Жестокие игры

Глава 23. Любовь до гроба? Это я устрою...

Я следил за Олегом гораздо больше, чем за камерами, изображение с которых постоянно сбивалось, рябило и резалось широкими черными полосами — Крош творил чудеса. Но мне нужно было отвлечь Тарасова от этих причуд навороченной техники, пока хакер из бюро перекачивает инфу с сервака, которым был одни из четырех компьютеров. Судя по тому, как он то и дело начинал сильнее гудеть, это был Алинкин комп.

— Алин, — я набирал сообщение «мишени» просто так, потому что вместо Маришки с чокером уходил от охотников Батон — паркурщик и экстремал Борька, третий из трех «индейцев», однажды выскочивших перед нами с Мариной в темном парке. — Ты действительно вышла замуж за этого заморыша? — ухмыльнулся и окинул мажора презрительным взглядом, нарочно выводя его на эмоции.

— Черт… — игнорируя мои поддёвки, наморщилась она.

— Что? — сразу среагировал мажор и оперся руками на стол с ней рядом, смотря в ее монитор.

— Сообщение не принято, — ответила девушка, клацая по клавише.

Олег напрягся, перевел взгляд на меня, экран над его головой и снова на монитор.

— Алина, — позвал я ее, — что тебе сделала Марина? Это же я тебе наобещал всего, я тебя обманул. Хочешь сделать ей больно — надень на меня чокер и убей. Слышишь?

Я отодвинул кресло от стола, но еще не вставал, пока просто давал понять, что все — Игра окончена. Марина уже должна быть в безопасности, а непринятое охотниками сообщение означало, что они больше не могут сделать этого. В наручниках с руками за спиной. И значит, группа захвата будет тут с минуты на минуту.

— Давай, Алина, это будет по-честному. Я встал, разведя приподнятые с открытыми ладонями руки, сделал шаг к девушке.

— Сядь на место, урод! — заорал Олег.

— Расцарапай мне лицо, закати истерику, Алин. Не делай вид, что меня нет здесь.

Я держал мажора в поле зрения краем глаза, но делал вид, что все внимание на девушку. Мне нужно пробить зону глухого отчуждения, хотя бы вытянуть ее если не на свою сторону, то на нейтральную.

— Я сказал — сядь на место, придурок! — Тарасов орал, но… отступал.

Он вообще не чувствовал себя здесь уверенно. Да и Алина, пока я наблюдал за ней исподтишка, слишком концентрировалась на Игре для той, кому это не впервой.

— На что ты рассчитываешь, Алин? — нас разделяло еще три шага, она, наконец, подняла на меня взгляд.

Пустой, глухой и ничего не выражающий.

Она абсолютно закрыта для меня. Я мог горстями кидать гранаты в эту стену — не дрогнула бы. Стало на секунду не по себе от того, что я стал причиной этому. Я помнил, как она искренне умеет смеяться и радовать простым вещам, как она обнимала куклу — по ошибке попавший к ней подарок открыл трепетную маленькую девочку в этой холодной стерве.

Она не такая. Ее такой сделали двое мужчин: отец и сводный брат. Не знаю, какая у Олега мать, что Верхов женился на ней — наверняка хорошая женщина, а вот каким был папаша Тарасова, что его волчьи гены перебили все путное?

— Я виноват, Алин, — понизил голос, добавил вины, проникновенности. — Но зачем замуж за него? — дернул подбородком в сторону мажора. — Он же пустое место. Он заказал твоего отца за бешеные бабки. Сто пятьдесят миллионов, Алин. Ни одно убийство не стоит столько, поверь, уж я-то знаю. Если он мог достать сто пятьдесят миллионов, зачем ему было убивать твоего отца ради наследства, а, Алин? Подумай. Олег ни на что не способен — вот почему. Он развалит бизнес твоего отца в считанные месяцы. А тебя упрячет в наркопсихушку…

Опустившая голову Алина будто съежилась — я нащупал слабину в броне.

— …Он же садист, Алин, я видел в той вип-комнате шкаф с сотней-другой игрушек…

Она посмотрела на меня, ее глаза налились слезами, но она плотно сжала губы, чтобы не дрожали. Мне, может быть, показалось, что она побледнела, потому что синева от света экрана на ее лице стала ярче. Сделала ее кожу мертвенно-синюшной.

— …Они оба будут тебя трахать, Алин… — тихо, но уверенно добил ее. — Посмотри на него, даже сейчас он боится меня. Он надел чокер на мою девочку, — намеренно взывал к ревности, чтобы оживить Алину, хоть как-то, — и убивает ее твоими руками. Он всегда убивает чужими руками, так ведь? Он знал, что я не выиграю в этой Игре, и удвоил ставку. Чтобы уничтожить и меня. Но посмотри на него, Алин, он все равно не чувствует себя хозяином. Кто такой Игрок, Олег? — резко вскинул голову и не дал ответить и до конца скривиться наглой ухмылке, заорал во всю глотку: — Кто такой Игрок?!

Я бросился на него, схватил за грудки и хотел прижать к драпированной стене, но… мы вывалились в коридор, спрятанный за этой тканью. Я оказался лежащим на мажоре, его противная рожа была прямо перед моим лицом. Ухмылка растеклась по его влажным губам, а в следующее мгновение на мою задницу легли его руки, прижали к нему, а в пах толкнулись его бедра:

— А я бы занялся с тобой любовью, милый, — и он прижался к моему рту губами.

Меня словно откинуло нечеловеческой силой и припечатало в стену — Егор. Бешеный, ослеплённый яростью, машина-убийца.

Я не мог пробиться к собственному телу, взять его под контроль — этот кретин Тарасов так не вовремя надавил на триггер. Я только видел, как взлетел в воздух мажор, врезался в стену, как округляются его глаза. И голос Егора, который не узнал даже я:

— Я сказал тебе, гнида, не тр-рогать его! — рык, в котором мало от человеческого, прокатился под кожей, вздыбливая ее, по позвоночнику, словно вытягивая его в струну, по мозгу и вырвался изо рта рокотом, не предвещавшим ничего хорошего.

Олег сжался весь, выставил руку, закрывая локтем лицо, но это ему не помогло. От удара, который обрушился на него, он просто сполз по стене и замер. Я изо всех сил рванул сам из себя, из собственной шкуры, наружу, взять под контроль. Я не узнавал Егора, всегда был сильнее его, в любой момент мог вернуть себя обратно, а сейчас…

Словно выпал откуда-то, рухнул на колени на пол. Меня тошнило, все тело внутри болело, словно кости ломались и срастались в новый, какой-то чужой скелет, мышцы словно перекраивало, в голову ударила горячая волна.

Я стиснул зубы, дыша тяжело, стоя на карачках, и пытался хотя бы выжить. Было так плохо, зрение не фокусировалось, дышалось будто через вату, я оглох.

Но постепенно органы чувств пришли в норму, я уже чувствовал конечности и смог сесть на задницу. Дотянулся до шеи мажора, приложил два пальца — жив.

Встал, испытывая равновесие, впервые ощущая себя так странно. Сделал неуверенный шаг, второй… тело было полностью послушно.

Вернулся в комнату с компьютерами, подошел к Алине, смотревшей на экран и кусавшей губы. Она думала о чем-то, словно на что-то решалась.

— Ты же по-настоящему ее любишь, да, Виталь? — спросила, когда я встал у нее за спиной и уже поднял ладони чтобы положить ей на плечи и развернуть девушку к себе.

— Люблю, — ответил и отпустил руки.

— И у нас не было ни одного шанса?

Я вспомнил, что наши отцы мечтали поженить своих детей. Если бы мы росли вместе, кто знает, что бы было теперь.

— Я не знаю.

Она хмыкнула:

— Значит, у вас любовь до гроба…

Она так и не поворачивалась, но голос ее выцвет и заморозил. Она снова уходила за стену отчуждения.

— Остановись, Алина! Остановись! Ради тебя самой прошу! — заорал, разворачивая ее к себе лицом, так орал, что хрустели челюсти. Только в мертвых глазах девчонки уже был арктический холод, вечная мерзлота. — Прости меня, Алина, пожалуйста, прости. Дай мне что-то сделать для тебя…

— Ты все уже сделал.

И она решительно нажала клавишу «Delete».

Я ведь не знал точно, что моя пигалица в безопасности. Вдруг что-то пошло не так? Если чокер все еще был на Маришке? Если она все еще бежала от охотников? Если я ошибся в расчетах и сигналах, и сбой компьютеров ничего не значил?

Мне будто ударили под дых.

Я смотрел в глаза Алины, а она в мои. Просто стояла и смотрела. Я видел: то, что она сделала, удовлетворения ей не принесло. Прикрыл веки на пару секунд, убеждая себя в том, что с Маришкой все в порядке, и не смог сказать равнодушно:

— Ты не ее убила. Ты себя убила, Алина… Прости. — Девушка стояла спокойно, будто все уже свершилось, но я свою работу еще не закончил: — Ты арестована в покушении на убийство Хорошиловой Марины и подозреваешься в соучастии в серийных убийствах. Я теперь ничего не могу для тебя сделать. И как смотреть в глаза твоему отцу — понятия не имею…

Она встрепенулась. На глаза мгновенно навернулась крупные слезы, губы затряслись, а первый всхлип вышел жалким, отчаянным, безысходным…

Стена рухнула за одно мгновение.

И я понял, что совершил роковую ошибку — я должен был сразу же сказать ей, что ее отец жив. Алина не Маринку убивала, она намеренно покончила с собой. Моими руками. Отомстила. Знала, что я теперь сутками буду пытаться забыть всего лишь одну минуту. Вот эту.

Для нее-то это почти самоубийство стало лучшим выходом, чем быть женой ублюдка Олега и подстилкой для его дружка — садиста Дена. Тюрьма для нее — шанс однажды стать свободной.

А меня она заключила в мою личную клетку с прутьями из сожалений и невозможности что-то изменить для нее.

— Всем стоять на месте! — раздался приказ старшего группы захвата.

Мы и стояли. На девушку надели наручники, дернули за локоть и повели наружу.

— Здесь чисто! Никого нет, — слышал я голоса спецназовцев.

И до меня не сразу дошло. Повернулся, шагнул к драпировке, дернул ее в сторону — на том месте, где оставался Олег, было пусто…

Мои шаги гулко раздавались в тишине больничного коридора. Час ночи — не время для визитов, но я не мог ждать до утра. Едва выдержал до конца все нужные следственные процедуры.

Тарасова так и не нашли. Он не вышел из клуба — ни одна камера это не зафиксировала, «Синий филин» перевернули верх ногами, папашу Дена арестовали за содержание запрещенного казино. Когда я уезжал из управы, его допрашивали, и главный вопрос был — как можно исчезнуть из клуба, минуя два служебных и один парадный выхода?

Завтра у меня будет сложный день. Я упустил серийного убийцу, и ниточка к Игроку оборвалась. У нас была только Алина. Узнав, а главное — увидев отца живым, она сразу согласилась сотрудничать.

Верхов поседел за одну ночь. Постарел лет на двадцать. Его увезли из кабинета следователя на скорой помощи — стало плохо с сердцем. Крепкий мужик сломался, узнав, что пасынок сделал с его дочерью.

Но я шел не к нему.

Открыл дверь на этаж реанимации, где лежал после двухчасовой операции Пашка.

— Вы кто? И куда посреди ночи? — зашипела на меня медсестра на посту, выскакивая из-за ресепшна.

— Я к Павлу Латову.

— Он в реанимации! К нему нельзя! Уходите немедленно! Я сейчас дежурного врача позову! — Я не успел ей ответить — зазвонил внутренний телефон: — Реанимация, первый пост, — ответила она, сердито сверкая на меня глазами. Ей там говорили, и взгляд становился еще сердитее — никто не любит оставаться в дураках, а ей только что тот самый дежурный и сказал, чтобы меня пропустили. — Идите. И не трогайте там ничего! Я зайду через две минуты, — проворчала, а когда я уже повернулся и пошел к палате — стеклянному кубу, пробурчала совсем тихо: — Устроили проходной двор.

Я нашел нужный бокс, тихо вошел и подошел к другу.

Он лежал с перевязанной головой, его лицо было разбито и немного отекло. В рот тянулась трубочка, к руке — капельница, аппаратура тихо гудела. Взял руку Пашки, сжал немного пальцы.

— Держись, Паш. Все пошло не так. Хоть ты сломай эту систему. Ты же боец, мой друг… настоящий друг. Спасибо тебе, что вступился за Маринку…

Не умел я разговаривать вот так. Просто хотел, что Паша выкарабкался. Обнять его по-человечески, покаяться… что упустил убийцу и Игрока. Что дело все еще открыто.

Тихо вошла медсестра. Проверила капельницу, делая вид, что меня здесь нет.

— Долго он проспит? — спросил ее.

— Должен до утра, — пожала плечами. Я осторожно отпустил пальцы друга, повертел головой и нашел, что искал — не слишком удобное, но кресло. Подошел к нему и поднял. — Что вы делаете?! — возмутилась девушка, только что отбирать не бросилась. — Поставьте немедленно! — Я поставил — рядом с высокой кроватью, на которой лежал Павел. — Да что вы делаете?!

— Будете тут шипеть и мешать ему спать — арестую, — сказал просто, устраиваясь в кресле. Длинные ноги с трудом просунул в просвет между полом и днищем кровати из-за металлического подъемного механизма.

— За что? — опешила девушка.

— За отсутствие человеческого участия и черствость души, — объяснил. — Нет у него никого, кроме меня. И он не проснется тут один. Я понятно объясняю? — потребовал строго.

Она дар речи потеряла, и хорошо. Вышла, сверкнув на меня глазами, а я сложил руки рядом с Пашкиной, сжал его пальцы и уткнулся лбом в свой локоть.

Надо поспать. Я просто дико хотел выспаться…

— А ты трус… — разбудил меня тихий голос.

Пальцы Пашки шевельнулись. Я поднял голову, потер лицо ладонями, разгоняя кровь, со стоном вытащил выпрямленные затекшие ноги. Скрипел, как это кресло подо мной. Взглянул на часы на каком-то медприборе — семь утра.

— И дебил, — добавил слабо друг, но явно вложил все свои силы в этот эпитет.

— Как ты?

Сердце сжималось видеть его таким беспомощным. И страшно было за его здоровье. Как бы не стало хуже. Пока хирург ничего не обещал — ни хорошего, ни плохого.

— Жив… — отмахнулся одними пальцами, — а Марина?

— Дома. Все нормально. Спасибо, Паш.

Он только чуть поморщился, снова «отмахиваясь», а в глазах вопрос, главный в его жизни.

Я едва сдержался, чтобы от стыда не спрятать глаза, но выдержал его взгляд и покачал головой виновато:

— Я его упустил…

И рассказал очень вкратце, что произошло, чтобы не утомлять друга. Он прикрыл глаза устало и так слушал, лежал неподвижно, мне показалось, что снова уснул, но он сказал:

— Ты не виноват…

Я так не думал.

— Отдыхай, не разговаривай. Я вечером приду. Рад, что ты пришел в себя.

Сжал снова его слабую руку.

— Не приходи, Марине привет передай.

Он вздохнул и снова притих. Кажется, теперь уснул.

— Сын, ты идиот? — с подозрением спросил отец, когда я подал ему рапорт.

— Никак нет, товарищ полковник! — отчеканил я.

— Нет, ты — идиот! Иначе вот эту филькину грамоту я не могу объяснить! Что за детский сад?! «Я был взволнован, и потому мне показалось, что Верхова Алина Романовна нажала кнопку уничтожения живца, а именно “Delete”. На самом деле она завершала игру нажатием кнопки “Enter”, что я расцениваю как добровольное прекращение противоправных действий…» Да ты сочинения в пятом классе убедительнее писал на тему почему Му-му нужно оставить жить, а Герасима утопить!

Я прыснул со смеху. До сих помню, как родителей таскали сначала к учителю, потом к директору школы, потом чуть ли не письмо ему на службу накатали, что у его сына наклонности убийцы. Только сочинение писал не я, а Егор.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться?

— Овцой в волчьей шкуре? — грозно сверкнул глазами.

Но я-то его знал. Он не спал всю ночь, как и я, просидел у постели друга — Верхова. Роман Ильич не осуждал ни меня, ни его — он все прекрасно понимал и снисхождения для дочери не просил.

Но я…

Я видел мертвые глаза Алины и акт ее самоубийства, видел ее на допросе — ту послушную маленькую девочку, попавшую в беду, ставшую игрушкой в руках сводного брата, как та кукла, что волею провидения победила в ней неприступную стерву. Кажется, тогда Алина влюбилась в меня. Потому что была настоящей. Пустила в себя что-то светлое в противовес всему, что творилось в ее жизни, в родном доме. Не мог забыть это. Все видели в ней преступницу, пособницу, а я не мог забыть счастливую улыбку девушки, которая хотела быть любимой, а оказалась всеми использованной.

— Сын, я же все понимаю, — потер устало лицо батя, — думаешь, я не передумал много всего? Только ведь я о тебе думать должен. Как я эту писульку руководству покажу?

— Смело, товарищ полковник, — отчеканил я, на что отец лишь отмахнулся и налил себе в стакан коньяка. Я сел, нарушая субординацию. — Пап, моя любимая девушка была наживкой; я думал, что Пашку убили; там плохое освещение — ты сам видел. Я в тот момент трактовал все предвзято. Я не шел туда арестовывать, не мог и подумать, что там есть поземный проход… — который оказался братской могилой неугодных Хрому людей, и теперь криминальному авторитету не только за казино заслуженное наказание светило, — …кто ж знал, что он сможет уйти из закрытого клуба? — собравшуюся к тому времени тусу распускали по одному, и я лично следил, чтобы не просочился ублюдок Тарасов. — А у меня не было даже наручников с собой. Ну что, неужели ты не воспользуешься этим?

В рапорте не мог написать о Егоре, о том, что вообще едва не лишился ума от того, какая ярость двигала моим двойником, какой нечеловеческой силой — силой психопата — он теперь обладал. На каких нереальных волевых усилиях я засунул его назад в подсознание. Я только отцу рассказал об этом.

Он выпил коньяк молча, поставил на стол аккуратно стакан, поднял на меня усталый взгляд:

— Стоит это твоей карьеры?

— Если уж Игоря с Филиппом приняли, то и от меня не откажутся. Ну, понизят в звании, так я вроде заслужил — Олега упустил. Да и все равно пора передых взять, а то скоро каждая собака будет знать, что я подставной киллер. Устал я, товарищ полковник. Разрешите жениться и уйти в романтический запой?

— Да как я тебе запрещу, сынок? Такую девчушку надо хватать и в ЗАГС, пока не…

Мы оба подумали об одном и том же — о том, что вот так Тарасов схватил Алину, хотя брак расторгнут уже сегодня как недействительный: регистраторша увидела вместо росписи Алины в журнале витиеватое «Помогите» и после суток метаний — сознаться в том, что взяла взятку, или спасти человека, — в ней взяло верх человеколюбие, и она вызвала полицию.

И это мое незавершенное дело. Я все еще не выполнил данное Пашке обещание — не нашел того, кто создал убийцу его сестры. Я до сих пор не знал, кто он — Игрок, человек, придумавший жестокие игры человеческими жизнями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я видел по взгляду отца, что он думал о том же. Алина — наша ниточка, наша возможность поймать Олега и узнать, кто такой Игрок.

А еще я должен помнить, что теперь нахожусь под их прицелом — они оба знают в лицо, кто испортил им Игру.

Отец хлопнул по столу ладонью и встал:

— Лично твой рапорт отвезу…

— Марин… что тебе рассказал Пашка о Егоре?

— Что он — это тоже ты, просто другой... — Сердце пропустило удар. Никогда не думал так о двойнике. Марина почувствовала, как я напрягся, подняла голову и посмотрела мне в глаза: — Я что-то не так сказала?

Черт…

Я не знал… не понимал…

Егор — это тоже я… Только другой.

Никогда не подходил к проблеме с этой стороны, всегда воспринимал нас как двух разных людей, относился к Егору как к соседу по квартире, как к чужому человеку, с которым угораздило срастись, как сиамским неделимым близнецам.

А Пашка никогда нас, выходит, не разделял. Для него всегда мы оба были просто мной — Виталей Громом. Единым. Целым. Он дружил с нами обоими, потому что не видел разницы. Потому что знал меня до и после. Потому что…

…он прав. Егор — это я.

— Нет, Марин, вы оба правы. Он — это тоже я… — ответил тихо, еще не понимая, как освоить эту мысль, срастись с ней… с Егором. Обратно.

— Ты как будто сам в это не веришь… А как он появился?

— Меня хотели изнасиловать два педофила. Мне было одиннадцать лет. Я не смог справиться с ними, меня побили об асфальт и стену дома, содрали штаны и уже воткнули член в задницу. Вот тогда меня и располовинило. Разве ты не помнишь этого? — осторожно спросил, боялся, что она вспомнит, что до того делали с ней — крохотной девчушкой.

— Нет… А должна? — вздернула брови пигалица.

— Нет, не должна. Тебе пять лет было. Ты спасла меня тогда.

— Я?! — аж из рук моих выдралась.

— Ты. К родителям побежала, сказала, что меня бьют два страшных мужика. Пашка первый прибежал. Потом толпа взрослых подоспела. У тебя день рождения как раз был. Что, совсем не помнишь?

Она потрясенно замотала головой, наморщив лоб. А я облегченно вздохнул и притянул ее к себе — не помнит. Слава богу. И никогда не узнает. Я уже и доку позвонил, предупредил, что приведу свой триггер, но строго-настрого запретил говорить, что произошло с ней. Пусть как хочет, так и выкручивается, в конце концов, я ему за это обещал сдаться на опыты, чтобы он написал-таки свою диссертацию, сумасшедший — не без моей помощи, каюсь — ученый. Но и я — из ряда вон случай. Не без его — признаю — участия.

— Виталь… — тихо заговорила спустя минуту тишины, — ты поэтому тогда, в первый вечер, не оттолкнул меня…

— Твоя мама, когда в декретном отпуске была, иногда встречала меня из школы, когда мои родители задерживались, и я возился с тобой. Тебе памперсы не надевали, так что ты пару раз описала меня, так что мне не привыкать.

Я загадочно ухмыльнулся в ответ на ее ошалелый взгляд, а потом не сдержался и рассмеялся — слишком уж возмущенное и какое-то растерянное выражение лица было у пигалицы.

Ну вот так, ага, можем всем говорить, что с горшка вместе.

Наблюдал, любуясь зардевшейся мордашкой, как менялся взгляд Маришки до понимания, что я ее провоцировал, и получил ощутимый толчок кулачком в плечо:

— Вот ты дурак!

— Я тоже очень тебя люблю.

А вот это истина.

— Ты придурок, Гром! — возмутилась Маришка. Моя. Любимая. — Вот почему вечно надо все испортить?!

Она завелась, пылкая моя, а я просто молча закинул ее на плечо и понес в спальню доказывать, что она — самое лучшее, со мной случилось.