Жестокие игры

Глава 15. К черту свечи, фрукты и вино

Я уже привык бросать машину, где придется, но больше не собирался делать это с Мариной.

Верхова — всё.

Отталкивать Марину бесполезно — я сам не мог ее отпустить, а она начала творить глупости. Назло мне. Я смогу ее защитить, только если каждую минуту буду знать, где она, с кем, что делает. Если она всегда будет рядом.

И я больше не хотел разменивать тело на двоих.

Я знал, что Егор остро среагирует на появление Маришки, но был к этому готов и запинал его в глубины сознания, хотя и не без помощи Юрьича — док заметно ослабил его гипнозом, но мне все равно нужно было постоянно контролировать двойника. Я до сих пор иногда в шоке от того, что мой мозг какой-то частью будто и не мой, и что там завелся этот паразит. Нет, ну каким надо быть мутантом, чтобы кусок мозга был загипнотизирован, а кусок нет?! «Остановите Землю, я сойду» просто…

— Виталь…

Маришка положила мне на плечо ладошку, и я накрыл ее своей, чуть сжал пальчики, чтобы не убрала — было так приятно ее прикосновение.

— М? — повернулся к ней и потерся подбородком о нежную кожу запястья.

— А куда мы едем? Мне в общагу надо…

Я повернулся к ней всем корпусом:

— В общагу?.. — Чёта я ничего не понял.

— Там сумка моя, на занятия завтра… — она закусила губу и покраснела, явно ожидая от меня чего-то типа «зато шляешься по клубам».

— Понял… — на мгновение задумался и спросил: — А есть там что-то нужное прямо сейчас?

— Нет, но… — замялась Маринка.

— Но…

— Ладно, неважно. А куда мы едем? — повернулась к окну напряженно.

— Ко мне, — бросил взгляд в лобовое стекло — Дим уже заезжал во двор, — кстати, приехали.

Пожал руку приятелю и за вытащил Маринку из машины.

Я будто сам не свой из-за внутреннего напряжения. Как бы Вадим Юрьевич ни ослаблял альтер эго, он на секунды выскочил, когда в дверях комнаты охраны показалась Маришка. Едва устоял на месте, чтобы не схватить ее за шею и не выплюнуть в лицо какую-нибудь гадкую тираду.

Все со мной — или во мне? — стало сложнее после того, как я узнал, что пигалица — та самая соседская девчонка. Пашка прав — по-хорошему ее нужно тащить к доку, но, похоже, Марина просто забыла о том роковом случае и понятия не имеет, что с ней тогда делали два ублюдка. И я не мог рассказать ей. А если приведу ее к доку — придется.

Я узнал тех мразей позже, когда отец привел меня в полицейский участок — их фотороботы висели на доске «почета» «Их разыскивает полиция». Два педофила, на счету которых числилось несколько детей, слава богу, живых. Я был самым старшим из их жертв, хотя, наверное, причислить себя к ним не очень-то и мог — меня не изнасиловали в итоге, но задница познала адскую боль грязного вторжения чужой плоти.

Вел Маринку в свой подъезд, крепко держа за руку. До нашего последнего разговора в универе я бы ее уже прижал к стене и зацеловал, а сейчас не знал, смогу ли, рискну ли — не мог предугадать, что сделает мой двойник, когда я потеряю над ним контроль. И не мог позволить, чтобы он все испортил, когда еще ничего и не налажено.

Это просто отвал башки — не знать, что сделает собственное тело в следующую минуту.

Я очень хотел, чтобы Марина стала моей девушкой, была всегда рядом, но не понимал, как это вообще может быть.

Меня переклинило на пигалице еще тогда, но пацаном я опасался своей непредсказуемой реакции на нее, потому что еще не контролировал Егора. Я его боялся. Убийцу, моими детскими руками сумевшего угробить одного из насильников.

Тогда все списали на состояние аффекта. А потом я стал просыпаться не там, где ложился спать, или вдруг приходил в себя с какой-нибудь странной книгой в руках и чашкой крепкого чая, хотя в двенадцать лет меня не интересовала «Техника боя спецназа ГРУ в ограниченном пространстве» и чай я пил слабый — цвета детской мочи, а не чуть ли чифир, и сладкий — почти сироп.

Тогда все списали на лунатизм и принялись лечить от него, тем более что провалы в памяти удобно ложились на этот диагноз. Расстройство личности мне не ставили, в российской классификации болезней оно вообще не упоминается и считается частью шизофрении, которой у меня не диагностировали.

А отцу даже нравился мой интерес к боевым техникам, технологиям спецслужб и разному оружию. Потом я стал замечать, что просыпаюсь утром с болью во всех мышцах, а однажды обнаружил, что хожу на секцию рукопашного боя и делаю успехи.

Тогда случился мой первый нервный срыв. Я боялся себя и, насмотревшись западных фильмов, сам поставил диагноз. Когда со мной случилась истерика после очередного «возвращения» в себя перед картонной мишенью и с набором ножей и кухонных топориков на пеньке — мы тогда отдыхали на даче в Подмосковье — не на шутку испугался уже отец.

Тогда и обратились к доку Юрьичу — лучшему московскому специалисту.

Он подтвердил мою догадку о диссоциативном расстройстве и сказал, что в психиатрии есть одно общее правило: чем раньше начинается расстройство, тем хуже социальный прогноз. А раздвоение личности, если сравнивать его с другими ее «поломками», считается наиболее тяжелым и хроническим — выздоровление не бывает полным, и связано это с тем, что альтер эго могут иметь свои собственные психические нарушения, в том числе и раздвоение личности. И все методики психотерапии сводятся к попыткам интегрировать все «отщепленные» личности в одну — инсайт-ориентированная психодинамическая терапия, которая длится годами, и главным проводником между личностью и альтер эго становится психотерапевт, главный инструмент которого — ювелирное владение гипнозом.

Жаль только, что родители привели меня к доку лишь спустя несколько лет, когда Егор уже набрал силу. Он получил функциональную характеристику «защитник», и все его интересы и прокачка тела полностью соотносились с ней. Двойник обладал очень высоким IQ и идеальным здоровьем.

Это просто за гранью моего понимания: как у одного тела при «переключении» на двойника может исчезнуть гастрит и восстановиться до стопроцентного зрение?! Разве что сломанный зуб не отрастает… наверное… А потом, когда я возвращался, случался откат к привычным настройкам…

Но у этой напасти оказалась и другая сторона, неожиданно приятная — когда я понял, что сам ничего для того не сделал, а черные пояса по единоборствам получил один за другим, я почувствовал превосходство и задрал нос. Я ж Бэтмен! Ко всему, когда док «наладил мост» между двумя моими эго, оказалось, я могу блеснуть эрудицией и куда большими знаниями, чем сокурсники сначала по кадетскому колледжу, а потом и универу. И в армии я чувствовал себя отлично.

Мы с Егором вместе рубились в компьютерные игрушки за разных персов, я мог бросить на него учебу и все равно обладать его знаниями — это было начало интеграции нас двоих в одно целое.

Но вдруг череда событий привела меня в универ и столкнула с Мариной. И снова между мной и альтер эго глубокий разлом и противостояние…

— Виталь… — позвала меня моя беда. — А ты один живешь?

Она уже прошлась по моей трешке, пока я под грохот мыслей переоделся в домашние штаны и принес ей рубашку.

— Прости, вязаных носков нет, — протянул ей свою вещь, — но есть душ и чистое полотенце, — кивнул на ванную.

— Откуда ты… — у меня на полуслове дар речи пропал. То он «Помнишь, как ты стонала мое имя, когда ласкала свою дырочку вибратором?», теперь это…

Парень вздохнул, как поверженный и готовый принять судьбу, и спокойно сообщил:

— Я был в твоей комнате тогда. За шторкой…

У меня ноги подкосились, я рухнула в кресло, благо оно оказалось рядом.

— …хотел выкрасть этот чертов резиновый член, пока тебя нет в комнате, залез в окно, но не успел… — каялся, вгоняя меня в краску с макушки до кончиков ногтей на ногах. — А потом… ну как-то выйти в такой момент и сказать «Привет, я тут»… А потом что было делать? Сказать «давай помогу»? — он все-таки нервно потер лоб и хмыкнул: — Но я хотел. Знала бы ты как…

Я могла представить, особенно после того, что было подъезде…

О. Боже. Мой…

Я закрыла лицо ладошками. И почти сразу почувствовала, что Виталя присел передо мной, взял за запястья и развел руки. Я ниже опустила голову, кусая губы. Мне было дико стыдно, я горела изнутри почти буквально, даже душно стало до проступившего на позвоночнике и бедрах пота.

— Марин… можно, я повторю как тогда, в подъезде? — спросил, словно через силу, словно раздумывал, надо ли ему это вообще.

И от этого мне стало совсем плохо.

— Я… я в душ, — выдавила из себя и встала, оставляя его сидеть на полу...

Моя попытка сгладить ее стыдливую неловкость, конечно, провалилась. Бог знает, что себе сейчас надумает Маринка. Я сам слышал, как паршиво прозвучало это предложение, призванное дать ей понять, насколько она желанна. Как одолжение «ну давай я тебя трахну, правда, не очень-то и хотелось». И это я сказал, а не Егор.

Он затаился, может, просто дрых. Тем более док сказал, что действие гипноза прекратится после его сна.

Пока Марина пряталась от меня в ванной, я нарезал фрукты, достал шоколадку, открыл бутылку вина и даже отыскал пару новых свечек — так и не пригодились, хотя бывало, что надолго отключали электричество. Зажег их и накрыл кофейный столик. Включил фоном какой-то фильм с канала по подписке, тусклый ночник, задернул плотные шторы, подумал и застелил чистое белье на кровати в спальне.

Маринка тянула время — уже сорок минут не выходила, и я понял, что если не вытащу ее, она проведет там всю ночь. Свернётся на коврике клубочком и будет спать, но не выйдет.

Постучался в дверь:

— Марин… выходи.

Вода не лилась, значит, она на самом деле просто сидела там. Думал, упрется, не откроет. Но нет, замочек щелкнул, ручка повернулась, дверь открылась…

…и у меня член вскочил, а голова закружилась от кровяного удара.

Маленькая, с распущенными волосами, умытая от косметики, все еще румяная от стыда, с трепещущими опущенными ресницами, босая, в моей рубашке, тонкая ткань которой не скрывала торчащие соски, не спрятанные под лифчиком…

Я чуть не пал жертвой инсульта от того, насколько девочка нежная, а сливочного цвета рубашка делала ее вкусной. Я сразу вспомнил вкус ее груди и половых губок…

Марина мгновенно лишила меня контроля над собой, и я уже не думал о нем, когда закрыл дверь и шагнул к ней, еще не зная, как отреагирует. Оттолкнет?

Но нет. Она подняла на меня взгляд исподлобья и прикусила нижнюю губу. Я поставил руки по обе стороны от ее головы и смотрел на мелькавшие зубки, оставлявшие на тонкой розовой коже белый след. Закрыл глаза, потому что держался из последних сил, чувствуя, как бьется пульс на кончике головки, и хрипло вмиг севшим голосом, низко завибрировавшим от напряжения, предупредил:

— Останови меня сейчас или не заикайся об этом вообще…

Было трудно дышать, пах стал тяжелым и туго пульсировал, заставляя меня вздрагивать.

— Нет… — услышал, и все внутри словно в пропасть сорвалось — оттолкнула. Открыл глаза. — Не остановлю… — добавила еще тише, смело и робко одновременно, и посмотрела прямо в глаза. У меня словно земля из-под ног поплыла, когда она твердо закончила: — Я хочу… хочу… этого.

К черту свечи, фрукты и вино.

Я подхватил ее под… голую попку?! И понёс в спальню.

Весь низ живота отяжелел, хотелось спустить штаны, под которые я ничего не надел, и сразу вломиться в нее и оттрахать так, чтобы захлебнулась оргазмами, но…

…дома не осталось ни одного презерватива.

Твою! Мать!

Кончить не в нее — это как долго копить на дорогое блюдо, наконец, получить его, облизываться по дороге домой и на пороге уронить его в грязь. Чуть не взвыл от досады.

Черт возьми! Снова недосекс… Я умею сдерживать свои желания и держать в узде свой член, но сейчас, когда мы не в подъезде и она сама отдалась в мои руки, колокола просто переполнись спермой и звенели от напряжения. Из глаз разве что не летели искры. Черт… мне нужно совсем немного, чтобы кончить!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Опустил пигалицу поперек кровати, выпрямился и сполз взглядом с ее лица по шее, соблазнительно округлой с твердыми вершинками груди, прикрытой тонкой тканью, по животу, оголившемуся из-за задравшейся рубашки, между стройных длинных ножек… и запустил ладонь в штаны. Провел по яйцам, словно это принесло бы облегчение, обхватил член и повел вдоль рукой, не выпуская его из штанов. Пресс напрягся, на загривке выступила испарина и поползла между лопаток щекотной каплей. Позвоночник будто завернуло и продолжило в член — он был как кусок трубы под бархатной кожей: толстая и длинная арматура с упругим набалдашником… которым я мог порвать узкую дырочку пигалицы.

Твою. Блять. Мать!

Почему я медлю?!

Кажется, Маришка задавала себе и — взглядом — мне тот же вопрос, потому что нахмурилась и начала сводить вместе бедра, явно теряясь и зажимаясь. Это сработало как спусковой крючок — я дернул штаны вниз и буквально упал на девчонку, впился губами в ее приоткрывшийся рот и трахнул его языком, обсасывая и облизывая губы, язык, зубки…

— Марин, скажи что-нибудь, потому что я… я не выпущу тебя из постели до утра.

— Ты? — вздернула брови удивленно и лукаво. — Гром, я миллион раз представляла себе, как ты трахаешь меня в туалете в универе, в машине, в…

— Стоп! Расскажи, как я делал это.

— Это было… неприлично, — ее щеки вспыхнули.

— Я тебя уже однажды вылизал внутри и снаружи, видел, как ты мастурбировала, и ты все еще стесняешься? — рассыпал не ее горячих от румянца горсть поцелуев. Как она умудрялась сочетать непристойные желания с невинной стыдливостью?! Адская смесь для моей выдержки! — Расскажи! — прорычал, требуя свою дозу похоти.

Она закусила на секунду губу, а потом тихо прошептала:

— Сначала ты… мастурбировал…

Оказывается, шкала оттенков красного ею использована была еще не вся — такую пунцовую краску на ее мордашке я еще не видел! Что ж, пигалица, ты сама просила!

Я перекинул ноги и сжал между ними ее бедра, поднялся над ней, поиграл мышцами пресса, делая волну, заставляя член дергаться, потом обхватил его пальцами и несколько раз размеренными движениями оголил головку, истекавшую смазкой.

— Смотри, как я делал это, когда думал о тебе…

Закрыл глаза, бедра покрылись острыми мурашками дикого возбуждения от того, что она смотрит. Мне даже казалось, этот ее взгляд — такой горячий — обвивает член крепче моей ладони. Дыхание порвалось на короткие вздохи со стоном, я двигал одной рукой быстрее уже только на самой головке — ловил оргазм в кулак на ее кончике, а второй сжал яйца — хотел предотвратить семяизвержение, потому что почти перестал держать контроль над телом.

— Что я делал потом? — прохрипел, открыв глаза — комната едва ли не вертелась, как волчок, в тумане, все казалось нереальным, тело пульсировало на грани срыва в экстаз.

— Потом делала я… — ответила Марина и села, обхватила меня за талию и…

…лизнула зажатую в кулаке головку члена.

Его словно стрелой пронзило, он завибрировал, я просто захлебнулся стоном, аж закашлялся, и это привело меня в чувства. Правда, ненадолго, потому что девчонка продолжала лизать готовое лопнуть навершие. Когда пигалица осторожно накрыла его губами, я не смог перебороть соблазн. Еще рано было делать с ней это, но она сегодня пустилась во все тяжкие и провоцировала так, что…

В общем, я опустил ее ладошки на свои ягодицы и вцепился в ее волосы, заставляя взять член в рот глубже… настолько глубоко, как она смогла. Когда она вцепилась в мою кожу ногтями, дернулся назад и снова вперед, наслаждаясь скольжением ствола по ее языку, не в силах отвести взгляда от пухлых губ, плотно обнимавших его.

— Сама, — проныл в изнеможении и положил руки на ее плечи, позволяя делать со мной что угодно.

Теплая мягкая ладошка обхватила стояк, и когда он снова погрузился в рот Маринки, по телу прошла дрожь. Я выгнулся и поджал ягодицы, закусив губу, чтобы продлить эти мгновения и не залить ее глотку спермой по самое не могу.

— Омм-м… — поймал крик, прикусив кулак, потому что моя неумелая девчонка принялась сосать и облизывать член.

Из глаз сыпались искры от того, а мышцы бедер и пальцы ног, кажется, свело судорогой от попытки сдержаться, хотя яйца уже прилипли к основанию штыря, готовые выстрелить в рот малышки. Когда она вдруг отпустила его и отстранилась, почувствовал себя брошенным и почти разочарованным.

Но лишь на полминуты, пока Маринка не толкнула меня на постель. Перевернулся на спину, и девчонка оседлала мой живот. Теплые губы приникли к моим, и я углубил поцелуй, снова нагло трахнув рот девчонки языком, пока расстегивал пару верхних пуговиц на рубашке. Стянул ее и отбросил на пол.

Маринка осторожно насадилась на головку члена, опустилась чуть дальше… и наткнулась на мой «ограничитель» — я не хотел сейчас порвать ее. Хотел любоваться ею на мне, ее сиськами, замешательством, алыми щеками и мурашками на коже.

Я хотел сам сделать ее женщиной.

Перевернулся вместе с ней, прижал своим телом к постели и бросился в похоть с головой, наплевав на контроль над телом, Егором — над всем. Была только она — пигалица, которая развела бедра, откровенно приглашая меня в себя.

В тело, в душу, в жизнь.

Всех сил стоило не пырнуть ее стояком, вместо этого пополз губами по шее и груди, вдоволь нализался и пососал нежные, как ванильно-персиковое суфле, соски, искусал живот, кончиками зубов цепляя кожу и наблюдая, как девчонка вздрагивает, дрожит, и от укуса, как круги по воде, разбегаются мурашки. Она вцепилась мне в волосы и дернула согнутые колени выше, подаваясь навстречу моему рту, когда я захватил им ее налитую теплую плоть. Она словно подогретые сливки, которые я мог лакать без остановки, и я лизал, крутил кончиком языка вокруг маленького твердого бугорка, посасывал нежно и вонзал язык глубоко, раздвигая лоно и чувствуя, как пульсирует. Так увлекся, что понял, что девчонка кончает, когда прямо на язык потек мёд, а она сама едва не выгнулась мостиком, всхлипывая и дергаясь навстречу моему рту.

Черт… Она такая вкусная, что я упустил момент, когда мог штырнуть ее почти безболезненно…

Вычистил ее языком, как новорожденного котенка мать… а женщиной не сделал.

Подтянул девчонку к себе всю расслабленную, мягкую, податливую и… сонную! Обнял, сел с ней на руках, чувствуя членом упругую нежную плоть, прижавшуюся к нему, обхватил за талию и под голову, как младенца, и принялся целовать, ритмично, с протяжкой, со вкусом двигая бедрами, ласкаясь членом о ее мокрые складочки… пока не брызнул густой струей. Целовал, качал ее и кончал, понимая, что она…

Уснула! Да твою ж мать!

Пигалица не переставала удивлять. Только что кипела, вилась в моих руках, бурно и сладко кончала, а теперь тихо сопела, свернувшись в моих объятиях, прижав к груди кулачки. Несколько раз вздрагивала, и я прижимал ее к себе — черт знает, что ей снилось.

Пролежал с ней так часа полтора — не хотел выпускать из рук, чуть касаясь, поглаживал ее по спине и попке и наслаждался гладкой и все же словно бархатной кожей, каждым изгибом тела и его теплом. Дико хотелось ебаться — вот именно так и никак иначе свое желание я выразить не мог. И курить. Но мог позволить себе только отраву.

Отполз от девчонки осторожно, накрыл одеялом и пошел на балкон проветрить обе охреневшие головы. Вот, блин, обломщица…

Но какая отзывчивая и горячая! Просто идеальная! Огонь, а не девочка!

У нас все странно с ней получалось… пикантно. Дул вторую сигарету и довольно улыбался — мне уже даже нравилось, что я все еще ее не проколол. И, наверное, подожду с этим. Мы и так неплохо справляемся. А предвкушение и отложенное наслаждение только подогревают нас и тянут друг к другу.

Да, пожалуй, я успею еще покрутить Маришку на торчке в свое удовольствие, а пока хватит и языка. Ее на головке члена гулял просто охренительно!

Стоило вспомнить, и эта головка уткнулась в пуп. И майская утренняя прохлада нипочем.

Опустил взгляд с балкона во двор и прищурился — там стояла машина мажорчика. Усмехнулся — пасет, значит. Вернулся в комнату, потушил почти прогоревшие до конца свечи, оделся и вышел из квартиры, тихо захлопнув дверь. Решил сбежать по лестнице, а не спускаться на лифте, чтобы взбодриться окончательно.

Быстрым шагом подошел к машине, дёрнул водительскую дверцу и… поймал Олега — он буквально выпал на улицу. Но тут же с вскриком вскинулся, открывая глаза, а я, не давая ему прийти в себя, схватил за горло, приставил к виску пальцы пистолетом и громко и резко выдал:

— Бах!

Он, кажется, обосрался, потому что я чуть не задохнулся, отпустил его, отошел назад и замахал перед лицом руками, будто отбивался от невидимых чудовищ:

— Ну ты и срань! — заржал.

— Придурок! — высочил из-за руля мажор и набросился на меня. — Убью, на хрен! — заорал.

— И будешь иметь дело со мной! — Не знаю, что на меня нашло, какой-то кураж. Но я ржал, как богатырский конь, блокируя удары Олега. — Херовый ты пастух, если за этим приперся, — вытащил сигарету и ловко закинул в рот, ухмыляясь, но уже не давясь смехом. — Говори — чё надо?

— Да решил тебя в универ подбросить, — прищурился мажор. — Тачки твоей что-то не видно…

— Да? — сделал вид, что не обратил внимания. — Угнали, наверное. Но вряд ли далеко, там бенз на дне был. Ты ж здесь был, не видел, кто такой борзый? — снова хотелось засмеяться, но я лишь щурился от дыма, издеваясь над дебилом.

Надо же придумал — меня караулить! Точно ссыкнул, что с рюкзачком свалю куда-нибудь за кордончик, потому и припер баблишко намного раньше.

— Это ты, Гром, борзый. Только учти: достанешь окончательно или подведешь — похеру мне будет на Игрока, надену на тебя чокер и побежишь сайгаком от охотников, понял?! — ткнул меня пальцем в живот больно, цыркнул сквозь зубы зло плевок мне на кроссовки, развернулся и пошел в машину.

Весь смех как рукой сняло.

И Егор, будто ему фитиль в жопе подожгли, так яростно ломанулся в первый ряд, что просто вырубил меня.