Жрец Хаоса. Книга ХII

Глава 9

Великий князь Михаил Дмитриевич стоял на Малаховом кургане. Шли всего первые сутки осады, но казалось, что время бесконечно растянулось в намерении поместить как можно больше артиллерийских снарядов. Минуты тянулись как часы, а часы сливались в сплошной гул канонады.

Всё, что можно было сделать для обороны, он сделал. Каменные колья, выращенные магами земли прямо внутри Херсонесской бухты, стали неприятным сюрпризом для коалиции «миротворцев». Десанту они препятствовали основательно, ни одно судно не могло подойти к причалам, не рискуя напороться на острые, как иглы, скалы, торчащие из воды. Высаживаться приходилось на открытые пляжи, под огнём береговых батарей, и первая волна десанта захлебнулась.

— Хорошая вышла задумка, — пробормотал Великий князь, глядя на торчащие из воды каменные пики. — Спасибо магам земли, не подвели.

Но враг быстро перестроился. Поняв, что десант с моря — дело затратное и кровавое, «миротворцы» сделали ставку на артиллерию, один в один как Франц-Фердинанд на Верещице.

Эти сволочи просто подавляли русские позиции огнём, бомбя город, крепость и порт без остановки, методично, как на учениях. Снаряды ложились плотно, кучно, с интервалами, которые позволяли перезаряжать орудия, но не давали защитникам высунуть нос из укрытий.

Конечно, русские отбивались. На батареях работали не покладая рук, расчёты сменяли друг друга, падая от усталости и поднимаясь снова. Но количество стволов соотносилось хорошо, если один к пяти, а то и к шести. И не в русскую пользу.

«Ничего, — думал Великий князь, провожая взглядом очередной снаряд, упавший где-то в районе Графской пристани. — Хрен вам всем, а не Херсонес. Выстоим. Тем более. что подмога уже идёт».

Эскадра из Новороссийска и Сухума уже вышла. Корабли, выведенные загодя до срабатывания проклятия оледенения, сейчас спешно подтягивались, чтобы зажать вражескую армаду в клещи, смешать строй и подтопить на подступах к русским берегам. Нужно было только продержаться. Они и держались.

Великий князь самолично объехал батареи, поговорил с артиллеристами, пообещал повышение в звании каждому, кто потопит хотя бы один вражеский корабль. И русские артиллеристы, у которых орудий было в разы меньше, чем у врага, умудрялись выцеливать самых жирных пташек. Они вели соревнования между собой прямо под огнём: кто больше, кто точнее, кто с первого залпа.

— Ваше высочество! — доложил запыхавшийся адъютант. — Батарея лейтенанта Свиридова! Третий фрегат на их счету!

— Молодцы, — с гордостью улыбнулся Великий князь. — Этак они к концу обороны до генералов артиллерии дорастут! Передать: всех представить к наградам.

Всё шло в рамках того, что можно было назвать «порядком нормы» в условиях осады. До того момента, как пришли вести с западного плацдарма.

Телеграфист весь в пыли влетел в блиндаж Великого князя, когда тот изучал карту, размечая новые позиции для батарей.

— Ваше высочество! — голос связиста срывался от усталости и волнения. — Донесение от генерала Брусилова.

Великий князь развернул бумагу, пробежал глазами и впервые за двое суток улыбнулся, не скрывая облегчения.

Франца-Фердинанда разбили наголову. Корпус, который шёл на Львов и должен был ударить в тыл русским войскам, перемалывая резервы и открывая дорогу на Киев, перестал существовать как организованная сила.

Как там извращался Угаров вместе с принцем и Брусиловым, Великий князь не знал и знать не хотел. Факт оставался фактом: вражескую артиллерию помножили на ноль. Австро-венгерские батареи, на которые делали основную ставку, замолчали. Но дальнейшие новости уже имели привкус горькой радости. В битве на Верещице жирную точку поставил рой князя Угарова, по итогу потеряв две трети от собственной численности.

Великий князь помрачнел. Две трети это не кот наплакал.

Он помнил княгиню Угарову после Курил. Она тогда была живым трупом — белая, как полотно, с пустыми глазами, из которых ушла жизнь. Её едва откачали, и то только благодаря тому, что рядом оказались лучшие целители империи. А здесь — две трети. Пусть князь Юрий моложе своей бабки, но и ударить по нему должно было не слабее. Особенно с учётом того, что он, скорее всего, непосредственно координировал рой, выполнял задачу и возвращал остатки домой.

— Главное, что живой, — вздохнул Великий князь. — А рой… рой восстановят.

Что ж, австро-венграм они надавали по щам и пинком под зад придали ускорение в направлении родины. Теперь здесь бы ещё выстоять, и можно на зимовку спокойно уходить. А там и до коронации недалеко.

Размышления Великого князя прервали встревоженные крики дозорных.

— Ваше высочество! Воздух!

Он выскочил из блиндажа и вскинул голову к небу. Но то, что он увидел, было не тем, к чему он готовился.

Сначала из пустоты, из ниоткуда, в небе над Херсонесом появились они. Огромные твари с размахом крыльев, превышающим десять метров. Нечто среднее между летучей мышью и ящером — кожистые крылья, вытянутые морды, когтистые лапы. А впереди, над всей этой стаей, парила трёхглавая тварь, словно сошедшая со страниц детских сказок про Змея Горыныча.

Под непрекращающимся артиллерийским огнём весь Херсонес — солдаты, матросы, офицеры, жители — задрал головы вверх, с ужасом глядя на эту небесную делегацию.

— Приготовиться! — крикнул Великий князь, но договорить не успел.

Внезапно небо закрыли не снаряды, а лепестки бумаги. На головы защитников посыпались листовки. Их было так много, что на мгновение они закрыли всё вокруг.

Михаил Дмитриевич подобрал одну из листовок и вчитался в её содержимое:

«Не стрелять! Твари в небе — мои химеры! Князь Угаров».

Великий князь мгновенно отреагировал:

— Отставить! — рявкнул он, и голос его перекрыл грохот канонады. — Свои! Это свои! Не трогать! Они пришли на помощь!

Приказ передавали из уст в уста, по цепочке, и русские опустили оружие. Вот только не понятно было, чем они могли помочь. Ответ они получили почти мгновенно.

И в этот момент, прямо над городом, едва ли не над их головами, твари атаковали что-то невидимое. Неизвестно, как они почуяли врага, но факт оставался фактом, в небе химеры вступили в неравный бой с пятью вражескими дирижаблями.

Сколько Великий князь не вглядывался в силуэты воздушных судов, но всё не мог отнести их к какому-то известному классу. Обтекаемые, серые, с металлическим отливом, летящие словно на иной тяге, они повисли над городом с открытыми аппарелями, готовые сбросить на головы защитников смерть.

Твари атаковали первыми. Они терзали дирижабли, срывая обшивку, раздирая конструкции, вырывая двигатели. Огромные летучие ящеры вцеплялись в металлические бока, выдирая куски. Дирижабли теряли высоту, кренились, начинали гореть. Трёхглавый вожак работал методично, хладнокровно — ударом лапы сносил гондолу управления, когтями вспарывал баллоны с газом.

Защитники города смотрели, как стая методично, по одному, уничтожает вражеские корабли.

Но один из дирижаблей, прежде чем рухнуть, всё же успел сбросить груз. Из него посыпались сотни смертоносных подарков, падающих на город, на порт, на крепость. При падении они взрывались, разнося всё вокруг. Но — спасибо старым и новым богам — основная масса пришлась на предместья Херсонеса, ещё ранее эвакуированные вглубь полуострова, и на саму бухту, где с таким трудом выращенные каменные колья крошило в щебень.

Великий князь смотрел на это и понимал: лучше так. Лучше пусть крошатся камни, чем гибнут люди.

— Могло быть хуже, — выдохнул он. — Могло быть гораздо хуже.

Когда последний дирижабль, объятый пламенем, рухнул в море, Великий князь заметил, что среди небесных защитников есть раненые. Кто-то из тварей тяжело дышал, кренясь на крыле, у кого-то были порваны крылья, кто-то истекал кровью, тяжёлой, почти чёрной, капающей на камни набережной. А несколько тел рухнуло где-то в городе, спикировав на крыши.

— Найти и забрать всех: и живых, и мёртвых! — приказал Великий князь адъютанту. — Отправить команды, оказать лекарскую помощь! Они разумны, вреда не причинят. Это наши союзники.

Солдаты подчинились, разбегаясь в разные стороны. Великий князь видел, как они ныряют в подворотни, забираются на крыши, пробираются сквозь завалы. Вскоре отовсюду донеслись крики:

— Здесь! Живой! Лекаря сюда!

— Тут двое! Крылья перебиты, но дышат!

— А этот… этот готов. Не дышит уже.

Трёхглавая тварь, закончив с последним дирижаблем, сделала круг над городом. Она смотрела вниз, на копошащихся людей пытающихся помочь её раненым собратьям. А потом развернулась и повела уцелевших в небо, туда, где облака уже начали разрываться, открывая бледно-алое вечернее небо.

Великий князь смотрел им вслед, пока они не превратились в едва заметные точки, и с облегчением выдохнул. Потом он перевёл взгляд на море, где коалиционная эскадра, лишившись воздушной поддержки, начала перестраиваться, но не спешила отступать.

— Ну ничего, вы нам подарки с неба дарить собирались, а мы вам привет из-подо льда организуем!

Капелькин Владимир Ильич проводил последний инструктаж перед боевым выходом.

Местом сбора стал один из подземных гротов Херсонесской крепости — естественная пещера, которую природа выточила в скале за многие тысячи лет, а люди чуть расширили и приспособили под свои нужды. Своды грота нависали над чёрной водой, которая тихо плескалась у каменного причала, пахло здесь родной стихией, солью и водорослями.

В мерцающем свете магических светильников собрался десяток добровольцев.

Семь оборотней были афалинами, оборачивающимися в этих крупных, умных дельфинов с вечно улыбчивыми мордами. Ещё трое — белобочками, родственным видом, отличающимся характерными белыми боками и большей скоростью. Все они стояли сейчас в человеческом обличье, но Капелькин видел, как под кожей у них перекатывается звериная суть, готовая в любой момент вырваться наружу.

Возраст добровольцев был под стать заданию. Молодых среди них не было. Седые виски, глубокие морщины, шрамы на лицах и руках — каждый из них прошёл не одно сражение. Это были ветераны, бывалые, те, кто не дрогнет в бою и не запаникует в критической ситуации. Они знали цену жизни и смерти, поэтому и вызвались.

— Внимание, — сказал Капелькин, выходя вперёд. Голос его, несмотря на возраст и последствия давней травмы, звучал ровно и спокойно. — Ещё раз пройдёмся по плану. Повторение — мать учения, а у нас ошибок не прощают.

Он развернул на камнях карту — схему акватории с нанесёнными позициями вражеских кораблей. Красные крестики горели на ней, как кровавые пятна.

— Наша цель — эти одиннадцать кораблей, — Капелькин обвёл рукой самую плотную группу отметок. — Треть от всего вражеского флота. Самые дальнобойные и с самым большим количеством орудий. Если они замолчат, остальным придётся туго. Если нет — даже когда наша эскадра подойдёт, им будет чем нас встретить. Так что билет у нас, можно сказать, практически в один конец.

Ветераны молчали, и в этом молчании читалось спокойное, мужское понимание того, на что они идут.

Один из афалин, кряжистый мужик с седыми усами и глубокими залысинами, усмехнулся:

— Владимир Ильич, мы люди бывалые. Нам не впервой. Да и что там, — он махнул рукой в сторону моря, — сейчас самое время. Вода холодная, враг расслабился, думает, мы только сверху ударить можем. А мы снизу подарочки доставим. По-тихому. По-нашему.

— По-дельфиньи, — хохотнул другой, помоложе, но тоже с изрядной сединой на висках. — Сделаем, не беспокойтесь. Ещё бабушка моя говаривала: если дельфин что задумал — исполняет. А мы дельфины потомственные.

По группе прошёл негромкий смешок. Кто-то похлопал товарища по плечу, кто-то просто улыбнулся, сверкнув белозубой улыбкой. Капелькин смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло, смесь гордости и щемящей, тяжёлой тоски.

«Хорошие мужики, — подумал он. — Настоящие. Без них никак».

Ситуация была хоть и не патовая, но близкая к тому. Русская эскадра уже шла от Новороссийска, должна была подойти к ночи. Но если вражеские корабли встретят её полным залпом — наша эскадра ляжет на дно, даже не успев развернуться в боевой порядок. Потому эти одиннадцать должны замолчать. Должны, и всё тут.

Задание было добровольным. Капелькин подчеркнул это особо, когда формировал отряд, но желающих оказалось больше, чем требовалось. Пришлось отбирать самых опытных, самых выносливых, тех, кто точно знал, на что идёт. И каждый из них, перед тем как спуститься в грот, написал завещание. На всякий случай.

У каждого при себе был боевой магистерский скипетр — короткий жезл, заряженный огненными заклинаниями. План был прост: подобраться под водой к днищу вражеского корабля, прикрепить взрывчатку, отплыть на безопасное расстояние и подорвать её с помощью магии. Главное — чтобы никто не заметил раньше времени.

Другой вопрос, что после взрыва начнётся переполох. Маги врага начнут прочёсывать воду, артиллерия ударит по месту предполагаемой диверсии. И те, кто не успеет уйти на глубину, станут мишенями. Там уже шансы выжить были пятьдесят на пятьдесят.

Капелькин окинул взглядом своих бойцов. Все при оружии, все при взрывчатке, все при запасных амулетах, которые должны были хотя бы немного защитить от магического поиска.

— Ещё раз по порядку, — сказал Капелькин. — Идём подо льдом. Сначала разведка, двое самых быстрых проходят по периметру, убеждаются, что чисто. Потом основная группа подходит к целям. Крепите взрывчатку на киль, под днище, в районе машинных отделений. Подрываете по команде или по готовности, если связь потеряете. Уходите на глубину, не ждёте друг друга. Ясно?

— Ясно, — ответил за всех седоусый афалин. — Владимир Ильич, а вы-то сами как? С нами пойдёте или на берегу останетесь?

Оборотни смотрели с лёгким скепсисом на бывшего архимага воды, ныне просевшего по рангу, но не растерявшего ни навыков, ни любви к стихии, которая когда-то подчинялась ему безоговорочно. И было отчего. Сам-то Капелькин был человеком, и второй ипостаси у него не имелось. Наличие же у него осьминожьих щупалец, полученных от Угарова на память после того злополучного дня на Шивелуче, не делало его оборотнем. Он не мог дышать под водой. Не мог превращаться. Не мог чувствовать воду так, как чувствуют его истинные дети моря.

Но вода благоволила ему. Всегда благоволила.

Ещё до Шивелуча, когда он был полновластным архимагом, вода была его стихией. А после операции в ней он чувствовал себя лучше, чем на воздухе. В ней он был сильнее, быстрее, острее. В ней он был — дома.

— Пойду, — сказал Капелькин. — Кто ж вас, таких ценных, без присмотра оставит? Проконтролирую, чтобы не расшалились.

Оборотни заулыбались. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то просто кивнул, и в этом кивке было больше уважения, чем в любых словах.

Он подошёл к краю причала, вглядываясь в чёрную воду. Где-то там, за толщей камня и воды, за ледяными полями ждала цель. Когда прозвучал сигнал к началу операции, Капелькин скинул с себя привычный балахон.

Под ним открылось тело, которое редко кто видел. Искореженное, покрытое шрамами, сросшимися с тёмными, влажно блестящими щупальцами. Капелькин привычно скривился, он никогда не любил показывать свою «особенность» посторонним. Но сейчас было не до стеснения.

— Господа офицеры, — сказал он, оборачиваясь к добровольцам. — Удачи нам. И помните: мы сегодня идём не умирать. Мы идём побеждать. А если придётся умереть, так умрём так, чтобы внукам было чем гордиться.

Он шагнул в воду.

Щупальца расправились, подхватили петлю с прикреплённой к ней взрывчаткой, уложили её вдоль спины, чтобы не мешала. Холод обнял его, сжал, проверяя на прочность, и тут же отпустил. Проверив крепление боевого скипетра на боку, Капелькин глубоко вздохнул и ушёл под воду.

Стихия сомкнулась над ним, и на мгновение он снова почувствовал себя тем, кем был когда-то: повелителем вод, хозяином глубин, тем, перед кем расступалось море и замирали в страхе морские твари. Потом ощущение ушло, оставив после себя только лёгкую, щемящую тоску по прошлому, которое не вернуть.

За его спиной один за другим в воду скользнули оборотни, принимая истинные формы. Афалины и белобочки, превратившиеся из людей в дельфинов, стремительно уходили в глубину, и их силуэты растворялись в темноте быстрее, чем Капелькин успевал их разглядеть.

Он задержался у поверхности на мгновение, прислушиваясь. Сверху, сквозь толщу воды, доносился приглушённый гул, артиллерия продолжала работать.

До заката оставалось ещё полчаса. Самое время для диверсии.