Жрец Хаоса. Книга ХII

Глава 4

Академическая лаборатория на пятом уровне башни с испытательными полигонами гудела ровным, убаюкивающим звуком вентиляции. Здесь пахло озоном, реактивами, перегретой аппаратурой и чуть-чуть — хвоей, которую Павел Урусов, природник до мозга костей, умудрялся приносить на себе даже тогда, когда сосновый бор располагался в радиусе нескольких километров от закрытой территории академии.

Павел сидел на высоком табурете перед заваленным склянками столом и с тоской смотрел на единственную пробирку, стоявшую в центре этого химического бедлама. В пробирке плескалось на донышке миллилитра три мутноватой жидкости — всё, что осталось от образцов, переданных Эльзой Угаровой.

— Пётр, — позвал он, не оборачиваясь. — Скажи мне честно. Мы идиоты?

Пётр Усольцев, возившийся где-то в углу с очередным прибором, хмыкнул.

— Ты — точно. Потому что уже четвёртый час пытаешься выжать из мензурки какого-то пойла то, что можно выжать только из литра. А я — ещё больший идиот, потому сам сподвиг тебя на это и поддержал в твоих начинаниях. Уже скоро полночь. Нам пора заканчивать страдать ерундой и идти отсыпаться. Занятия утром нам никто не отменял.

— Ладно, — Павел потёр переносицу. — Давай ещё раз. Что мы уже пробовали?

— Всё, — лаконично ответил Пётр, усаживаясь на соседний табурет. — Нагревали до разных температур — ноль реакции. Охлаждали — то же самое. Добавляли катализаторы — состав даже не чихнул. Облучали магией — он всосал её, как губка, и стал только мутнее.

— Может, он вообще нейтральный? — с надеждой спросил Павел. — Может, Эльза ошиблась, и это просто вода из лужи?

— Из лужи, в которую нагадили редкие магические существа за несколько тысяч километров от наших мест, — уточнил Пётр. — Судя по твоему списку возможных ингредиентов, эту дрянь можно в промышленных масштабах для армии варить в целях тонизирования генеральского состава.

— Даже для генералов, наверно, дороговато выйдет, — пробормотал Павел и откинулся назад, едва не свалившись с табурета. Руки опускались. В прямом смысле — они просто лежали на коленях плетьми, и даже пальцы не хотелось шевелить. Четыре часа. Четыре часа бессмысленных попыток.

— Петь, — сказал он вдруг. — А ты уверен, что ты вообще эмпат? Может, тебе в детстве неправильно диагноз поставили?

— Очень смешно, — оскалился Пётр. — У меня вспышки неконтролируемые. Если бы не блокираторы, вообще бы всё печально было. И ведь главное, никаких предпосылок. Юрий говорил, что возможно я ещё имею пассивную связь с водой. Она усиливает или зеркалит мои эмоции во время срывов. Так что наше счастье, что здесь воды нет в больших количествах, а то накрыл бы тебя бешенством каким, а потом бы сидели под домашним арестом до конца обучения.

— М-да… видел я наших одногруппников после твоего бешенства. Так-то все боятся боевой ярости оборотней, а надо, похоже, бояться ярости диких эмпатов и не злить вас понапрасну.

Пётр хмыкнул, но не стал ничего отвечать. Вместо этого он поднялся, подошёл к столу, взял пробирку и повертел её перед глазами, рассматривая мутную жидкость на свет.

— Слушай, — сказал он задумчиво. — Мы уже, кажется, всё попробовали, осталось только внутрь принять для чистоты эксперименты. Ты хоть лизни его, что ли? — Пётр усмехнулся собственной шутке. — Может, оно как-нибудь на тебя повлияет? Мало ли… Вдруг у тебя анализ на подсознательном магическом уровне сработает?

Они посмеялись, а потом Павел, сам не ожидая от себя такого, протянул руку, взял пробирку и, прежде чем Пётр успел его остановить, макнул в неё палец и сунул в рот.

— Ты что творишь⁈ — подскочил Пётр. — Совсем сдурел⁈ Выплюнь немедленно!

— Да там капля, — отмахнулся Павел, морщась. — Горькая, зараза. И язык щиплет. Он лизнул ещё раз, уже осознанно, набирая на кончик языка едва ли не с напёрсток этой мутной жидкости. Проглотил. Прислушался к себе.

— Ничег…

Договорить он не успел.

Петра скрутило мгновенно. Словно электрический разряд прошёл по всему телу, выгибая дугой, вышибая воздух из лёгких. Он упал на пол, забился в конвульсиях, и в тот же миг браслеты-блокираторы на его запястьях слетели с таким звуком, будто их срезало лезвием невидимого ножа.

— Петя! — заорал Павел, бросаясь к нему, но было поздно.

Его самого накрыла дикая неконтролируемая животная ярость. Она хлынула откуда-то изнутри, затопляя сознание, сжигая все мысли и чувства, всё, что делало его человеком. Павел даже не понял, что произошло, просто в какой-то момент у него напрочь сорвало всё человеческое.

Он стал зверем.

Первый удар пришёлся по столу с приборами. Дорогая аппаратура, которой была укомплектована лаборатория столичной магической академии, разлетелась вдребезги, осколки стекла брызнули во все стороны. Второй удар — по шкафу с реактивами. Склянки посыпались вниз, заливая пол кислотами, щелочами, чем-то липким и чем-то дымящимся. Третий — по стене, оставляя в бетоне глубокую вмятину.

Павел крушил всё, до чего мог дотянуться. Он опрокинул стеллажи, разнёс в щепки столы, вырвал из стены раковину, смял в лепёшку несколько металлических штативов. Лаборатория, ещё минуту назад бывшая образцом порядка, превращалась в зону боевых действий.

Сколько это продолжалось — пять минут, десять, час — он не знал. Время исчезло, осталась только ярость, только жажда крушить и ломать.

А потом ярость кончилась.

Так же внезапно, как началась. Просто схлынула, оставив после себя пустоту, слабость и дикую, выматывающую усталость.

Павел стоял посреди того, что ещё недавно было лабораторией, и с ужасом смотрел по сторонам.

Разгром был полный. То, что не было разбито, было сломано, что не сломано, то смято. Пол залит разноцветными лужами, в воздухе висело облако едкой химической пыли, и единственным звуком в этой тишине было чьё-то хрипящее, прерывистое дыхание.

Павел перевёл взгляд в угол, откуда доносилось дыхание.

Под разгромленным столом, вжавшись в стену, сидел Пётр. Глаза его были расширены до невозможности, лицо белое как мел, губы тряслись. Он смотрел на Павла так, будто видел перед собой не друга и одногруппника, а вышедшего из-под контроля монстра.

— Петь… — хрипло выдавил Павел. — Петь, ты как?

— Я? — голос Петра дрожал, срывался на фальцет. — Я… я ничего… А ты? Ты в себе?

— Вроде да, — Павел оглядел свои руки, покрытые ссадинами и кровью. — Вроде отпустило.

Пётр попытался выбраться из-под стола, но ноги не слушались, и он просто сполз обратно, привалившись к стене.

— Всё, — выдохнул он. — Меня теперь точно отправят на Соловки. Буду там лёд долбить и считать закаты.

— Не пошлют, — отмахнулся Павел, хотя у самого внутри всё холодело при мысли о произошедшем. Хорошо, хоть одногруппника не порешил. А ведь мог бы.

— Пошлют, не пошлют. Уже без разницы, — Усольцев встал, пошатываясь и опираясь о стену. — Воды здесь не было, а значит наша теория с Юрой оказалась неверной. Вспышки происходят всё чаще… Я стал опасен для людей.

— Допустим, не ты, а я стал опасен! — успокаивал оборотень одногруппника, отмечая, что послевкусие от отвара что-то ему напоминало. Что-то из далёкого детства… Ещё до первого оборота, когда он провалился в звериную натуру и не мог из неё выбраться. Его тогда дед и отец насилу вытащили… Что-то неуловимое…

— Так это я тебя спровоцировал! И оборудования здесь на приличную сумму уничтожено…

Пётр что-то ещё говорил, но Павел вдруг ушёл глубоко в себя, в собственные детские воспоминания. Как он пробрался в лабораторию деда, мня себя великим разведчиком на спор с друзьями по детским играм. Как ему нужно было предоставить доказательство своего подвига, и Павел решил стащить что-то незаметное, выбрав какую-то измельчённую травку в коробочке. Как упал со стеллажа и расквасил лицо, залив кровью эту коробочку… та внезапно открылась, и в нос Павлу ударил запах… отдалённо напоминавший нынешний привкус. А дальше провал в памяти.

Первый оборот произошёл слишком рано. Он не мог совладать со зверем долгих три месяца. Всё это время отец и дед поддерживали его, не давая утратить остатки человеческого разума.

Уже много позже он подслушал разговор деда с отцом о катализаторе для оборотней, упрощавшем стирание границы между человеческой сущностью и звериной. Дрянь редкая, но не так чтобы совсем уникальная.

— Петь, заткнись, а⁈ Перестань паниковать. Наши опыты всё же дали результат.

— Какой? Разгромленная лаборатория? — невесело хмыкнул Усольцев.

— Я знаю, какой ингредиент был в этом пойле! — Павел схватил пробирку, чудом уцелевшую посреди всеобщего разгрома, и потряс ею перед носом у Петра. — Там внутри в очень малых дозах замешали катализатор! Действует только на оборотней. Здесь его был мизер, но если взять во внимание накопительный эффект, то это бомба замедленного действия. Пошли сперва к Капелькину, а потом срочно к Угаровым. Думаю, они не просто так изучали этот состав. Явно что-то подозревали, но не имели доказательств. Теперь мы эти доказательства добыли, пусть и ценой разгромленной лаборатории. Пока не понимаю как, но ты тоже к этому как-то причастен.

Павел сунул уцелевшую пробирку в карман, на ходу вытирая разбитые костяшки о штаны, и направился к выходу. Пётр, шатаясь, поплёлся за ним, то и дело оглядываясь на разгромленную лабораторию.

Франц-Фердинанд стоял на небольшом холме, в сотне метров от линии своих батарей, и с наслаждением вдыхал запах пороха и гари. В бинокль, прижатый к глазам так плотно, что на переносице оставались красные следы, он наблюдал за русским берегом. За тем, как огненные цветки один за другим расцветают среди русских позиций, как встают фонтаны земли, как мечутся в панике солдаты.

Прекрасное зрелище, ради которого стоило рискнуть и пойти на нелицеприятную, но такую эффективную авантюру с мольфарами.

Он сдерживал рвущуюся наружу торжествующую улыбку, ведь ему нужно было демонстрировать скорбь по безвременно ушедшему отцу и гнев на его убийц.

— Это вам за отца, — бормотал он сквозь зубы, провожая взглядом очередную серию разрывов.

Понятное дело, что у него не было абсолютной уверенности, что именно русские виноваты в смерти императора, но легенду мести нужно было поддерживать, придавая его походу справедливую цель. Пока его наступление выглядело самоуправством, но когда к нему присоединятся союзники на море… Это может стать самой громкой победой в период его будущего правления.

Адъютанты и офицеры штаба, стоявшие за его спиной, молчали, не зная его истинных мыслей. Главное они уже поняли, эрцгерцог одержим местью за отца, и подобный мотив со скрипом, но всё же укладывался в их картину мира и нынешний план ведения боевых действий. Потому они просто стояли и смотрели, как горит тот берег.

Но размеренный план битвы с полным артиллерийским уничтожением врага преподнёс ему сюрприз. Над Верещицей, словно из ниоткуда, появился феникс. Ярко-красное оперение с синеватым отливом на хвосте, а также флёром огня выдавало в нём появление кого-то из Пожарских. Судя по размеру птички, Франц-Фердинанд скорее склонялся к тому, что это наследник Пожарских, а не Великий князь. Тот имел более внушительные размеры по сравнению с внучатым племянником.

На такой подарок Франц-Фердинанд даже не надеялся. Феникс рванулся над мёртвой цепью принесённых в жертву мольфаров и тут же растерял весь свой огненный флёр, став похожим на багрового орла-переростка.

Секундная задержка в размышлениях бить или не бить по Пожарскому была сметена справедливым возмущением: его отца они не пожалели, так с чего бы Франц-Фердинанд должен был жалеть сейчас русского наследника престола?

Убери он сейчас эту фигуру с шахматной доски и среди Пожарских возникнет безвластие, которым можно будет воспользоваться и продвинуться глубже по территории страны. Поэтому, прекрасно отдавая себе отчёт, эрцгерцог отдал приказ:

— Отбой артиллерия! Все маги, кто в состоянии использовать дальнобойные конструкты, цель орёл-оборотень, мечущийся над русскими позициями. Кто уничтожит, с меня крест «За военные заслуги», наследственный графский титул и небольшое поместье в предместьях Пешта.

Приказ лавиной разошёлся по войскам, артиллерия временно приостановила свою канонаду, маги выстроились едва ли не единой цепью и принялись выдавать самые убойные собственные конструкты. И в момент, когда они сорвались и полетели в спину мечущемуся над позициями русских оборотню, над противоположным берегом появилась мутноватая розоватая плёнка, похожая на мыльный пузырь.

Сначала он подумал, что это флаг — какой-то нелепый, алло-розовый стяг, поднятый русскими для поднятия духа. Но флаг не мог расти, не мог расползаться вширь, накрывая собой километр береговой линии. Флаг не мог светиться изнутри, наливаясь цветом, становясь всё ярче, всё плотнее, всё реальнее.

Это был щит, прикрывающий не только русские позиции, но и феникса.

— Что за… — прошептал эрцгерцог, вглядываясь в это розоватое марево, повисшее над русскими окопами. — Откуда? Они же все без магии должны быть, там же выжжено всё…

Он махнул рукой, подзывая к себе магов, и приказал открыть огонь по этому щиту. Магические конструкты ушли в сторону русских позиций и пропали.

Они просто влетели в эту розовую пелену и исчезли. Без взрывов, без вспышек, без какого-либо эффекта. А щит… щит будто бы только сильнее налился цветом, стал ярче, плотнее, словно впитал в себя эту магию и сделал её своей.

— Кажется, оно пожирает магию, — выдохнул кто-то из генералов рядом.

Франц-Фердинанд сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Холодная ярость захлёстывала его, всё же не лишая способности мыслить здраво.

— Найдите мне источник! — зашипел он, обводя взглядом своих офицеров. — Он не может быть далеко! Даже если это артефакторная защита, сработавшая только сейчас, в связи с ранением кого-то из высокопоставленных русских генералов, — у неё всё равно есть источник! Тот, кто его держит! Перезагрузите его, опустошите, сожгите, уничтожьте! Выжгите к чёртовой матери всё вокруг! Сделайте хоть что-то! А пока артиллерия, беглый огонь по готовности! Если щит держит магический удар, не факт, что выдержит физический!

Приказ донесли до артиллерийских позиций, и уже спустя пять минут батареи вновь выдали слитный залп… который впервые не долетел до русских позиций.

— Да какого демона здесь творится⁈ — уже натурально взбеленился эрцгерцог. — Бить! Бить по готовности!

Но что-то пошло не так. Орудия, которые били слаженно, как оркестр, вдруг запнулись, не выдав второго залпа. Так, жидкие хлопки, будто отстрелялась только треть батарей.

— У этих-то что приключилось? — нахмурился эрцгерцог, переводя бинокль на артиллерийские позиции.

Ответа ждать не пришлось. С передовой донёсся приглушённый расстоянием, но отчётливый хлопок, глухой и какой-то неправильный. А следом за ним — ещё один, и ещё, и вдруг целая серия.

Франц-Фердинанд не верил своим глазам, рассмотрев в бинокль, как на одной из батарей, прямо у орудия, взметнулся вверх столб огня и дыма. В воздух полетели какие-то обломки, а следом — тела. Людей разметало взрывом, как тряпичных кукол.

Орудия взрывались одно за другим не от вражеского огня, а от своих же снарядов. Стволы, раскалившиеся от беспрерывной стрельбы, не выдерживали, или, может быть, срабатывал какой-то другой, непонятный фактор, но факт оставался фактом: их артиллерия уничтожала сама себя.

Кажется, бог войны, благоволивший им всего несколько минут назад, сейчас отвернулся от них, разгневавшись за что-то.

Франц-Фердинанд смотрел на агонию своих артиллерийских позиций, и внутри у него всё холодело. Безупречный и продуманный план рушился на глазах. Без артиллерии его корпус — просто сорок тысяч солдат с винтовками, которым придётся идти на штурм укреплённых позиций через реку, под пулемёты и шрапнель.

— Прекратить огонь! — заорал он, срывая голос. — Всем батареям — прекратить огонь! Немедленно!

Приказы понеслись на позиции, но часть батарей уже замолчала сама. Уцелевшие расчёты прекратили стрельбу, ожидая дальнейших распоряжений. Тишина, наступившая после грохота канонады, казалась оглушительной.

Франц-Фердинанд перевёл дух. Остатки артиллерии удалось спасти.

Эрцгерцог опустил руку, чтобы поправить съехавший набок китель, и вдруг замер. Пальцы его, коснувшись рукояти наследного клинка, висевшего на поясе, ощутили странную вибрацию. Лёгкую, едва заметную, но вполне реальную.

Он посмотрел вниз.

Воронёнок в ножнах… шевелился. Он дёргался, бился о стенки ножен, словно хищный зверь, почуявший добычу и рвущийся на волю.

— Что за… — выдохнул Франц-Фердинанд, хватаясь за рукоять, чтобы удержать кинжал в ножнах.

И в этот момент рядом раздался болезненный вскрик.

Он обернулся. Один из его адъютантов, молодой лейтенант, стоял, согнувшись пополам, и пытался сорвать с пояса собственный кортик. Тот ходил ходуном, норовя выскочить из ножен и, судя по всему, уже поранил своего владельца — на пальцах лейтенанта алела кровь.

Следом вскрикнул ещё один, потом третий. Офицеры, солдаты, адъютанты — все, у кого при себе было хоть что-то металлическое, вдруг почувствовали, что их собственное оружие восстаёт против них. Ножи, кортики, шпаги, даже пряжки на ремнях и пуговицы на мундирах — всё это ожило, задвигалось, задергалось, норовя поранить, задеть, убить.

— Долой металл! — заорал Франц-Фердинанд, первым сообразив, что происходит. — Скидывайте всё! Быстро!

Он рванул с пояса клинок, швырнул его на землю. Следом полетел шлем, украшенный металлическим гребнем, потом — китель с металлическими пуговицами. Пряжка ремня — долой, сапоги со шпорами — долой, всё, что имело вставки металла, летело на землю, в грязь.

Вокруг него творилось то же самое. Офицеры, подражая командующему, скидывали с себя амуницию, швыряли оружие, топтали его ногами, лишь бы оно перестало двигаться и требовать крови. Кто-то не успел и теперь корчился на земле, пытаясь вытащить из собственного бедра засевший там кортик. Кто-то просто стоял, бледный как смерть, и смотрел на свои руки, иссечённые собственными же пуговицами.

Франц-Фердинанд переводил дыхание, пытаясь понять, что ему делать дальше.

В этот момент к эрцгерцогу, шаркающей старческой походкой, приблизился один из интендантов. Старик, давным-давно заслуживший пенсию, но по какой-то причине оставленный на службе, тащился по склону, опираясь на суковатую палку, и Франц-Фердинанд, заметив его, скривился от злости.

Но старик уже подошёл. Нацепив на нос пенсне с толстыми стёклами и, не обращая ни малейшего внимания на недовольство эрцгерцога, он принялся вглядываться в противоположный берег. Францу-Фердинанду тот напомнил слепого крота, который водил своим носом из стороны в сторону, выискивая добычу.

— Гм, — прокряхтел старик спустя минуту напряжённого вглядывания. — Занятно…

Эрцгерцог хотел уже рявкнуть на него, приказать убираться со своего поста, но что-то в поведении старика его остановило. Тот смотрел не на русские позиции вообще, он смотрел куда-то в сторону, правее, туда, где у самого берега темнели заросли камыша.

— Ваше Императорское Высочество, — прошамкал старик, тыча узловатым пальцем в сторону камышей, расположившихся примерно на два часа от их позиции, — извольте направить удар вон туда.

— Что там? — недовольно буркнул эрцгерцог, но бинокль поднёс к глазам.

— Вы просили найти источник подпитки для щита, — ответил старик и тут же принялся тереть глаза, словно в них попал песок. — Я, конечно, старый стал, глаза уже не те, но такое не спутаю. Щит питают оттуда. Видите, едва заметное марево над камышами? Оно чуть теплее, чем окружающий воздух. Там кто-то сидит.

Франц-Фердинанд всмотрелся. Действительно, над камышами, метрах в пяти от русского берега, дрожало едва заметное марево. Похожее на то, что бывает в жаркий день над нагретой землёй. Только сейчас было холодно, и такого быть не могло.

Эрцгерцог выпрямился во весь рост и, не оборачиваясь, позвал:

— Петроль дель Форер!

Из-за спин офицеров выступил высокий, сухощавый мужчина в тёмно-сером мундире с алыми отворотами. Единственный архимаг огня Австро-Венгерской империи, способный выжечь дотла целый город, если дать ему время и свободу действий, и приписанный к корпусу эрцгерцога для усиления.

— Ваше Императорское Высочество? — спросил он, подходя ближе.

— Видите вон те камыши? — Франц-Фердинанд указал рукой. — Там тот, кто держит щит. Залейте огненным смерчем сперва его, а после, как только их распрекрасный щит рухнет, выведите огонь на русские позиции.

Архимаг помедлил. На его лице отразилась тень сомнения.

— Ваше Императорское Высочество, вы уверены? — спросил он осторожно. — Повторить нечто подобное в следующий раз я смогу минимум через семь часов. Заряд слишком велик, резерв нужно восстанавливать. Вы уверены, что стоит выдавать этот козырь сейчас? Может быть, приберечь на крайний случай?

— Уверен, — отрезал Франц-Фердинанд, и голос его звенел холодной яростью. — Я не собираюсь форсировать эту вонючую речушку под пулемётами, теряя тысячи, когда можно решить вопрос одним ударом. Сожги их. Всех. Поджарь, как гусей на вертеле.