Жестокие игры

Глава 19. Это — конец

— …Док, ну и что мне с этим придурком делать?

Только в кабинете Юрьича я мог позволить себе быть собой и поныть о тяжелой судьбине. Правда, ни разу не ныл.

— Понимаете, Виталий Семёнович, я почему просил вас ко мне почаще заезжать… эта девушка — Марина — не ваш триггер, а его — Егора. Не собирался я так рано, но раз такое дело… покажу вам запись сеанса с вашим доппельге́нгером…

— О нет! Два часа не могу терять! Нет, нет, нет! — замотал я головой, выставив ладони перед собой. — В двух словах — как мне его заткнуть на пару-тройку дней, а? Чтоб гарантированно?

— Ну что вы как маленький, молодой человек?! — всплеснул руками док и схватил мою медкарту. Но тут же с хлопком бросил ее на стол и встал. — Вы ведете себя… как дитя! С вами просто невозможно работать!

— Вадим Юрьич, золотой вы мой человек! Да я к вам на сутки лягу, и делайте что хотите, хоть опыты ставьте, но не сейчас! Очень прошу — просто усыпите его в моей башке, что ли, крысиного яду ему насыпьте, только чтобы он мне свидание с Мариной не испортил! Ну, хотите, я на колени встану? А?

Я и ответа не ждал, рухнул на колени, попер на дока галопом, молитвенно сложив руки и протирая штанами пол.

Док выскочил из-за стола и ринулся от меня с другой стороны. Я чесал за ним бодро и бил поклоны, умоляя сделать хоть что-нибудь, лишь бы этот чертов двойник при виде Маришки не вышиб меня из тела — мне и нескольких часов хватило, как жив остался еще?!

— Виталий Семёнович! — взревел психиатр. — Я сейчас вызову санитаров!

— И оставите девушку без сладкого? Вы не сможете так поступить с ней! — паясничал я.

От того, что я собирался сказать пигалице, меня плющило и таращило как зайца по весне. И этот дурной адреналин просто из ушей лился, а я загонял дока по кабинету, пока он не упал на диван, тяжело дыша. Я подполз к нему, окончательно прощаясь со штанами, и сложил брови домиком, а потом ткнулся лбом в худые колени этого святого человека.

— До-о-ок…

— Если б я не был совершенно уверен, что вы, Виталий Семёнович, психически адекватны, я бы вас точно в палату для буйных запер, — вздохнул он. — Вы как будто не понимаете, что любое вмешательство в деятельность мозга — это всегда риск! Вы мне предлагаете заблокировать часть вас самого! Последствия могут быть плачевными!

— Вы ювелир, док, я вам верю. Режьте, — я вылупил глаза, давая понять, что готов к глубокому гипнозу.

— Да вернитесь же вы за стол, о господи! — вскочил Юрьич и просеменил столу. Я послушно оказался на стуле напротив, сам ища взглядом его волшебную штучку, при взгляде на которую я уже, по-моему, рефлекторно впадал в транс…

Третья лента началась с того, что меня с нее выдернул Павел Владимирович:

— Марина, мне срочно нужна ваша помощь. Необходимо прямо сейчас зайти в директум, я скинул туда вам все необходимое, чтобы сделать бронь лучшего свободного номера в Президент Плаза для моего коллеги из Канады. Пожалуйста, сообщите мне, как только все уладите, — профессор уже повернулся, чтобы уйти, а я схватилась за ручку двери аудитории, но препод вдруг остановился и как-то странно улыбнулся: — Я рад, что вы сбросили балласт.

И он больше, не задерживаясь, быстрым шагом направился прочь. Я только глазами похлопала, не понимая, о чем речь? Хотя догадка все же мелькнула: ведь это перед его лекцией случилась вся эта утренняя история с Антошкой. Наверное, балласт — это он. И именно о нем проф предупреждал меня, когда говорил, что «он не тот, кто вам нужен» и что-то про ошибку молодости.

Хотя эта ошибка едва не случилась. Если бы не Павел тогда, в клубе, моя глупость стоила бы мне девственности. И если бы только этого… Я бы уже больше не смогла смотреть на Виталю как прежде. Я бы просто больше не посмела. Ведь не шлюха я какая-то спать с одним, а встречаться с другим.

Меня даже как ошпарило от понимания, как близка я была к… ошибке молодости.

— Марин, — услышала до мурашек по сердцу глубокий голос с интимной хрипотцой. А в следующий миг меня прижало к стене сильное жаркое тело, под волосами мгновенно выступила испарина, а внизу живота закрутилась центрифуга, выжимавшая меня в собственные трусы. Я только рот открыла, еще не зная, что сказать, как его тут же заполнил наглый язык, пошло облизавший мой. — Марин… — в самую душу просочился едва слышный шёпот, — нам надо поговорить. Сейчас.

Я замотала головой — сейчас у меня Президент Плаза, какие разговоры? Но стоило встретить открытый взгляд Грома, мне захотелось только одного.

— Виталя? — спросила, хотя знала, что это он — тот, другой, совсем… другой.

— Я… это я… — и словно хотел доказать, снова поцеловал, да так, что у меня трусики намокли. — К черту лекции, я все устрою, пойдем отсюда…

Он схватил меня за руку и потащил к лестнице, но я уперлась:

— Постой! Мне надо срочно кое-что сделать.

— Забрать сумку? — спросил, показывая на дверь аудитории. И, не дождавшись моего ответа, открыл ее, вошел и без всяких там «здрасти» и «можно ли» громко спросил: — Где Хорошиловой вещи?.. Эти? — а через полминуты вышел, повесив рюкзак себе на плечо, и снова схватил меня за руку. — Все, идем!

— Да нет! — я выдернула руку. — Мне надо срочно заказать номер ученому из Канады!

— Где?

— У меня в кабинете… — сказала и… дыхание сорвалось вместе с голосом от его взгляда, изменившегося мгновенно, потемневшего, как небо перед грозой.

Он подошел вплотную и взял мое лицо в ладони, приблизил свое лоб ко лбу и тихо спросил, часто и тяжело дыша:

— У тебя… в кабинете?

— Да… — прошептала одними губами, уже точно зная, что будет дальше.

— Окей, гугл, где наш кабинет?

Я сглотнула, опустив взгляд на его губы, высвободилась из рук Витали и пошла по коридору к своей каморке. Хотя теперь она выглядела пусть и офисно, но уютно. Виталя шел за мной, и я чувствовала себя странно. С одной стороны — охраняемой, в полной безопасности, с другой — адреналин так и вливался в кровь литрами от понимания, что все разговоры будут после… секса.

И я, шальным делом, подумала, не сказать ли Грому, что у меня еще и комната в общежитии есть, но решила, что это будет уже откровенное предложение с моей стороны. А хотелось быть завоеванной и… трахнутой.

— Ну… вот… — смутилась я, переступив порог своей рабочей обители.

И взгляд на Виталю поднять уже было выше моих сил. Я кусала губы и краснела, как мак, пока он запирал дверь.

— Так кому надо номер заказать? — спросил тихо, снова подойдя ко мне вплотную, так что жар наших тел слился в одну ауру.

Я выскользнула из ловушки и подошла к столу, на котором одиноко стоял ноутбук. Открыла его, нажала на кнопку старта и застыла, не зная, что говорить, делать, куда смотреть. Виталя подошел сзади, уперся руками в столешницу, прижимаясь ко мне бедрами, давая почувствовать твердость его прямых, как дубинка в штанах, намерений. Я чуть не захлебнулась воздухом, когда бывший сосед прихватил губами кожу на шее.

Ноутбук загрузился, и я нажала иконку директрума — внутренней программы универа. Там светилось непрочитанное послание, поспешно ткнула на него и развернула файл с данными гостя.

— Окей, гугл, — снова тихо сказал Виталя, вжимаясь в меня пахом и делая пошлые движения бедрами, — и в какой гостинице нужен номер? — его голос стал ниже и обрывочнее, парень дышал глубоко, будто из последних сил держал себя в руках.

Я тоже. Хотелось развернуться к нему лицом, впиться в губы, распахнуться навстречу — и будь что будет. Раз и навсегда.

Но я стояла и не шевелилась, потянулась к сотовому, набрала номер ресепшна отеля и сорвавшимся голосом произнесла:

— Добрый день. Я пом… — Виталя вдруг отодвинулся, выпуская меня из плена рук, и я от неожиданности запнулась на полуслове, — я работаю в МГУ… — заговорила и снова замолчала, ошалевшая от того, что горячие ладони парня осторожно спускали с меня капроновые колготки вместе с трусиками. Зажмурилась, когда сильные пальцы впились в кожу на попе и чуть развели ее половинки, а мокрый твердый язык скользнул по неприлично влажной плоти между моих ног. — Ммм… могу я забронировать номер для…

Как мне удалось вымолвить имя канадца — я сама не поняла. Виталя такое творил своим языком и губами, что я, кажется, только мычала и вообще не сопротивлялась, когда платье поползло по спине выше, перекинулось через голову и съехало с рук. Я, словно змейка, скинувшая кожу, почувствовала себя беззащитной, оголенной до самых нервов. Каждое прикосновение наглого парня вызывало лишь сдавленный всхлип или стон, и решилась повернуться, чтобы увидеть в его глазах — что сейчас чувствует он?

И это было последнее, что я сделала сама. Потому что после этого попала в руки искусителя, который набросился на мои губы, смешивая запах моего возбуждения с нашим дыханием. Мы целовались, как сумасшедшие, кусались, рычали и притягивали к себе друг друга, я вцепилась в жесткие, но шелковистые волосы, прижимая к себе голову бывшего соседа, пока его большой язык трахал мой рот.

Совершенно невозможно было понять, когда Виталя успел раздеться, но мы уже стояли кожа к коже, между нашими телами искрило статическое электричество, мы оба вздрагивали и еще крепче жались друг к другу.

— Все, Мариш… это конец… — прошептал в губы, когда мы прервали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха.

— Что? — глупо переспросила, потому что не поняла и не хотела сейчас ничего понимать.

— Я уже зажигал свечи, накрывал поляну шоколадом и цветами, так что у меня есть оправдание...

— Для чего? — я тупила, пока он разводил мои ноги, усадив на стол, и лаская головкой члена мокрую плоть.

— Для этого! — рыкнул Виталя и…

…одним яростным рывком, вцепившись в бедра пальцами, рванул меня на себя и сам дернулся навстречу.

Я вскрикнула от полоснувшей внутри влагалища боли, сердце забилось часто-часто, а на глаза выступили слезы. Судорожно сглотнула и с всхлипом вдохнула.

— Посмотри на меня, — услышала непривычно нежные интонации в голосе Витали. — Посмотри на меня, Марин… — Подняла на него взгляд. — Ты моя… — ласково коснулся моих губ и провел по ним своими, продолжая шептать так проникновенно, что я сжала его внутри себя и потянулась к нему всем телом снова, чтобы обнял, чтобы… продолжил. — Слышишь? Ты — моя девочка… Я люблю тебя… — выдохнул мне в рот и запеленал руками, начиная двигать бедрами.

И я совсем не почувствовала, как она поднял меня на руки и, целуя, насаживал на себя все глубже и быстрее. Я держалась за его шею и обнимала торс ногами, пока комната не крутанулась, и я не оказалась под мощным телом на старом диванчике, закинутом пледом, чтобы скрыть его драную обивку…

Не знаю, кого трясло больше: ее — от того, что я сделал ее женщиной, или меня… от того, что сделал ее женщиной. Это первая в моей жизни девственница и последняя в моей жизни женщина. Мне не нужен никто, кроме этой пигалицы, чьи малиновые трусики я не забуду никогда. Они, как красная тряпка для быка, спустили во мне с тормозов что-то животное, а потому естественное, правильное, настоящее, и я стремительно скатился в наши с Маришкой странные и сложные отношения.

И выкарабкиваться из них не собирался.

Я научился принимать все, что со мной происходит, пусть и не сразу. Но когда в башке сидит другой, этому быстро учишься и ничему не удивляешься, ни с чем не споришь — это бесполезно.

Это — конец.

Моим сомнениям конец. Я и так долго загонялся из-за этих чувств к Маринке.

— Я тебя люблю… — шептал не первый и даже уже не десятый раз, занимаясь этой самой любовью с пигалицей, наслаждаясь головокружительной теснотой девственного влагалища.

— И я тебя люблю… давно… с самого детства… — прошептала, распахнув словно пьяные глаза, и я зарылся в ее волосы лицом, оттягивая бедра от девчонки, кончившей уже четыре раза. Моя горячая отзывчивая девочка. Она еще не научилась оттягивать оргазмы и наслаждалась серийными вспышками, пока короткими, но крышесносными.

Я еле сдерживался, чтобы не кончить каждый раз вместе с ней, потому что так сладко и кайфово мне еще никогда не было. Но меня уже подколачивало от подкатывавшего оргазма, который разливался от груди медленной еще пока сдерживаемой лавиной к животу.

Перевернулся, усадив девочку сверху, любуясь испариной на ее коже, лохматыми влажными от пота волосами, распахнувшимися глазищами, зацелованными губами. Думал, застесняется, прикроется, но нет.

Маришка задвигалась, сжимая меня узким влагалищем очень плотно. Я прижал ее живот к своему, разрешая двигать только бедрами. Лямка лифчика слетела с ее плеча, одна сиська оголилась и дерзко подпрыгивала у меня перед глазами. Я поймал губами ровненький сосок и втянул его в рот с ореолом — на языке словно сливочное суфле с персиком, невероятная нежность! Маринка задвигалась медленнее, запрокинув голову и скинув движением плеча вторую лямку. Прогнулась, подставляя вторую грудь под ласку, и неглубоко покачивалась на члене, растирая головку входом в свою мокрую дырочку круговыми движениями.

Моя грязная невинная девчонка… Мир перед глазами вертелся в дикой карусели в такт ее попке, я словно пережрал виски, каждое ее движение заставляло стонать и впиваться в ее нежную плоть сильнее. Я лизал ее соски, сосал, будто цеплялся за реальность губами и боялся выпустить ее, чтобы не опрокинуться, не сорваться в дикий экстаз или даже оргазмическую кому.

Блядь, я так сильно никогда еще не хотел.

Не сразу даже почувствовал, как крепко она сжала член мышцами и застонала прерывисто, насаживаясь на навершие быстрыми короткими неглубокими ударами. Она снова была близка к пику наслаждения.

В яйцах словно натягивался курок, стало невыносимо приятно от предвкушения, я выгнулся, закусив губу, чувствуя, как меня сотрясает крупная неконтролируемая дрожь

Схватился за талию Маришки, чтобы отстранить ее от себя и кончить ей на живот… но девчонка вдруг засопротивлялась, вырвавшись из моих рук, и насадилась со всей дури раз, второй, и снова, и вжалась в меня, всхлипывая и так стянув член мышцами, кончая и сотрясаясь от волн удовольствия, что я… влупил ей по самое не могу и почувствовал, как будто лопнула леска и выстрелила под мой вскрик первая струя все то, что накопили яйца, прямо в цель.

Твою мать… Мы не предохранялись. Но убей меня, я бы не смог остановиться, тело само вжималось в девчонку и расстреливало ее изнутри, дергая меня судорожно, как марионетку, за член. А моя девочка пульсировала на нем, массируя, растянутая им, и смотрела мне в глаза своими распахнутыми.

Этого не должно было случиться.

Блядь…

Чувствовал себя, как должна бы чувствовать она, понимал, что все это было очень опрометчиво, что перемкнуло меня, не нужно было это все делать здесь. Во рту мгновенно пересохло от мысли, что она может забеременеть.

Твою мать!

Ее нужно было отправить в ванную, но где ее здесь возьмешь? Я дышал, как загнанный зверь, и понимал, что ни черта не могу сделать, и член все еще стоял колом, будто и не кончил я только что так, что даже кишки скрутило в узел.

— Черт… — выругался и сильнее подмял девчонку под себя, — Марин… прости… — покрывал лицо поцелуями. — Этого не должно было случиться… Но я уже не остановлюсь.

Я ткнулся лбом в ее плечо и двинул бедрами, медленно и неохотно вытягивая из нее член… и резким ударом вернул его обратно. Девчонка застонала. Я повторил движение, потом еще раз… Диван, оказывается, скрипел.

Закинул ножки девчонки себе на поясницу и долбился жадно в мокрую дырочку. Марина застонала, выгнувшись, я схватил губами торчащий твердый сосок и снова ударил в матку членом…

И вдруг в дверь требовательно застучали.

— Гром, ты спятил?! — шипела на меня сквозь зубы Оксанка. — А если бы это шла не я?! Да ты бы слышал, как этот скрип на весь коридор с вашими стонами разносился! Совсем одурели? Оба! — она приподнялась на цыпочки и гневно заглянула за мое плечо на Маришку, которую я заслонял собой, давая ей возможность привести себя хоть в какой-то порядок. — Хоть бы в общагу тогда ушли! Быстро привели тут все в порядок! И кабинет проветрите — дышать нечем! — Оксанка стукнула меня в грудь кулаком: — Зайдешь ко мне, герой-любовничек, тебе там прислали кое-что.

Она еще раз гневно взглянула на меня, цокнула языком и закатила глаза в ответ на мою довольную широкую улыбку, и я уже знал, что мама Сан не сердится на самом деле, а просто боится за Маринку.

И да, она подтвердила это, уже уходя, развернувшись на каблучках и выставив указательный палец:

— Черт с тобой, Гром, ей тут еще пять лет учиться и работать, ну что ты за человек?! — всплеснула руками и отвернулась, чтобы уйти.

— Прости, мама Сан, берега попутал. Еще пару раз повторится, и все.

Она аж задохнулась, развернулась с открытым ртом и вытаращенными глазами, и что сказать не нашлась. Хотя нет, нашлась:

— Ты тортиком не отделаешься! Придешь на ужин с Мариной, иначе на порог не пущу, понял?!

— Понял!

Я улыбался, как идиот. Довольный влюбленный идиот, сделавший девочку женщиной. Любил ее сейчас еще больше, скулить готов был у ее ножек, от одного ее скомканного взгляда плыл, как масло на жаре.

У нас и наступила жара. Период животной страсти, когда ничего больше не хочется и ни о чем не думаешь, кроме как целоваться, тискать нежное тело любимой и трахать ее везде и всюду и всяко разно. Да меня от ее оргазмов больше чем от своих пёрло! Как-то даже мачо себя почувствовал.

Запер снова дверь и повернулся к своей пигалице. Она пальцами разбирала взлохмаченные волосы на пряди, приглаживала их и чуть подкручивала. Смущенная, глаза на меня не поднимала, и щеки горели так, что жарко стало и правда нечем дышать.

Обнял ее и голову к своему плечу прижал, баюкал как малышку, и хотел совсем не песенку ей спеть на ночь и не слова утешения сказать, а совсем другое:

— Сейчас я быстренько сгоняю по делу, потом поедем ко мне.

Оторвал ее от себя, лицо ладонями взял и в глаза смотрел. Она ресницы опустила, спрятала взгляд и губу закусила. Такая смешная в этом смущении, будто только что не насаживалась на мой член и не подставляла ласкать свои сиськи. И такая трогательная, потому что ей сейчас от этого стыдно. Любимая. Моя.

— Ты такая классная!.. — выдохну ей в губы и поцеловал так нежно и долго, как только дыхания хватило.

Было такое безмерно приятное чувство, что своим телом окружил ее, что она теперь моя сердцевина, а я — ее непробиваемая броня, окружившая хрупкий стебелек. До слез трепетно внутри, будто что-то сквозь пласты всего накопленного пробилось, к свету потянулось и теперь распускалось.

Наверное, это весна. Моя личная. Потому что хотелось бежать плевать куда-то и орать во всю глотку песни, смеяться и осыпать эту мелочь в моих руках лепестками яблонь и цветами сирени.

— Маринка… — обнял ее крепко-крепко снова, ткнувшись подбородком в макушку. — А давай поженимся?

Хорошо, что у нас обоих зазвонили телефоны, а то бы я ответила Витале «да». Он выпустил меня из рук, но продолжал касаться, разговаривая отрывистыми фразами, нахмурившись, серьезно, поправлял мои волосы, водил кончиками пальцев по руке от запястья до локтя, пока я пыталась что-то вразумительное отвечать бабушке. Она собиралась на днях вернуться с дачи.

— …будем генеральную уборку делать, так что планов на выходные не строй! — закончила бабуля, и я пробубнила ей в ответ горькое «ладно».

Виталя уже закончил к этому моменту свою беседу и смотрел на меня, не отрываясь. Я еще прижимала трубку к уху, хотя уже вызов завершился, потому что нужно было тогда что-то отвечать.

А сейчас я уже боялась сказать «да». Потому что тот — другой, не Виталя, но все же он — сильно меня напугал. И сказать «да» одному значило получить в комплекте и второго.

Но бывший сосед не дал мне долго держать телефон у уха, забрал его и положил на стол. Повернул меня к себе, поднял подбородок и серьезно посмотрел в глаза:

— Я не шучу, — покачала головой, продолжая держать взглядом. — И я не спрашиваю. Мы поженимся. И если ты там что себе надумаешь, то знай — я не боюсь стать отцом...

Я вздрогнула, глаза сами собой расширились.

— …Я тебе спермы полный бак закачал, — придавил сверху беспардонно, и у меня ноги подкосились.

Не то чтобы не мечтала о ребенке — я всегда хотела его только от Витали, но вот прямо сейчас это выбило почву из-под ног. Сразу представила, как прихожу к маме и говорю: «мМама, я беременна». Мне даже про замуж-то сказать дико неудобно и страшно, это ж родители сразу будут знать, что мы с Виталей… Ой-ёй! Я не готова!

Но картинки, как Виталя подкидывает мальчишку, сунувшего кулачок в рот, а потом они вдвоем на карусели, а потом Виталя сидит на полу и читает сыну сказку, а потом…

Все здорово и так натурально, будто это реальные воспоминания, а не фантазия, но…

…тот… другой…

Я подняла на бывшего соседа затравленный взгляд. Виталя вздохнул тяжело, обхватил ладонью меня за шею и притянул к себе. Чмокнул в лоб и сказал, будто знал, о чем я подумала:

— А вот об этом я и пригнал поговорить. Дождись меня тут, не вздумай убегать! — это уже он потребовал, глядя мне в глаза, и решительно вышел из кабинета.

Да куда я сбегу?