Жуков 4. На смертный бой

Глава 11

— Сдавайтес! Ви окружены! — надрывался немчура, плохо выговаривая русские слова. — Ваш сопротивления бесполезна! Спасайте свой жизн! Даем час для размышлений! Затем — штюрм!

Гаврилов, уже спустившийся на несколько ступеней в темноту подвала, замер. Обернулся. За его спиной затихли шаги бойцов. Петр Михайлович видел в светлом проеме силуэт сержанта Зиборова, пулемет которого умолк.

Майор, как мог бесшумно, поднялся обратно, к провалу в стене. Выглянул наружу. С немецкой стороны, из-за развалин, виднелась крыша автофургона с огромным рупором на крыше. Возле него топтались немцы, облаченные в фельдграу. Один, похоже, с микрофоном.

— Рюский зольдатен! — орал рупор. — Ваш командир бросил вас! Сдавайтес! Вам гарантируют жизн! Виполняйте приказ фюрер, и ви вернетес нах хауз!

Голос метался по развалинам, ударяясь о камни и возвращаясь жалким дребезжащим эхом. Как ни старался немчик говорить по-хозяйски, но исковерканные русские слова, произносимые им, звучали нелепо, даже смешно.

Майор Гаврилов постоял минуту, вцепившись пальцами в выщербленный кирпич. Потом сплюнул сквозь стиснутые зубы. Плевок упал в пыль у его ног. Комполка обернулся к своим. Подмигнул. Поднял СВТ. Прицелился. Нажал на спусковой крючок.

— Ви храбрый зольд… — затянул было ту же волынку фашистский агитатор и осекся на полуслове.

Послышались беспорядочные винтовочные выстрелы. Майор успел заметить, как грузовик с рупором принялся отползать в тыл. Посмотрел на своих бойцов. Лица изможденные, закопченные, но в глазах ни капли сомнения.

— Гарантируют жизнь, — проговорил Гаврилов тихо, хрипло. — Слышите, ребята? Они мирные города бомбят, танками телеги с беженцами давят… Кто в Испании с ними воевал, рассказывали…

Бойцы загомонили, дескать, знаем мы эту фашистскую сволочь.

— «Рюский зольдатен сдавайтес…», — передразнил Гаврилов убитого им агитатора. — Уйти они нам, видимо, не дадут. Так что придется принять последний и решительный бой, хлопцы. Свою задачу мы выполнили, дали нашим отойти на новую линию укреплений… Так что приказывать не стану. Каждый сам за себя решит, драться или сдаться.

— Русские не сдаются, — проворчал Гуменюк.

И остальные с ним согласились. Командир 44-го стрелкового полка майор Петр Михайлович Гаврилов, набрав полную грудь воздуха, крикнул так, чтобы было слышно не немцам, но и своим, тем, кто, может, еще оставался в развалинах:

— Товарищи! Братья мои! По фашистской мрази — ОГОНЬ!

Алеша, связист, высунулся из пролома и дал короткую очередь из трофейного «шмайссера». Немецкие солдаты бросились в укрытие. Началась яростная перестрелка, причем гавриловцы били прицельно, экономя патроны.

Сверху, с позиции Зиборова, снова ожил «Максим», накрывая длинными, но точными очередями отходящих вслед за грузовиком фашистов. Со своего рубежа Гуменюк и его бойцы открыли винтовочный огонь.

Гаврилов покинул позицию, после того, как приказал остальным отступить. Бойцы углубились в лабиринт подземных казематов, прислушиваясь к нарастающему гулу реактивных минометов, где-то за Бугом. Это был ответ, который дали немцам на «Линии Жукова».

Штабной пункт «Узел-1». 28 июня 1941 года

Секундная стрелка на стенных часах отсчитывала последние секунды шестых суток войны. Напряжение первых дней постепенно уступало место деловитой сосредоточенности на поставленных задачах.

Шок, вызванный началом боевых действий прошел. Люди постепенно вживались в быт войны. Конечно, всем хотелось знать, что происходит сейчас со страной. Понятно, что каждого охватывало беспокойство за родных и близких.

Сведения о происходящем на других фронтах были скудными. Известно только, что задуманный Гитлером «блицкриг» увяз в яростном сопротивлении наших вооруженных сил. В первой версии истории, единого, слаженного ответа немцы не получили.

Театр военных действий представлял собой множество локальных столкновений, и как таковой фронт сформироваться еще не успел. И все же бойцы Красной армии сумели собраться, нанося оглушительные удары по наступающим колоннам немецких войск.

Иная картина складывалась сейчас. К крупным населенным пунктам бомбардировщики фашистов не прорвались ни в первый день, ни в последующие. Советская авиация, которая не понесла сколько-нибудь существенного урона, то и дело сбрасывала их с неба.

Пограничники, хоть и получили приказ отвести основные силы на «Линию Жукова», все же дали отпор врагу. Чего только стоили действия защитников Брестской крепости. Несмотря на меньшие силы и благодаря лучшей подготовке, они опять стали костью в горле врага.

По сути, обрекли наступающие немецкие 3-ю и 4-ю танков и 45-ю пехотную дивизию долгими часами, а потом и днями штурмовать наши укрепления. И потери фрицы понесли такие, что сами были вынуждены признать, что те «превышают нормальный уровень».

На обычный литовский городок Таураге, фрицы бросили танки, потому что пехотные части не смогли сломать сопротивление хорошо вооруженной 125-й стрелковой дивизии. В отличии от известной мне версии истории, фашистам пришлось здесь еще хуже.

Несмотря на поддержку тяжелой артиллерии, немецкая 1-я танковая дивизия потеряла около пяти ста человек, причем, половину убитыми. Город нашим пришлось сдать, но генерал-майор Богайчук сумел вывести вверенные ему части изрядно потрепанными, но боеспособными.

Так что эти и многие другие примеры слаженного, планомерного сопротивления вражескому вторжению внушали надежду на лучший вариант развития событий начавшейся Великой Отечественной войны.

Даже я чувствовал терпкий, медный привкус ярости — сдержанной, выстраданной, ждущей своего часа. И стоя у карты, на которую наносились отметки, отражающие последние сводки, я уже видел, как мы ответим гадам.

Обозначающие их продвижение синие стрелы, что вдавились в нашу оборону, как гигантские клинья, в районе Луцка, Брод, Дубно, уже не выглядели так бодро, как на картах 22-го июня. Они растеклись, распухли, утратили четкость.

Как будто металл клиньев начал плавиться от трения о наше сопротивление. Это подтвердил и Ватутин. Обычно молчаливый, с темными от недосыпа кругами под глазами, он все эти дни был моей правой рукой.

— Немец выдыхается, Николай Федорович, — проговорил я, не отрывая глаз от карты. — Смотри. Группа Клейста. Его 11-я танковая у Радехова второй день топчется на месте. 16-я моторизованная завязла в болотах у Дубно. Пехота отстала на тридцать километров. Их тылы растянуты, как резина. Они уже не бьют — они долбятся лбом в нашу оборону.

Я ткнул пальцем в две синие стрелы, самые мощные, упиравшиеся в район Луцка и Бродов. Между ними зиял коридор. Не широкий. Километров двадцать. В реальности забитый разбитой техникой, брошенными обозами, измотанными частями.

Этот коридор, немецко-фашистские захватчики не успели прикрыть, потому что рвались вперед, уверенные, что мы разбежимся. А мы не разбежались. Это-то и стало для немецкого командования полнейшим сюрпризом.

— Они сами влезли в мешок, — сказал Ватутин. — Только стенки этого мешка еще держатся их напором.

— Значит, пора стенкам сомкнуться, — отрезал я. — Пора показать им, что такое настоящий котел.

Я обвел карандашом район к северо-западу от Дубно. Здесь, в лесах, уже пятые сутки, как засадные хищники, затаились вовремя выведенные из боя подразделения 8-го и 15-го мехкорпусов. Потрепанные, конечно.

Теперь они представляли собой сборную солянку из уцелевших танков, мотопехоты на грузовиках, артиллерии, которую удалось оттянуть с передовой. Горючее и снаряды подвозили ночами, по проселочным дорогам, под носом у немецкой разведки.

Разумеется, были у нас и свежие соединения, не введенные в бой. Мы берегли этот кулак. Берегли до последнего. Пока дивизии прикрытия дрались, сдерживая немца, мы копили силы для сокрушительного удара.

— Приказ, — сказал я, и вокруг мгновенно воцарилась тишина, даже радисты замерли, — 8-му механизированному корпусу генерала-майора Рябышева. С рассвета 29 июня нанести удар из района села Верба в южном направлении. Задача перехватить шоссе Луцк — Дубно. Отрезать пути отхода танковой группировке немцев у Луцка. — Я перевел карандаш южнее. — 15-му механизированному корпусу генерала-майора Карпезо. Нанести удар из лесов южнее Кременца на северо-запад. Цель та же, перекрыть шоссе. Встретиться с частями 8-го корпуса. Замкнуть кольцо… Далее. 4-му механизированному корпусу генерала-майора Власова, — это имя я выговорил с легкой, едва уловимой горечью, но выбора не было, его корпус был силен. — Концентрированный удар по «носу» немецкой группировки у Бродов. Сковать, не дать им развернуться на помощь своим, попавшим в окружение… Далее. Всем частям 5-й и 6-й армий. С утра 29 июня перейти в решительное контрнаступление по всему фронту. Давить. Теснить. Не давать немцам опомниться. Задача, превратить их прорыв в ловушку.

Я умолк, давая Ватутину и командирам штаба осознать приказ. Не то что он для них был неожиданностью. Детали плана мы многократно прорабатывали и обсуждали. Однако одно дело теория, другое переход к практике.

В голове моей все еще проносились цифры, фамилии, схемы. Риск был чудовищный. Если наши измотанные армии не выдержат, если ударные группы не пробьют немецкую оборону, мы потеряем последние резервы. И тогда катастрофа станет неминуемой.

Однако я видел донесения разведки. Читал в них, как немецкие танкисты, не встречая серьезного сопротивления последние два дня, начали вылезать из машин, разводить костры, мыться в ручьях и речушках. Иначе говоря, терять бдительность.

Ознакомился я и со сводками о нехватке горючего в передовых частях вермахта. Видел, как их знаменитое люфтваффе — все реже появляется над полем боя, улетая бомбить уже глубокие тылы, а там нарываясь на хорошо организованную ПВО.

Немцы считали, что уже сломали хребет Красной Армии. Они по-настоящему еще и не нюхали, что такое ненависть к врагу русского воина. Да и не только воина. «Вставай страна огромная…» — это не только призыв, это руководство к действию.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Ватутин. — А если немцы успеют вырваться? Если стянут резервы?

— Не успеют, — ответил я, глядя на синие стрелы, которые уже казались не угрозой, а добычей. — Их командование уверено в победе. Они будут драться за каждый километр, пока не окажутся в полном кольце. А резервы… Их резервы далеко. Им придется пробиваться через наш фронт, который завтра снова станет сплошным.

Я подошел к перископу. Наверху была ночь, но где-то там, в этой темноте, двигались к исходным позициям наши танки. «Тридцатьчетверки» и «КВ», уцелевшие в первых боях и новые. Шагали пехотинцы, вчерашние оборонцы, получившие приказ наступать.

Тягачи тащили орудия. Грузовики везли боеприпасы. Санитарные машины подтягивали к линии фронта медперсонал и оборудование полевых госпиталей. Грозная сила накатывала с востока. И нельзя было ее разбазарить попусту.

Завтра, 29 июня 1941 года, под Луцком и Дубно начнется не просто контрудар. Начнется первое в этой войне крупное окружение немецких войск, самоуверенностью своих командиров загнанных в ловушку.

И наши бойцы измотанные, истекающие кровью, но не сломленные, должны были эту ловушку захлопнуть. Я вернулся к столу, взял карандаш и твердой, жирной линией соединил две точки на карте — Вербу и Кременец. Получился красный полукруг, готовый сомкнуться вокруг синих стрел.

— Передайте в войска, — сказал я. — Отступление прекратить. Сосредоточить силы на уничтожении прорвавшихся частей противника. Пусть фрицы почувствуют, что такое советский котел… И еще. Я буду руководить операцией непосредственно. Свяжите меня с передовыми КП Рябышева и Карпезо. Отсюда, из этой дыры, я уже ни черта не вижу.

В подземелье повисла напряженная тишина. Ватутин первым нарушил ее:

— Георгий Константинович, это невозможно. Ваше место здесь. Отправляться на передовую, это неоправданный риск…

— Неоправданный риск, говорите? — перебил я его. — Там, наверху, каждый командир роты рискует жизнью. Каждый танкист идет на смерть по моему приказу. А я буду тут сидеть, как крот в норе, и принимать к сведению факт гибели наших дивизий? Нет. Операция слишком сложна, Николай Федорович. Нужен глаз да глаз, чтобы видеть, где проседает удар, где фриц оголил фланг. Здесь, по проводам и шифровкам, опоздаешь с приказами на полдня. За полдня котел развалится.

Я уже снимал с вешалки кожаную куртку.

— Товарищ Ватутин, всю координацию действий фронта поручаю вам. Держите связь с командирами и Москвой. А я поеду к Рябышеву. Он на острие удара. Если Рябышев пробьется к шоссе, считай, полдела сделано.

Грибник шагнул вперед:

— Товарищ командующий, разрешите сопровождать?

— Нет. Вы остаетесь здесь. Подготовьте группу охраны на трех «Доджах», — ответил я. — И наладьте связь. Чтобы я в любой момент мог говорить с Ватутиным и другими командирами.

Я видел своих штабных — усталые, осунувшиеся, но в глазах у каждого читалось недоумение. Командующий фронтом бросается в самое пекло, когда решается судьба операции, но видел я и понимание. Они на моем месте, наверняка, поступили бы так же.

Через час наш небольшой кортеж, три темно-зеленых «Доджа ¾», которых бойцы уже успели прозвать «Додиками», с затемненными фарами, вырвался из лесного массива, скрывавшего вход в «Узел-1», и помчался по разбитому проселку на северо-запад.

В головной машине сидел я, рядом — шофер, позади адъютант Сироткин и радист с портативной станцией. Ночь была темной, безлунной. С запада, со стороны Луцка, небо полыхало заревом — горели деревни, горела техника.

Воздух даже здесь, в двадцати километрах от передовой, гудел от отдаленной канонады. Это был не сплошной гул, а прерывистый, с разной тональностью, где-то била тяжелая артиллерия, где-то ухали мины, где-то сухо и часто стучали пулеметы.

— Быстрее, — бросил я шоферу, молоденькому сержанту, который вжимался в баранку. — Нам нужно быть у Вербы до рассвета.

Машина рванула, подпрыгивая на колдобинах. Я прикрыл глаза, мысленно прокручивая карту. Переправы через Стырь… Мост должен быть цел, саперы докладывали… Если нет — потеряем час на поиск брода. За это время разведка врага может обнаружить сосредоточение корпуса…

Внезапно слева, со стороны темного леса, ударила короткая, яростная очередь. Пули прошили борт «Доджа», звонко ударив по бронелисту за спиной. Шофер инстинктивно рванул руль вправо, машина занесло.

— Диверсанты! — крикнул Сироткин, расстегивая кобуру.

— Не останавливаться! — скомандовал я. — Прорываться! Охрана прикроет!

Сзади, с турелей, установленных в кузовах второго и третьего «Додиков», брызнули огненные языки пулеметных очередей, поливая свинцом опушку леса. Наша машина, паря пробитым радиатором, выскочила из-под обстрела. Через минуту все стихло.

— Раненые есть? — спросил я, оборачиваясь.

— Нет, товарищ командующий, — отозвался радист, прижимая ладонь к поцарапанному осколком стекла виску. — Пронесло.

Это было предупреждение. Война повсюду. У нее нет тыла. И все же мы добрались до командного пункта 8-го мехкорпуса на рассвете. Он располагался в капитальном блиндаже на окраине леса, в километре от села Верба.

Генерал-майор Рябышев, красноглазый от бессонницы, но едва ли не в отутюженном танкистском комбинезоне, увидев меня, на секунду остолбенел, будто узрел привидение.

— Товарищ командующий округом… Не ожидал…

— Я не опоздал? — перебил я, окидывая взглядом карту, разложенную на ящиках из-под снарядов.

— Нет… То есть, танки на исходных. Пехота ждет приказа. Артиллерия готова к артподготовке. Ждем сигнала.

Я подошел к карте. Все было так, как мы планировали. Синяя жирная стрела, обозначающая немецкую группировку, ушедшая далеко на восток, к Луцку. И наш красный ударный клин, готовый рубануть в ее основание.

— Сигнал будет через сорок минут, — сказал я. — Как только рассветет окончательно. Я остаюсь здесь, на вашем КП. Начинайте.

Ровно в 05:20 утра 29 июня 1941 года земля содрогнулась. Не от немецких бомб, а от залпов нашей артиллерии. Сотни стволов открыли огонь по переднему краю и тылам противника.

Потом, с ревом моторов и лязгом гусениц, из леса выползли танки. Они двигались редкими цепями, используя каждую складку местности, как укрытие. За ними, на броне и своих двоих, пошла пехота.

Я стоял у входного проема блиндажа, вглядываясь в поднимающееся над лесом багровое зарево. В ушах стоял грохот. По рации докладывали:

— «Молот-1» вышел на рубеж атаки… Встретил организованный огонь… Несу потери… Прорываемся…

— «Молот-2» обходит с севера, сопротивление слабее…

Голос Рябышева, хриплый от напряжения, отдавал приказы, перебрасывая резервы туда, где наш контрудар пробуксовывал. Впрочем, редко где. Немцы явно были не готовы к тому что наши танки окажутся практически у них в тылу.

Это не было красивое, сокрушительное наступление образца осени 1944 года. Это был тяжелый, кровавый прорыв. Наши танки горели. Пехота залегала под шквальным огнем, но никто не останавливался. Бойцы ползли вперед, метр за метром, выгрызая победу.

К полудню первый эшелон корпуса вышел к шоссе Луцк — Дубно. Немцы, наконец осознав угрозу, бросили в контратаку все, что было под рукой. Зенитные орудия, охранные части, даже строительные батальоны. Завязался встречный бой не на жизнь, а на смерть.

Именно в этот момент я взял микрофон от рации, которая была настроена на общую частоту раций ударной группировки.

— Всем «Молотам»! Всем «Булавам»! Говорит Жуков! — мой голос, усиленный аппаратурой, прозвучал, должно быть, во всех танках и на всех командных пунктах. — Немец подтягивает резервы! Значит, он испугался! Значит, мы бьем в самое сердце! Продавливайте его! Танкисты, вперед, не оглядываясь! Пехоте — за танками! Артиллерии — бейте по контратакующим! Ваш час настал! За Родину! За Сталина! Вперед!

Я не знаю, что больше подействовало — сам приказ или осознание того, что командующий здесь, рядом, наблюдает за этим боем, однако наступление получило новый, яростный импульс. Наши части, словно сжатая пружина, распрямились с удвоенной силой.

К вечеру 29 июня подвижные группы 8-го и 15-го мехкорпусов встретились у села Милятин-Бурины. Кольцо вокруг частей 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий вермахта сомкнулось. Первый котел Великой Отечественной был готов, но варились в нем не наши части.

Можно было, казалось, передохнуть, но вдруг в нескольких метрах от КП выросли один за другим три разрыва. И когда комья осыпающей земли застучали по накату, послышался гул танковых моторов.

— Панцеры прорвались!