в превышении экспорта обуви из «Туманного Альбиона» над импортом в семь раз. Внутренняя потребность армии в ботинках в мирное время составляла 250 тысяч пар в год. Первая мировая, разумеется, лишила смысла эту и подобные ей цифры. В первые несколько недель военного времени новобранцам приходилось рассчитывать только на собственную обувь. Значительного запаса ботинок на военных складах подготовлено не было, а часть из имевшихся вскоре оказалась потеряна во Франции. Конкретных планов срочного расширения производства обуви для нужд армии тоже никто не строил. Мало того, еще в начале 1914 года Франция заказала у союзницы 2 миллиона пар сапог, и даже с учетом кризисной ситуации к марту 1915-го этот заказ был выполнен[340].

В середине 1915 года Британия производила 60 различных моделей обуви десятка или дюжины размеров для собственных экспедиционных сил и войск союзников. Вздорожание производства увеличивало и стоимость обуви, но у британцев бытовал очень простой подход к регулированию цен: минимум полугодичные заказы, чтобы производства не простаивали, и запрос от производителей данных о расходах и предполагаемой чистой прибыли, то есть — обоснования ценовой политики. На практике все оказалось сложнее. Высокие издержки могли быть обусловлены как нестандартной продукцией — спецобувью для ношения в тропическом климате, сапогами для авиаторов с утепленными ягнячьей шерстью двухшовными голенищами[341] и т. д., так и попросту неэффективностью производства. Отдельно потребовалось договариваться с поставщиками сырья, стоимость которого прямо влияла на итоговый ценник. Тем не менее он не сразу, а постепенно, но снижался. На исходе войны была полноценно налажена и починка армейской обуви. Если в 1917 году войскам еженедельно поставлялось от 250 до 300 тысяч пар новых ботинок, то в 1918-м их количество снизилось вдвое, а свыше 200 тысяч пар в неделю выходило из мастерских. Несколько сотен их действовало на фронте, там трудились солдаты; завод по ремонту обуви в Кале дарил вторую жизнь 30 тысячам пар ботинок в неделю. Наконец, еще четыре ремонтных завода в метрополии были почти полностью обеспечены женскими рабочими руками. Для производства обуви гражданского образца сырье поставлялось производителям ниже рыночной стоимости, а цены на нее были зафиксированы[342].

И томми, и пуалю на Западном фронте носили главным образом ботинки с обмотками. Вернее, французские солдаты в начале войны закрывали голени кожаными гетрами образца 1913 года с крючками и люверсами для намотки шнура. Гетры апробировались французами начиная с 1897 года, но в Первую мировую армия Третьей республики все же отдала предпочтение обмоткам. Таившаяся среди витков ткани угроза тогда еще оставалась неявной для большинства как военных, так и медиков…

Впервые «траншейная стопа» была отмечена на Западном фронте Великой войны в конце 1914 года. В тыловые госпитали поступало все больше мужчин с острым воспалением пальцев ног, ступней, а нередко и голеней. Почти все они рассказывали примерно одно и то же: неделя кряду на передке, то дождь, то снег, ноги замерзали и немели. Из-за непрерывных боев обуви было не снять, пока не становилось трудно держаться на ногах. Они отекали и тускло краснели, пальцы на обеих стопах покрывались пузырями. Звучали жалобы на тупую, ноющую боль и жар, но притом ни ранений, ни иных явных нарушений в организме не отмечалось.

Поначалу врачи относили такие случаи к категориям обморожений или признавались, что причины не определены. Находились среди них и прозорливые специалисты. «Среди военных медиков бытует мнение, что тесная обувь, выделанная из жесткой кожи и постоянно носимая в течение нескольких дней в сырых холодных траншеях, является основной причиной всех неприятностей», — записал 2 декабря 1914 года в дневнике помощник начальника медицинской службы британской 8-й пехотной дивизии[343]. Обезножевших воинов оказывалось все больше, и в Руане была срочно организована медицинская конференция. Военно-полевым хирургам предстояло однозначно ответить на вопрос: солдат делает инвалидами обморожение или иная, отличающаяся симптомами и протеканием угроза?

К середине 1915-го большинство специалистов разделяло вторую точку зрения по одной простой причине: наиболее уязвимые перед холодом носы и уши пациентов en masse были в порядке. Тяжелые поражения нижних конечностей вне прямой зависимости от укуса мороза окрестили «траншейной стопой». Отмечалось, что с наступлением весны таких случаев все же стало меньше, но к следующей зимней кампании медики должны быть во всеоружии[344].

Дальнейшее изучение «траншейной стопы» позволило понять, что вызывает ее развитие. Солдаты в тугих обмотках или сапогах не по ноге сперва топают по раскисшим дорогам и холодным лужам. Прибыв на место, они заступают на пост, не высушив обуви — недосуг, не до того, и так далее, и тому подобное. Сухих и твердых половиц в траншеях им никто не обещал. Месившие грязь на марше фронтовики продолжают стоять все в той же обуви. В промокших и перетянутых ногах ниже колен замедляется кровоток. Ситуацию усугубляют инерция мышц ног ввиду малой подвижности и любые повреждения кожи ступней, мацерация которой в сырой обуви неизбежна. При этом любой дискомфорт в своих двоих воины чаще всего списывали именно на легкое обморожение, — де-нужно просто потерпеть, а там или само пройдет, или отогреемся, к тому же холод скрадывал боль. Увы, нередко к моменту госпитализации хирургам оставалось только браться за ланцет или пилу — «траншейная стопа» перетекала в гангрену. Детство, в котором на промокших ногах расхаживала простуда, осталось в прошлом. Молодые, неделю тому назад совершенно здоровые мужчины становились калеками.

Британский плакат времен Первой мировой, предупреждающий об опасности «траншейной стопы»

Британские военные медики основательно подошли к профилактике «траншейной стопы»: с 39 страдающих ею на 1000 человек в 1915 году заболеваемость снизилась до 11 в 1917-м. В войска начали поставляться толстые шерстяные носки. Томми смазывали ноги мазью из ворвани и борной кислоты, замененной позднее присыпкой[345].

Германская пехота вступила в войну обутой в знаменитые Knobelbecher’ы[346] — кожаные сапоги образца 1866 года с двухшовными голенищами высотой 30–35 см[347]. Набитые в подошвы этих сапог гвозди, а также подкованные каблуки сокращали износ обуви и придавали топоту немецких солдат характерную железную ноту. Сапоги коричневой или черной кожи на старте Первой мировой в 1915 году штатно почернели. Ближе к концу войны же бошам частично пришлось носить и ботинки с обмотками: сказывалась нехватка кожевенного сырья — возможности его главного поставщика до 1914-го, Аргентины, серьезно ограничила блокада.

В армии Дунайской монархии основной разновидностью строевой обуви были ботинки, промаршировавшие на смену сапогам с короткими голенищами. «Вне строя часто даже рядовые солдаты носили легкие ботинки штатского образца (сменной обувью и для работ в пределах казармы служили комбинированные из кожи и брезента облегченные ботинки)», — отмечает военный историк С. В. Прищепа[348]. Кавалеристы продолжали щеголять в сапогах со шпорами, причем нередко даже в окопах[349].

В Османской империи уже первый призыв оказался настолько успешным, что армия была не в состоянии обеспечить всех и каждого пищей, оружием и обмундированием. Каждый мобилизованный должен был иметь при себе запас пищи на 5 дней, а также «подходящую» одежду и обувь. Как следствие, многие турки встали в строй в гражданском платье и сандалиях. В дальнейшем марши босиком были печальной нормой для османских войск. Сапоги на ногах русских солдат, взятых в плен на Кавказском фронте, были предметом жгучей зависти подданных султана. Деревянные подметки, привязанные к ступням, охапки соломы на ногах… На Палестинском фронте целый османский полк вернулся из атаки в вещах убитых британских солдат, тела которых турки раздевали прямо под обстрелом — хотя брать короткие брюки и брезговали. В этом мародерстве нет ничего удивительного: в марте 1918-го турок-дезертир поведал англичанам, что их часть не получала новой одежды и обуви более года[350]. Таким образом, в Русской армии дела с обеспечением войск обувью обстояли отнюдь не худшим из возможных образом.

Повторился ли «сапожный» голод вновь?

В «Песне о великом походе» Сергея Есенина ротный перед боем неспроста завещал жене пару сапог, а пережив бой, решил, что сам износит их. Во время Гражданской войны в России обуви не хватало ни белым, ни красным. Например, весной 1919 года в полках из уральских казаков, помимо некомплекта личного состава, у половины не имелось сапог, а лапти с учетом сырой стужи почти гарантировали простуду. Как следствие, в ответственный момент наступления сил Колчака на востоке России целые части оказывались небоеспособными. Когда в мае несколько полков Сводного Сибирского ударного корпуса Сибирской армии бежали из боя, теряя оружие и обувь, командующий армией Радола Гайда опознавал в безоружных и босых потенциальных дезертиров, и их ждали расстрел или арест. Увязая в снегу в отсыревших, дырявых валенках, лаптях и разваливающихся сапогах, было одинаково худо и наступать, и отступать. «Эта картина не вяжется с данными о многомиллионных поставках союзников Колчаку, в том числе о поставках двух миллионов пар обуви… Если все это и было поставлено во Владивосток, то до фронта в значительной степени так и не дошло», — пишет доктор исторических наук А. В. Ганин[351].

В Красной армии лапти тоже не являлись чем-то из ряда вон — Чрезвычайная комиссия по снабжению войск лаптями работала не впустую. Однако ценой огромных усилий острый дефицит обуви в РККА был снижен еще до конца войны: 1,8 миллиона пар обуви только во втором полугодии 1919-го, еще 5,8 миллиона пар вкупе с миллионом портянок в 1920-м — цифры, говорящие сами за себя[352].

В советские годы производство обуви было поставлено на широкую ногу. Понятно, что в печати история этой отрасли легкой промышленности велась от 1917 года, а успехи первых пятилеток подавались как безоговорочная победа над Англией, Германией и Францией и приближение вплотную к показателям США как по количеству, так и по качеству продукции[353]. О таких случаях, как приглашение в 1930 году американских рабочих в «Грознефть» для оказания помощи в ремонте обуви, для которых вдобавок не подготовили ни жилплощади, ни рабочих мест, не говорилось[354]. Тыловое ополчение в начале 1930-х испытывало те же проблемы с обувью, что и инородцы в Русской императорской армии в 1916 году. Оно было обеспечено обувью только на 30–40 %, десятки тылополченцев не могли выходить на работу или грели пятки у костра, а на 1934 год Военно-хозяйственное управление РККА закладывало 26 тысяч пар обувки[355].

Когда началась Великая Отечественная война, а с обувью и сырьем для ее производства вновь, как и в Первую мировую, возникли колоссальные проблемы, их решением занимался целый ЦНИИ заменителей кожи. Выходом стало использование усовершенствованной кирзы, из которой производились не только сапоги, но и кобуры. В тот же период весьма редко, но все же отмечались вопиющие инциденты, подобные происшествиям в эвакуационном госпитале № 3337 в первой половине 1943 года. Его начальник майор медицинской службы Федотов приказывал спороть с импортных ботинок «весь низ» для пошива новых сапог замполиту эвакогоспиталя капитану Тодорову, затем пустить носилки на выделку обуви ему же и себе, из трех пар кожаных тапочек получались женские туфли… Немудрено, что царившая в эвакогоспитале обстановка была признана «нездоровой»[356].

…Известна приписываемая Николаю II фраза: «Все мерзавцы кругом! Сапог нет, ружей нет — наступать надо, а наступать нельзя!» Император будто бы в сердцах бросил ее в разгар кризиса на фронте в 1915-м. Некоторые историки превратили это высказывание в цитату, не упомянув о первоисточнике[357]: допросе бывшего министра внутренних дел А. Н. Хвостова на заседании Чрезвычайной Следственной Комиссии 18 (31) марта 1917 года. Причем тот не слышал данной реплики из первых уст, якобы припоминая ее в пересказе Григория Распутина заодно с карикатурным контекстом[358]. Впрочем, в годы Великой войны о царствующих особах их подданные рассказывали еще не такое, делясь друг с другом сплетнями и суевериями. К ним от сапог переходит и мой рассказ.