Жестокие игры

Глава 10. Мрак мозга

Я вылизал ее. Она кончила быстро и сильно и, обессиленная, почти осела в мои руки. Я повернул ее к себе попкой и снова всю вылизал. Потом еще разок.

Маришка заводилась моментально, дрожала вся, постанывала тихо и так упоительно, что слушал бы до конца жизни и лизал ее беспрестанно — нежную, как облачко. Изучил все ее самые чувствительные точки и уже мог продлять наслаждение и оргазмы. Долбил языком тугое отверстие, целовал его взасос с языком, так что пигалица вцеплялась в мои волосы и сотрясалась от удовольствия, совершенно не контролируя свое тело.

Да, девочка, да! Ты и думать о другом языке и члене не захочешь! Я

Мой член истекал смазкой, торчал вперед и вибрировал от напряжения, вытянувшись вместе с яйцами, как стрелка компаса на магнитном полюсе. От поясницы до пальцев ног гуляли взбесившие мурашки предвкушения.

Я собирался трахнуть первокурсницу. Прямо здесь. Прямо сейчас. Первый раз. В ее жизни.

Встал, засунул в ее мокрую дырочку три пальца и принялся растягивать вход под себя, массируя гладенькие мышцы, сосал ее губёшки и язычок, прикусывал и зализывал. Подхватил девчонку под коленки, поднял на руки и уже опускал на член…

…но остановился, когда головка просунулась горячей готовой в тугую мякоть.

Возбужденная, мокрая, горячая и дрожащая от предвкушения, готовая для меня — насади на кол и еби всласть. Но…

Блядь! Я не мог сделать пигалицу женщиной в подъезде!

Я опустил ее на пол, ткнулся членом в пульсирующий вход и замер, тяжело дыша.

Лишь одно движение отделяло меня от того, зачем я тут все это устроил.

— Возьми член в руку… — прошептал, склоняясь к ее губам. — Я тоже хочу кончить…

Маринка подняла на меня взгляд и несмело обхватила ствол, робко, медленно, исследующе провела вдоль.

— …Да-да-да! Еще! — шептал, едва задевая губами ее рот. — Делай, как я делал… туда… сюда… сожми его крепче, мелкая…

Двинул бедрами навстречу ее движениям, прикрыв глаза, из-под ресниц наблюдая ее эмоции, так и касаясь краешками губ ее ротика. О-о, как хотел его на свой член! Чтобы посасывала так же нежно, как тот долбанный вибратор, облизывала головку так же чувственно. Она на вкус явно понравится ей больше латекса!..

Блядь!

Моя пушка трещала по венам от нарастающего возбуждения. Я готов был выстрелить убойным зарядом, но ощущение теплой и нежной ладошки — просто нереальный кайф! Накрыл руку Маринки своей и задвигал тверже и грубее, бедрами толкаясь глубже и резче. Так и касался припухших исцелованных губ девчонки, но не давал себе сорваться в поцелуй, хотя хотел кусаться, жрать, глотать ее всю…

Направил головку во влагалище и чуть толкнулся в глубину, входя только напряженной головкой. Зубами заскрипел — так дико хотелось надавить сильнее и продраться глубже. Так глубоко, как смогу. Но краткой амплитудой таранил мокрое лоно, держа себя за узду буквально, чтобы не лишить пигалицу девственности.

Когда она снова задышала сбивчиво и потекла на головку, прошептал в пухлый ротик:

— Тебе нравится? Нравится, скажи мне?!

— Да-а-а… — прошелестела тихо, алая моя.

— Тогда сделай для меня кое-что?

Распахнула глазищи, обрушивая на меня смесь эмоций — от страха, ожидания и протеста до предвкушения. Закусила нижнюю губу, потом провела кончиком язычка по верхней.

О да, мелкая! Я знаю, о чем ты подумала! И натянул бы эти твои губки на свой стояк, но не сейчас… Отказывал себе в этом, а у самого все самое ответственное в этот момент защекотало от невыносимого желания сделать это немедленно. Дать ее верхним губкам пососать головку, потом влупить до самых яиц между нижних. Арррр!

— Хочу сосать твою сиську, когда буду кончать на твою дырочку. — Закусила губёшку, стеснительная моя. — Хочу, чтобы сосок катался у меня во рту… — продолжал грязно совращать девчонку проникновенным тоном, столкнул нас лбами, едва задевая ее губы.

Ритмичные скользящие движения головкой по клитору, между напитанных росой возбуждения складочек, немного в дырочку, ка в омут с головой, до выноса мозга, пота на висках и по позвоночнику от неутоленного напряжения. Я ее трахал, не трахая. Развращал, оставляя невинной. Просто кипел в котле похоти, но был нежен до слез.

Обхватил ее за спину и снова откинул на свою руку, склонился и приник к нежному ореолу ртом. Сжимал между губ твердый камешек соска, облизывал его и прикусывал, чуть царапая краешками зубов, нежно посасывал, втягивая в рот глубже и перекатывая на языке сладкий кружок сливочно-ванильной плоти, как хотел бы, чтобы это делала она с моим членом. Снова лизал и посасывал, дурея от контраста такой нежной кожицы и плотного бугорка на ее вершинке. Прямо как у нее между ножек комочек клитора между персиковой мякоти сахарных складочек.

— Вита-аля-я-а-а… — застонала первокурсница и содрогнулась от первого удара очередного оргазма.

Да, девочка! Наконец-то ты сделала это!

Блядь! Не насадить ее на себя сейчас стоило всех сил. Звук собственного имени ударил в пах и в мозг — она признала меня своим властителем! Она — моя! Моя милая, сладкая, нетронутая еще щелоч… девочка!

Врезался в рот Маринки своим ртом, растерзал ее губёшки жадными укусами, которые тут же зализывал и снова прихватывал зубами, еле сдерживаясь, чтобы не укусить так сильно, как кончал в эти секунды, впервые так сильно, так долго, так сладко. Меня просто протрясло всего с головы до пяток от наслаждения, что показалось, пол подо мной закачался. Придавил Маринку всем телом к стене и набрасывался на ее губки, сосал их и лизал, тараня мокрое влагалище каменным стояком, на переделе воли оттягивая себя от упругой преграды, чтобы не порвать ее.

И от мысли, что сделаю это очень скоро — это просто неизбежно, не изменить, не отменить, не отодвинуть — кончил второй раз.

И хотел еще…

Но я бы уже не сдержался.

Мы стояли и дышали тяжело. Я распластал Маришку по стене, вжимаясь в ее желанное тело, так же жадно лапал за попу и сиськи, тянул на себя бедра, чувствуя, как на член, зажатый между ее ножек, медленно стекает из ее дырочки моя сперма.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Много спермы. Пара полных зарядов, — хватило бы заправить ей полный бак.

Мы целовались, все еще стоя без штанов. Внизу в подъезде хлопала дверь, гудел, поднимаясь и опускаясь, лифт, а мы в закутке между этажами сосались, как подростки, безмолвно, нагнетая новое «хочу тебя немедленно». Маринка жалась ко мне, исследовала тело взмокшими горячими ладошками, ощупывала мышцы на груди, спине, плечах… ягодицах и бедрах. И от этого ее любопытства щемило в груди как-то невыразимо… чуть не до сентиментальных слез.

Сука! Меня просто пёрло от неё, бомбило! Накрывало жадностью до ее прикосновений! Я ловил ее малейшее движение, эмоцию и наслаждался, как вампир, выпивал ее ментально до дня, чтобы вся была во мне: текла в крови, билась пульсом, вибрировала в голосе, продирала ноготками по коже, колола мурашками изнутри и топила сердце в чем-то осязаемом, тяжелом, сладко-горячем, как разогретый мед… и одновременно легким и укутывающим, как одеяло…

Она мне просто душу вынула и собой заменила. Прокачала систему, переустановила драйвера, взломала код и запустила себя в меня как вирус. И не спросила разрешения. Просто как туман, от которого не защититься никакими «нельзя», «не вовремя», «опасно» просочилась, и уже ничего с этим не сделаешь.

Даже просто целоваться с ней и прижиматься к ней так кайфово, что плевать на все вокруг: на оторванные головы, Егора в башке, шершавые подъездные стены, на то, что…

…пацан лет четырнадцати спускался бегом по лестнице, не дождавшись, видимо, лифт, и замер, когда увидел мой голый зад, спущенные до пола штаны и трусики с колготками Маринки на полу.

Щенок успел сделать пару снимков!

— Цыц! — рявкнул на него, закрывая собой пигалицу, спрятавшую лицо на моей груди. Пацан с улюлюканьем понесся дальше, заржал где-то на пару этажей ниже. — Ну все, мой голый зад теперь будет светить в интернете, — усмехнулся, поднимая за подбородок лицо Маринки. — Хорошо, что он видео не снял! — хохотнул, неохотно отпуская девчонку. — Сейчас еще дружков приведёт, — усмехнулся. Я бы привел в своем бурном детстве.

Маришка поспешно подхватила с пола свои трусики, поправила лифчик, пряча от меня свои охренительные сиськи, и собрала в кулак распахнутые половинки платья без единой пуговицы на застежке, явно испытывая жесткий кринж[1]. Только я не понял, из-за пацана или меня?

— Тебя это не беспокоит? — подняла на меня смущённый взгляд.

Из-за меня. О блядь! Я вылизал ее щелочку, а она смущается! Красивая моя!

— Меня беспокоит, что на это может наткнуться Алинка — она типа моя девушка, — ухмыльнулся, слегка затягивая шнурок на поясе джоггеров. — Не люблю женские истери…

Упустил момент, когда к моему лицу припечаталась пиздец какая хлесткая и болючая пощечина.

— Урод! Да чтоб ты… Да пошёл ты! — закричала на меня пигалица, со всей дури ударила снова и с размаху пихнула всем телом, как в стену с разбегу врезалась, откидывая меня со своей дороги неожиданно мощным напором, плюнула в лицо и побежала вниз по лестнице.

Уголок губы саднило, провел по нему пальцем и криво усмехнулся — вот и наша первая кровь, ни хера не кровь девственницы.

— Твою. Мать… — с чувством, с толком, с расстановкой выругался, когда раздался громкий хлопок дверью внизу. — Ну ты и муда-ак!

Урод! Да чтоб ты!..

Меня словно из шкуры вытряхнули и в кипяток сунули. Только вряд ли я оттуда красавцем вынырну. Мой конек-горбунок, оказывается, мразь еще та…

Я спустился вниз, вышел на улицу и закурил. Меня нервно потряхивало, по сердцу словно бичом с протяжкой лупило, от души так, до кроваво-рваных полос. Оглушило от пиздеца, который сейчас случился.

Но бесполезно бороться с самим собой. Я не мог набить морду своему телу, не мог засунуть в игнор часть своего мозга, не мог… Ни хера я не мог, как бы сильно ни хотелось.

Проглотил последнюю каплю никотина, раздавил пяткой окурок и вернулся в подъезд. Нажал на кнопку звонка квартиры Маринки. Снаружи спокоен, а внутри… Живого места не осталось от того, как бичевал себя. А кого еще? Он — тоже я.

Спустя минуту услышал, как открылась дверь, и я накрыл пальцем глазок.

— Кто? — тихо и безжизненно прозвучал голос девчонки.

Она не плакала. И от этого стало вообще невмоготу. Лучше бы у нее была истерика. Перевернулся на полотне двери и ударился в нее затылком.

— Марин…

— Уходи, — перебила тихо и твердо.

— …прости.

Она не хотела слушать меня и слышать. Что я мог? Кричать на весь подъезд? Что во мне живет дебил? Здравствуй, Юрьич, я вернулся — ага.

Кровь свернулась хлопьями, ребра будто капканом перешибло. Дышал через раз, потому что каждый вдох — боль.

А ей каково?

Сейчас я был рад, что не засадил ей весь член. Слабое утешение, но, может, у меня остался хоть призрачный шанс?

— Ну хорошо, Виталий Семенович, сделаете послезавтра МРТ, — подписал бланк Вадим Юрьевич, — но вы сами видели запись гипнотического сеанса — у вас нет тройника. Ваш альтер эго его тоже не чувствует, а, как известно, «помощники» о существовании друг друга знают и конкурируют за «микрофон».

— Но вы сами говорите, что раздвоение личности в психиатрической и психологической науке достаточно новый феномен и к тому же малоизученный. Что если у меня пачка до́ппельге́нгеров? Я иногда смотрю на человека и сомневаюсь, что он существует, — мой голос выцвел в конце фразы, а по позвоночнику потек холодный пот.

Док перестал писать и посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом, вздохнул тяжело, выпрямился в кресле, сложив руки на столе как примерный школьник.

— А в мое существование вы верите, молодой человек?

Вопрос не был праздным или саркастическим. Ему на самом деле нужно было это знать. И мне тоже.

— Верю… — сказал после трехсекундной паузы, а потом явно его перебил — врач открыл рот, чтобы что-то сказать, когда я ломанул психику себе и ему: — Но Егор-то тоже существует. У этого метросексуала, вон, полшкафа брендовой одеждой забито и полстеллажа книгами, к которым я никогда в здравом уме не подойду.

Психиатр закрыл рот и уронил лоб в свою ладонь, посидел так недолго и загрузил мой мозг по полной программе…

…Вышел я от него спустя полтора часа, снова поздно. Привычка встречаться с доком, когда нормальные люди спят, плотно вошла в мою жизнь. Он, кажется, тоже уже привык. Но главное дело он сделал: я больше не чувствовал себя Билли Миллиганом[2], хотя, хоть убей меня, утренний диссонанс ощущений тела, восприятия окружающей действительности и даже для Егора слишком жесткий контроль эмоций до сих пор вызывал мороз по коже.

Мой двойник развивается как отдельная личность и за много лет уже вышел из узкоспециализированных обязанностей заслонять мое основное эго в триггерных ситуациях, но порой у него отсутствует критичность к своим действиям. Увы, добавить его в «черный список» я не мог. Он меня тоже. И этой опции к комплекту мне иногда до зубовного скрежета не хватало.

Егор гиперболизировался, хотя оставался моим «живым щитом», научился в некоторых ситуациях контролировать меня и влиять на поступки и мысли. Я уже вырос и окреп, способен сам справляться с ситуациями, но он почему-то все равно считал меня слабым, неспособным что-то изменить, принять верное решение. Он, защищая, подавлял.

Казалось, однажды мы все решили. Расписали на двоих тело, время, обязанности… Я согласился считать его полноценной личностью, которая иногда меня замещает.

Но я дал маху — позволил двойнику испытать чувства. И они у нас проявлялись к разным девушкам. Я сходил с ума по пигалице. Егор встрял в Верхову.

Мрак мозга просто. Ни хера себе диагноз…

У меня голова лопалась от всего этого.

Я стоял, прислонившись к машине, завернув ногу за ногу, и курил уже третью, а меня раздирало напополам: он рвался в постель к Алинке, я — в окно к первокурснице. Жаль нас нельзя разделить, как половинки мозга. Его выходка в подъезде, когда он, воспользовавшись моей расслабленностью после траха, ввернул про то, что Алинка — «моя» девушка, дико бесила.

Алина — не моя девушка. Его. Да даже и не его — трах еще не повод для знакомства. Но как это объяснить Марине?

Я выпустил его заменить меня в ту ночь убийства, когда он вместо меня трахал Верхову, и он больше не хотел лишиться этих ощущений и эмоций. Я-то понимал его чисто по-пацански. Но это все еще мое тело, и я все еще основная личность.

— Ненадолго.

— Закопайся, придурок.

Я повернулся к машине и понял, что лучше не будить лихо. Вздохнул, порывисто вытащил из кармана сотовый и набрал номер Димона.

В груди жгло.

И все тело горело от того, что я все еще чувствовала его прикосновения. Словно то были не объятия и поцелуи, а тиски и укусы. Я же видела все его чувства! Этот взгляд, полный ревности и тепла, этот голос, от которого мурашки растаптывали кожу до красноты, эта откровенность и напор, которые не оставили шанса оттолкнуть его. А его наслаждение тем, что он делал со мной…

От этого просто кружилась голова, мысли свивались в одну тугую веревку, как в старой стиральной машинке белье, и эта веревка связывала волю сопротивляться. Да я и не хотела. И не собиралась.

Я на несколько минут поверила, что нужна ему по-настоящему, что Верхова — какое-то недоразумение.

Но нет.

В душе скребли кошки. Или даже медведи — у них когти больше и острее. А может, это были вообще оборотни, потому что мысли мою голову забивали самые разные от «вау, у меня был первый секс!» до «какая же он скотина!».

Меня просто оглушило это его «Алина — моя девушка». А я, выходит, подъездная шлюха, которую он хотел. Почему только остановился? Я ведь видела, как у него даже виски взмокли, зубы скрипели и желваки гуляли от того, как ему хотелось опустить меня ниже, проткнуть и трахнуть… ни фига не нежно и ласково.

Его выкручивало от ревности к Антону, как меня выкручивает от ревности в эти самые минуты, стоило только подумать, что он сейчас с Верховой. Я видела, чувствовала, понимала на каком-то глубинном уровне, что Витале было мало того, что он получил со мной.

Застонала и закусила губу. Я ведь так этого хотела. Я какая-то ненормальная — хочу грубости и напора, чтобы наматывал на кулак волосы и держал за шею, чтобы кусал и трахал до иск из глаз…

Потрясла головой.

Странное состояние. Шоковое. Будто контузило. Все эмоции словно за плотиной в огромной резервуаре, который все наполнялся и наполнялся от моих мыслей. Я даже по-настоящему и оскорбиться-то на Грома не могла, ведь он прав: Верхова — его девушка, разве я не знала?

В солнечном сплетении крутилась горечь, ревность и зависть королеве универа, и тут же уже мутило от своих же чувств к Витальке.

Я его все еще любила. Гада этого. Красивого, жестокого и похабного гада. Только эта его жестокая игра со мной уже бесила. Хотел просто трахнуть? Так что ж остановился-то?

Но он вернется и возьмет от меня всё. Просто иначе быть не может. Гром на половине не остановится. Все равно придет и возьмет. И тянуть не станет. Это я тоже знала каким-то шестым чувством.

Закусила губу — надо идти в душ, между ног все липко от его спермы. Но от меня так пахнет им — любимым парнем…

Легла на спину и уставилась в потолок. Глаза жгли сухие слезы, в груди пекло, в голове тайфун, из которого связные мысли уже не выдергивались. Воображение то дорисовывало, как бы у нас было, если бы Виталя не остановился, и тут же подкидывало, как он то же самое делает со «своей девушкой» Верховой.

Я все-таки заскулила, слезы покатились по лицу. Сжала губы, шмыгала носом, чтобы не скатиться в истерику. Встала и пошла в душ.

А когда вернулась в комнату, собрала сумку — не ту, с которой ходила в универ, а побольше, потому что завтрашнюю ночь собиралась провести в комнате в общежитии — до него от ночного клуба гораздо ближе, чем до дома, тем более на такси.

Мне просто необходимо отвлечься от всего, что произошло.

В автосервис, указанный на визитке, оставленной мне телохранителем Верхова, я припёрся в два часа ночи. К семи машину мне пригнали к подъезду и вручили гарантию на год. В половине девятого в коридорах универа я уже лицезрел злую рожу Олега.

— Гром, ты страх потерял?! — перекатывал в горле ярость мажорик.

— А я его имел?.. — задумался на секунду, цокнул языком. — Не помню. — Обнял Алинку за талию и отвел от ее сводного братца: — Значит, твой локдаун[3] отменён? — подмигнул. — Слышал, в «Филине» туса сегодня знатная, почиллимся? — чуть ниже пояса опустил руку и сжал упругую половинку попы, но тут же вернул ладонь обратно.

Девичьи руки окрутили мою талию, карие глаза довольно сверкнули: Алинка кокетничала, прижимаясь бедрами к моим и склонив голову набок. Совершенно искренняя радость видеть меня в глазах, и естественные движения без напыщенного лицемерия. Ей даже на две свои тени, имена которых я постоянно благополучно забывал, было плевать. Сегодня она перед ними не выделывалась, не ставила на мне метки «занято», а просто ластилась кошкой.

Охренеть! Только влюбленной Верховой мне для полного несчастья недоставало…

— Олд сказал, только если я буду держаться рядом с тобой… — лукаво прищурилась старшекурсница, скользя ладошкой по моей груди, сминая тонкую ткань черной рубашки. — Я очень даже не против… — закусила губу, смотря чуть исподлобья.

Я засучил бровь на лоб:

— С чего ко мне такое доверие? — искренне изумился…

Хотя мысли по этому поводу наросли, как грибы после дождя — почти мгновенно и целым семейством, в корне которого лежала только одна догадка — ее папаше нужна инфа. Но какая? И это не объясняло того, что меня назначили нянькой.

Зря я в автосервис попёрся, вроде как дал магнату знать, что делаю добро за бабло. Но, сука, сцепление развалилось, без Димона я бы вообще не дотянул машину дотуда.

Стоило вспомнить каскадера, аж яйца сжались — ночью мне удалось увидеть репетицию трюка, который отрабатывали в районе Кубинки. Зрелище было фееричное и реально смертоносное: с настоящим огоньком и тройным сальто на авто. Мне до сих пор слабо.

Потом Дим поехал таксовать и показал пару фишек при заносе на диких скоростях, и съезд с моста на Кутузовский мне вот ни в одном месте не показался подходящим вариантом для таких манёвров.

И вот на всем этом адреналине, начиная от эпикфейла с Мариной, я спал от силы три часа. И сейчас мне больше всего хотелось, чтобы поскорее начались занятия, снова выдернуть мою пигалицу с пары и объясниться с ней, хотя в душе не чаял, как это сделать.

— Слушай, а за что ты Олега в чс занёс? — вдруг поинтересовалась Верхова.

Я опять не понял. Достал сотовый — реально, так и есть. Теперь ясно, почему мажор кипящей слюной цедит и почему не выносил мозг все это время. Спасибо, конечно, но только я в упор не помнил, чтобы заносил его в черный список.

Нахмурился. Реальность утекала между пальцев. Что бы Юрьич ни говорил, а альтер эго оборзел.

----------------------------------

[1] Кринж — это некая смесь между неловкостью и стыдом.

[2] Уи́льям Стэ́нли Ми́ллиган, известный как Би́лли Ми́ллиган — американский гражданин, один из самых известных людей с диагнозом «множественная личность» (всего 23) в истории психиатрии.

[3] Локдаун — введение жестких ограничений на передвижение, социальные контакты и доступ к общественным местам.