Жрец Хаоса. Книга ХII

Глава 2

Корпус Франца-Фердинанда остановился за пять километров до реки Верещицы. Где-то впереди, на другом берегу русские выстраивали на скорую руку линии обороны из трёх эшелонов: рыли окопы, устанавливали мины и инженерные заграждения. Но Франц-Фердинанд не спешил. Войны выигрывались не только численностью, а корпус австро-венгров был едва ли не вдвое больше, чем у русских, но и хитростью. Потому его штаб на ходу работал в поте лица. Штабные офицеры, адъютанты, связные, все они утверждали, что связываться с неизвестной ритуальной атрибутикой не стоит. Но Франц-Фердинанд был иного мнения.

Он проанализировал донесения, стопками собранные из разных источников: от разведки, от перебежчиков, от лазутчиков, от магов, работающих на передовой. И во всех — во всех без исключения! — упоминалось одно и то же: чёрные ритуальные ножи, которыми мольфары, уничтожая себя, создавали зоны без магии.

Эрцгерцог ещё раз сверил отметки на карте, где были найдены такие кинжалы, с отметками мест без магии. Их было много, что-то около полутора сотен, и две трети отметок совпадали. В холодном и расчётливом уме эрцгерцога, работающем как хорошо отлаженный механизм, начал складываться план.

Франц-Фердинанд был не тем человеком, кто упускает возможности. Он не собирался воевать по правилам, он собирался на голову разбить русских. Любой ценой. Любыми средствами.

— Приказываю, — сказал он ровным, не терпящим возражений голосом. Начальник штаба, пожилой полковник с седыми висками и усталыми глазами, вытянулся перед ним: — Собрать все чёрные ритуальные мольфарские ножи, какие только сможете найти, и доставить в срочном порядке мне в ставку. Чем больше, тем лучше, — он помолчал, давая осознать сказанное. — У вас два часа.

Полковник хотел что-то возразить, но, встретившись взглядом с эрцгерцогом, передумал. Он лишь коротко кивнул и вышел, чеканя шаг.

Франц-Фердинанд остался один. Он смотрел на карту, на изгиб реки Верещицы, на позиции русских, отмеченные красным карандашом. И ждал. Ждал, когда привезут ножи. Но в ожидании инструмента, нужно было заполучить ещё и исполнителей. Потому эрцгерцог призвал одного из своих адъютантов:

— Карл-Фридрих, — голос эрцгерцога звучал так, будто он говорил о погоде, а не о человеческих жизнях, — возьми роту солдат, отправляйтесь до ближайшей мольфарской деревни. — Он ткнул пальцем в карту, где километрах в пятнадцати от позиций была отмечена точка. — Забери оттуда всех детей и доставь в ставку. Любой ценой. Мольфарам скажешь, что их сюзерену требуется маленькая услуга от них, и их детишки не пострадают.

Адъютант побледнел, но кивнул и исчез за пологом шатра.

Франц-Фердинанд откинулся на спинку походного кресла и закрыл глаза. Он знал, что делал. Знал, что его план жесток. Знал, что те, кто его окружает, и так уже косятся на него с недоверием и страхом. Но ему было всё равно. Он не собирался оглядываться на чужое мнение. Он собирался победить, сохранив жизни своих солдат. На жизни каких-то дикарей с предгорий ему было плевать.

Кинжалы привезли к рассвету нового дня, когда солнце едва показалось над горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Перед шатром эрцгерцога выросла гора обсидиановых клинков. После тщательного подсчета их оказалось чуть больше восьми десятков.

— Этого мало, — процедил Франц-Фердинанд, но в глубине души понимал: больше не будет. Времени нет. Придётся довольствоваться тем, что есть.

Мольфаров привели спустя четверть часа. Сперва Франц-Фердинанд услышал всхлипы плач детей, ввозимых в лагерь, а после привели колонну взрослых в окружении солдат. Кое-кто из вояк был ранен, виднелись подпалины на одежде и капли крови. Мольфары тоже далеко не все были целы, но им досталось больше. Своих детей они не отдали без боя. И всё же полсотни дикарей привели к Францу-Фердинанду. Женщины смотрели на солдат волчицами, мужчины сжимали кулаки, старики шептали не то молитвы, не то проклятия.

Франц-Фердинанд вышел к ним, одетый в походный мундир, с непроницаемым лицом. Он смотрел на этих людей, как смотрят на расходный материал, на инструмент, который можно использовать и выбросить.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он. Голос его звучал гулко в рассветной тиши. — Ваши дети будут в безопасности. Я, эрцгерцог Франц-Фердинанд, даю вам слово офицера. — Он кивнул в сторону, где солдаты расступились, продемонстрировав клетку с плачущими ребятишками. — Никто их не тронет. Но это произойдёт только в том случае, если вы выполните то, что я прикажу.

Он сделал паузу, давая им осознать услышанное. Толпа мольфаров же не проронила ни звука. Их взгляды были прикованы к клетке, куда, словно диких зверёнышей, согнали их детей.

— Вы переправитесь на тот берег, — продолжил эрцгерцог, указывая рукой в сторону реки, за которой, в темноте, угадывались позиции русских. — Там, в их редутах, в их окопах, вы сделаете то, что уже сделали ваши колдуны в Карпатах. — Он взглянул на груду чёрных кинжалов, сложенную неподалёку. — Каждому из вас вручат по кинжалу. И каждый из вас… — он помедлил, подбирая слова. — … исполнит свой долг перед своим сюзереном и перед своими детьми.

— Нас освободили от клятвы служения Орциусам, — вдруг прошипела одна из старух, узловатыми пальцами распутывая один из узелков на её странном поясе со множеством сухих трав, перьев, камешков и косточек. — У вас более нет права нам приказывать. У вас нет власти над нами. Мольфары больше не будут умирать за вас!

Последние слова она буквально выплюнула в лицо эрцгерцогу.

Но Францу-Фердинанду было плевать на заявления дикарки, что-то подобное он предполагал. Если отца пытали перед смертью, он вполне мог и от клятвы горцев освободить. Поэтому эрцгерцог перестраховался.

— За нас можете не умирать. Умирайте за них, если вам так будет легче, — с улыбкой указал Франц-Фердинанд на клетку.

Детей, плачущих, зовущих матерей, вместе с клеткой загрузили в повозку и увезли в неизвестном направлении. Мольфары смотрели им вслед, и в глазах их застыла такая тоска, что даже видавшие виды солдаты отводили взгляды.

Мольфары подчинились.

На рассвете, когда туман ещё стелился над рекой, серый и густой, как молоко, каждому «добровольцу» вручили по чёрному обсидиановому кинжалу. Оружие прятали в рукавах, за пазухой, под поясами, чтобы не бросались в глаза. От мольфаров потребовали перебраться на противоположный берег Верещицы и убить себя внутри редутов и позиций русских, где плотность войск максимальна, и где поблизости будут находиться офицеры.

Мольфары действовали молча. Молча делали белые флаги: самодельные тряпки на палках или просто разорванные белые рубахи. Молча столкнули в воду утлые лодчонки и плоты, связанные наспех из брёвен и досок. И лишь в воде, выстроившись вереницей, через каждые два-три метра, они запели. Песня на незнакомом языке выворачивала наизнанку солдатские души, каждый в ней слышал что-то своё: колыбельную матери, смех отца, ворчание деда или похвалу бабушки… Лишь эрцгерцог спешно раздавал последние приказы через своих адъютантов.

Река Верещица осенью была неспокойна. Наполненная дождевой водой, бурлила, пенилась у камней, несла свои мутные воды к Днестру. Лодки и плоты болтало на волнах, крутило, заливало водой, но с помощью длинных багров, которыми орудовали сами мольфары, и толики магии со стороны австро-венгерских магов, следивших за переправой, они упрямо двигались к противоположному берегу.

На них было страшно смотреть: бледные, осунувшиеся лица; глаза, полные решимости и обречённости; худые тела, облепленные мокрыми вышитыми рубахами. И ни единого амулета, ни одного магического артефакта.

На том берегу их заметили не сразу. А когда заметили, на позициях русских началось движение. Солдаты высовывались из окопов, офицеры подносили к глазам бинокли, маги напряглись, готовые к любому подвоху.

На них взирали с недоверием, однако же не стреляли и не пытались уничтожить. Всё же белый флаг обозначал переговоры либо мирные намерения. Тем более что маги подтвердили: мольфары не имеют на себе ни единого артефакта и магической опасности не несут совершенно.

«Пусть плывут, — решил, видимо, кто-то из русского командования. — Разберёмся на месте».

Мольфары причаливали к берегу, выбирались на мокрый песок и на глину, чавкающую под ногами. Полсотни гражданских, не сговариваясь, выстраивались в цепь. Поющие, бледные, с белыми флагами в руках. А потом, оставив флаги на берегу, двинулись вглубь русских позиций, туда, где были редуты, окопы, блиндажи, где сотнями и тысячами стояли солдаты, готовые к бою.

Что они говорили русским? О чём просили? Франц-Фердинанд, наблюдавший за происходящим в мощный цейсовский бинокль с высоты соседнего холма, не слышал их слов. Но видел, как фигурки людей, одна за одной, начали опадать. Кто-то падал сразу, едва ступив на берег. Кто-то успевал пройти несколько метров, прежде чем оседал на землю. Кто-то добирался до самых редутов и там, уже на глазах у русских солдат, падал замертво, окрашивая траву и глину алой кровью.

Судя по переполоху, начавшемуся среди русских, они далеко не сразу поняли, что это была за ловушка. Суматоха, крики, беготня, на том берегу творилось что-то невообразимое. Солдаты метались, не зная, что делать. Кто-то пытался оказывать помощь, кто-то, наоборот, оттаскивал тела в сторону, кто-то просто замер в шоке, глядя на это массовое, беспричинное самоубийство.

А мольфары всё шли и шли. Цепь их редела, но те, кто ещё оставался на ногах, продолжали движение, механически, как заводные куклы, переставляя ноги, пока смерть не настигала и их.

Зато смысл всего действа понимал Франц-Фердинанд.

Он лично отдал приказ проверить действенность собственного плана.

— Пробный залп по русским позициям, — скомандовал он, не оборачиваясь к адъютанту. — Орудия к бою. Целиться по редутам, где только что были мольфары.

Он ждал. Сердце его билось ровно, хотя внутри всё кипело от нетерпения. Если щиты не накроют русские редуты, значит, он всё сделал правильно. Значит, кровавая жертва сработала. Значит, магия, защищавшая русских, рухнула, пропитанная кровью их же союзников, и не просто союзников, а тех, кто пришёл к ним с миром, под белым флагом, и убил себя на их глазах.

Грохот орудий разорвал утреннюю тишину. Снаряды, тяжёлые, начинённые взрывчаткой и магией, ушли в сторону русских позиций, оставляя за собой дымные следы.

Вспышки первых же огненных цветков, расцветшие посреди подготовленных русских позиций, радостной песней отозвались в груди Франца-Фердинанда.

— Есть! — выдохнул он, и в голосе его впервые за долгое время послышалось торжество. — Щитов почти не осталось! Они открыты!

Он обернулся к своим командирам, которые стояли за его спиной, бледные, с упрямо сжатыми губами. На эрцгерцога смотрели по-разному: кто-то с восторгом, кто-то с неодобрением, кто-то и вовсе прятал взгляд, не желая выдавать собственные эмоции.

«Думайте, что хотите! — улыбнулся про себя Франц-Фердинанд. — По итогу, история нас рассудит. Она забудет эту маленькую хитрость и будет помнить лишь большую победу, сохранившую жизни австро-венгерских солдат».

— Пли по готовности! — скомандовал он, и голос его прозвучал удивительно громко в наступившей тишине. — Всем! Беглый огонь! Не жалеть снарядов!

Командиры молчали. Но проигнорировать приказ не решились. Приказ есть приказ. Они разошлись по своим местам, передавать команды дальше, вниз, к батареям.

А через минуту сотни орудий ударили разом. Небо над Верещицей почернело от дыма и снарядов, и огненный ад обрушился на русские позиции, где ещё не успели остыть тела мольфаров, принесённых в жертву войне, развязанной ими собственноручно.

Я прикидывал варианты доставки принца к месту сражения, и вариант с телепортацией в Унгвар, а оттуда — дирижаблем до Львова, оставался самым адекватным. В любом случае это было быстрее, чем лететь на питомцах. Если бы я когда-то был во Львове, то можно было бы перенестись сразу туда. Но история не знает сослагательных наклонений. И думалось мне, что после окончания этой войны принц протащит меня с помощью Яйца Феникса чуть ли не по всем крупнейшим городам нашей необъятной родины, чтобы я смог подстраховать их родовой артефакт. Между тем, Андрей Алексеевич нервничал, императрица что-то вполголоса ему втолковывала о необходимости беречь себя и не лезть на передовую, а моего локтя едва заметно коснулась Эсрай.

— Позволь взглянуть на карту, — попросила она тихо, чтобы не привлечь внимания Пожарских.

Я повернул карту к альбионке, смещая луч артефакторного светильника, чтобы ей было удобней читать обозначения. Богиня шагнула к столу и склонилась над подробной картой Карпат и прилегающих территорий.

— Хочу оценить расстояние, — провела она ладонями над картой, и изгибы горных хребтов будто выросли на глазах, стали трёхмерными. Проявлялись реки, перевалы, и даже небольшие городки. Горы сверкали разными цветами, но эти условные обозначения мне понять было не под силу. Уже удивительно, что я их видел.

— Куда нам нужно попасть?

От вопроса Эсрай принц дёрнулся, явно желая что-то ответить, но сдержался. Я видел, как играют желваки на его скулах, как он кусает губу, чтобы не высказать всё, что думает о задержках. Но против Эсрай он не смел предъявлять претензий. Спорить с архимагом, что совсем скоро может стать русской подданной, когда на кону стоит жизнь тысяч солдат, было бы верхом глупости. Он лишь сжал кулаки и замер, наблюдая.

— Сюда, — я воткнул флажок в точку, где река Верещица пересекала Львовский тракт. — Я могу провести принца порталом сюда. — Второй флажок занял место в Унгваре. — И уже отсюда дирижаблем до Львова и после на питомцах к позициям близ Верещицы. Но это долго. Нужно быстрей.

Эсрай прикрыла глаза и принялась прислушиваться к чему-то внутри себя, а после тряхнула головой, словно прогоняя наваждение.

— Я могу провести вас через горы. Напрямую, сквозь толщу, по кратчайшей траектории. Это будет заметно быстрее, чем лететь на дирижабле через хребты или по долинам. — Она очертила на карте изогнутую линию, проходящую прямо через главный карпатский гребень. — Правда, выведу не прямо на позиции, а чуть дальше. Это уже на месте разбираться надо. Гор там уже нет, кое-где старые разрушенные временем огрызки остались. Оттуда только на химерах. — Она подняла взгляд на нас. — Но время нахождения в пути мы сократим раза в три, не меньше.

Я нахмурился. Предложение звучало заманчиво, даже слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А они нас пропустят? — осторожно уточнил я у богини, выделив слово нас интонацией. Я не сомневался в способностях Эсрай договориться с собственной стихией провести богиню куда угодно кратчайшим путём. Но сегодня у альбионки имелся «багаж» в виде двух человек. И потому могли возникнуть сложности. — Всё-таки местность незнакомая. И предыстория у нас с местными мольфарами не самая позитивная. Духи могут воспротивиться. Сбить с маршрута, заморочить.

Эсрай посмотрела на меня с лёгким, едва заметным превосходством, а потом улыбнулась тепло, но с вызовом.

— Ну ты уж совсем меня за малолетнюю дуру-то не принимай. Направление примерное я знаю, — она вновь склонилась над картой, водя пальцем. — Нужно будет пройти где-то между двумя жидкими бассейнами. Один — с минеральными водами, я чувствую его, там глубинные разломы, насыщенные солями и газами, для меня это как маяк. Другой — с горючими. — Она усмехнулась. — Нефть, скорее всего. Или газ. Там породы пропитаны органикой, это тоже хороший ориентир. Дальше, если что, ещё что-нибудь почувствую. Лишь бы не промахнуться сильно.

— Да уж, — нервно хмыкнул принц. — Промахнуться мимо шестидесяти тысяч человек ещё постараться надо.

— Ваше Императорское Высочество, — Эсрай повернулась к нему, и голос её стал чуть назидательным, как у учителя, объясняющего прописные истины нерадивому ученику. — На глубине в километр вы разминуться можете и с горой, и с озером, и с целой армией. Под землёй свои законы. Там не посмотришь по сторонам, не сверишься с картой. Там ориентиры другие.

— Госпожа Эсрайлиннвиэль, я ни в коем случае не выказывал сомнения в ваших силах. Просто время у нас сильно ограничено… — заикнулся было принц. — Пешком пройти через все Карпаты по кратчайшей траектории и успеть к началу сражения… Это звучит совершенно фантастически.

Эсрай рассмеялась чистым легким смехом, по звуку напомнившим переливы серебряных колокольчиков.

— Ваше Императорское Высочество, каждый архимаг по-своему фантастичен, — сказала она, и в глазах её заплясали весёлые искорки. — То, что для одних — фантастика, для других — просто обыденность. Поверьте, для меня провести вас под горами — не сложнее, чем вам — прочитать рапорт с передовой. И нет, пешком вам не придётся проходить все Карпаты. Иначе бы я не предложила свою помощь.

Она перевела взгляд на меня, и смешинки в её глазах сменились сосредоточенностью.

— Юрий Викторович, вы как? К чему больше склоняетесь? — она ждала моего решения, и я понимал, что сейчас от моего слова зависит очень многое.

Принц тоже смотрел на меня. В его глазах читалось нетерпение, тревога, надежда и лёгкое, едва заметное недоверие к незнакомой магичке. Он не понимал истинных возможностей Эсрай, не знал, на что она способна. Для него она была альбионской девицей, неизвестно за какие красивые глаза получившей статус архимага и вдруг возжелавшей перебраться в Российскую империю и выйти за меня замуж. Со стороны это смотрелось как хитрая альбионская спецоперация по внедрению своего шпиона во вражеский лагерь. Причем в самые высшие его эшелоны.

— Я бы согласился на предложение госпожи Эсрайлиннвиэль Олвеннариэль, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я доверяю её чутью. В своё время именно она помогла нам обнаружить весьма интересные залежи полезных ископаемых на Курилах. Там ситуация была не проще, и карт у нас тоже не было. Но она справилась.

— Ну, если вы так говорите… — принц помедлил, но потом решительно кивнул. — Я вам всецело доверяю. Делайте, как считаете нужным. Только, ради всего святого, побыстрее.

Оставив императрицу под присмотром оборотней, бабушки и Каюмовой с приказом направляться прямиком в Унгвар и не высовываться до дальнейших указаний, мы ушли под землю.

Это было что-то невероятное.

Если принц, насколько я мог судить по его лицу, не понимал, каким именно образом мы перемещаемся, для него мы просто шли по какой-то подземной дороге, освещённой странным, ровным светом, идущим из ниоткуда, то я видел. Видел то, что творила своей магией Эсрай.

Мы находились как будто в неком яйце. Оно было покрыто безопасной скорлупой, я видел её прозрачную, но невероятно прочную структуру. Внутри этого яйца, как внутри небольшой комнаты, мы перемещались. Само же яйцо с неимоверной, бешеной скоростью проталкивалось сквозь горные породы, влекомое шёпотом руд и металлов, самоцветов и подземных вод.

Я слышал этот шёпот, но ни черта не понимал. Руды пели, минералы перекликались, подземные реки рокотали где-то далеко внизу. И все они, все до единого, указывали дорогу. Сами вели наше яйцо, направляли его, словно тысячи невидимых лоцманов, знающих каждый изгиб, каждую трещину в толще гор.

Эсрай же шла первой, навстречу к несущейся каменной толще, с закрытыми глазами, выставив перед собой руки. Пальцы её чуть заметно шевелились, будто бы играли на фортепиано. Вот только каждая «клавиша», которой она касалась, была той самой струной, которую я однажды видел в Карелии. Вдоль этих линий, невидимых обычным глазом, жили духи, текли токи силы, существовала сама энергия мира.

Богиня вела нашу капсулу между этими струнами. Не пересекая их, не обрубая, не тревожа духов. Она скользила в зазорах, в микроскопических промежутках, которые чуяла одним ей ведомым чувством. А духи, благодарные за такое бережное отношение, только усиливали скорость нашего движения, подталкивали яйцо, помогали ему проскальзывать там, где, казалось бы, нет даже щели.

Голову вновь прострелило странное ощущение дежавю, и на ум пришло сравнение с метро. Подземная змея, ползущая на огромной скорости, перевозящая в своём чреве множество людей… Здесь же капсула была только для нас троих. Но ощущение стремительного, почти бешеного движения сквозь толщу породы было сродни тому, что испытываешь в вагоне экспресса, несущегося в туннеле. Только здесь не было ни вагона, ни туннеля, лишь каменная плоть, раздвигающаяся перед нами и смыкающаяся за спиной.

А ещё я видел, как Эсрай получает удовольствие.

Это было заметно невооружённым глазом: лёгкая, счастливая улыбка блуждала на её губах, веки были опущены, но под ними чувствовалось сияние. Она вся светилась изнутри — не магически, а по-человечески, той радостью, которая бывает у мастера, занятого любимым делом. До этого, во время передряги с мольфарами, она находилась рядом, но была словно на вторых ролях, не была активным участником событий. А сейчас… сейчас она творила. Творила то, что умела лучше всех. И получала от этого истинное, ничем не замутнённое удовольствие.

Я засмотрелся на неё, забыв на мгновение о войне, об австро-венграх, о принце, который шёл рядом, сцепив руки за спиной, и с ужасом и восторгом смотрел на проносящиеся мимо каменные пласты.

По моим субъективным меркам передвигались мы около пары часов. Может, чуть больше, может, чуть меньше. Под землёй время текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, пока в один момент я не заметил, что мы начали замедляться. Плавно, постепенно, словно поезд, подходящий к станции.

Эсрай нахмурилась. Улыбка исчезла с её лица, пальцы замерли, перестали шевелиться, а после она обернулась к нам и произнесла:

— А дальше я не могу, что-то блокирует, не пускает. Словно стена какая-то, — в голосе её звучало искреннее огорчение, даже досада. — Какие-то проблемы с магией, — она повела плечами, словно сбрасывая невидимый груз. — Но здесь, мне кажется, недалеко. Нужно выходить.

Мы переглянулись с принцем. Каких-либо проблем с магией мы не ожидали. Ведь всё-таки мы должны были уже быть за пределами Карпат с их жертвоприношениями, мольфарами и их попытками обезопасить горную гряду от внимания соседних государств. Что могло помешать Эсрай?

Ответ мы отыскали позже. Пока же горная порода раскрылась, выпуская нас в рассветные сумерки. Мы оказались на поверхности поросшего лесом холма, высотой метров триста-четыреста. Эсрай не зря называла такие холмы огрызками старой горной гряды. Их здесь было несколько.

С нашего же открывался ужасающий вид. На горизонте, где-то в километрах пяти, может, чуть дальше, работала магическая ствольная артиллерия. Снаряды шли кучно, один за другим, взрываясь огненными цветками по другую сторону реки. Разрывы полыхали алым и оранжевым, взметая в небо фонтаны земли и дыма, и даже сюда доносился тяжёлый, ритмичный, неумолимый гул артиллерийской канонады.

Происходящее напоминало какой-то огненный ад.

Мы с принцем в шоке взирали на происходящее. Артиллерия работала практически безнаказанно. Никаких магических щитов, никаких попыток подавить батареи, наши войска просто стояли под огнём и гибли.

— Почему они не ставят защиту⁈ В любых боевых подразделениях есть офицеры-маги. Они должны прикрывать своих же! Это же азбука, основа основ!

Принц нахмурился. От него снова полыхнуло жаром. Огненные змейки забегали под кожей.

— Неужели саботаж? — процедил он сквозь зубы. — Предательство? Кто-то специально оставил войска без прикрытия? Или… — он не договорил, но я понял: мысль о том, что маги могли просто не справиться, бежать или погибнуть в первые минуты, была не легче.

— Неужто вы теперь туда отправитесь? — вопрос Эсрай прервал наши безрадостные мысли.

— Полетим, дорогая, — ответил я, не оборачиваясь. — Деваться некуда.

— А я могу чем-то вам помочь? — спросила Эсрай, и в голосе её не было страха, только готовность.

Мы с принцем переглянулись. В его глазах я читал ту же мысль: каждая помощь сейчас на вес золота. Я лихорадочно соображал, чем Эсрай может быть полезна, не подвергая себя смертельной опасности под огнём.

— Если сможешь, — медленно проговорил я, взвешивая каждое слово, — не подвергая себя опасности, пробраться под лагерь австро-венгров… — я указал рукой в сторону, откуда доносился гул канонады, — и деформировать стволы их артиллерии… Это дало бы передышку для перегруппировки. И в принципе сейчас любая диверсия в чужом стане нам будет только на руку.

— Люблю творческие задачи, — хмыкнула Эсрай, и в глазах её мелькнул азартный огонёк. — Сделаю. — Она улыбнулась нам, и, чмокнув меня в щёку на прощание, шагнула назад, в толщу холма. Камень принял её, сомкнулся за её спиной, и только лёгкое марево над склоном напоминало о том, что здесь только что стояла женщина.

Мы же с принцем, не теряя ни секунды, оседлали химер и отправились в сторону реки Верещицы под отводом глаз.