Жуков 4. На смертный бой

Глава 23

Бирюков оживился. Молодцы, партизаны, что и говорить. Генерал ведь — это не просто трофей, это «язык», который может рассказать много интересного. Он махнул рукой в сторону, откуда доносился шум, сказал:

— Тащи сюда своего генерала. Посмотрим, что за птица.

Через минуту двое партизан подвели пленного. Высокий, тощий немец в мундире, расшитом золотыми позументами, с Рыцарским крестом на шее. Лицо у него было бледное, на скуле кровь, видно, задело осколком или прикладом приложили. Однако смотрел с вызовом.

— Их ист дер командующий артиллерией, — доложил партизан, с насмешкой коверкая немецкие слова. — У него в автобусе карты были, все с пометками.

Майор госбезопасности подошел поближе, вгляделся в пленного. Тот ответил делано спокойным, даже надменным взглядом, стараясь показать, что не боится этого широкоплечего и бородатого мужика, словно сошедшего с иллюстраций к книгам о войне 1812 года.

— По-русски говоришь? — спросил Бирюков.

Немец молчал, только чуть заметно усмехнулся.

— Я спрашиваю, по-русски говорить можешь? — повторил майор НКГБ уже жестче.

— Я не разговариваю с бандитами, — ответил немец на чистом русском, с едва заметным акцентом. — Только с офицерами регулярной армии.

Бирюков усмехнулся, сплюнул в сторону:

— Офицера ему подавай, видите ли. А то, что вы тут с регулярной армией на нашу землю пришли, детей наших убиваете — это ничего? Ладно. Сейчас мы тебе офицера организуем. — Он повернулся к одному из партизан, приказал: — Передай его особистам, пусть прощупают.

Пленного увели. Майор НКГБ снова посмотрел на горящие автобусы, на валяющиеся вокруг трупы фашистов, которых партизаны обыскивали, складывая трофеи в вещмешки. Не забывая о разной мелочевке, которая пригодится в нелегком партизанском быту.

— Товарищ майор государственной безопасности, — обратился к нему еще один партизан, помоложе, с круглыми от возбуждения глазами. — Нашел портфель в автобусе, а в нем бумаги… Наши, советские. С печатями.

Бирюков нахмурился:

— Дай сюда.

Он взял портфель, раскрыл. Вынул одну из папок. Полистал содержимое. Действительно, советские документы. Это были оперативные карты, приказы, списки частей. Все с пометками немецких переводчиков.

Похоже, немцы захватили один из наших штабов и намеревались использовать эти данные для подготовки своих операций. Вместе с немецкими документами и при правильном использовании взятого «языка», разведка может получить весьма любопытный материал.

— Молодец, Кириленко, — похвалил майор НКГБ. — Отдай начальнику особого отдела, пусть пошлют шифровку в штаб фронта, лично командующему. В шифровке сообщить, что есть срочный пакет и важный пленный, и чтобы выслали самолет.

— Слушаюсь, товарищ майор государственной безопасности!

Кириленко бросился к начальнику особого отдела партизанского соединения лейтенанту НКГБ Сурикову. Вместе с Бирюковым, Суриков прибыл в Белоруссию незадолго до начала боевых действий, когда было принято решение формировать ДРГ для действий в тылу врага.

Из созданных этими и другими сотрудниками НКГБ диверсионно-разведывательных групп были сколочены партизанские отряды из местных коммунистов, комсомольцев и просто патриотов, а потом и из красноармейцев, попавших в окружение.

— Сворачиваемся, — приказал майор госбезопасности, командирам, участвующих в операции отрядов. — Через десять минут уходим. Трофеи отправить на базу.

Партизаны зашевелились быстрее, загружая трофеи на подводы, поднимая раненых. Бирюков еще раз окинул взглядом место боя и удовлетворенно кивнул. Такие удары по немецким штабам — это действенный инструмент.

Еще несколько столь же успешных нападений и, считай, что паралич управления всей 2-й танковой группы под командованием Гудериана обеспечен, как минимум на несколько дней. А несколько дней в положении Западного фронта многое значат.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 22 июля 1941 года.

Мехлис вернулся с передовой уже ближе к полуночи. Таким я его еще не видел. Куда только подевался этот лощеный кабинетный чекист? Передо мною стоял грязный, прокопченный пороховым дымом командир с передка.

— Разрешите доложить, товарищ командующий фронтом?

Я кивнул и взглядом велел Сироткину подать нам с армейским комиссаром 1-го ранга чаю. Адъютант засуетился, а Мехлис принялся докладывать:

— Авиация отработала на отлично. Уничтожено до семидесяти процентов целей. Десантники Жадова блокировали дороги и переправы. Партизаны Бирюкова разгромили штаб одной из артиллерийских дивизий и штаб тыла. Гудериан, по крайней мере, частично, потерял управление.

— Что слышно о самом Гудериане? — спросил я.

— Неизвестно. По одним данным — погиб, по другим — уцелел и прорывается на запад. С уверенностью можно сказать только то, что его группа на данный момент не боеспособна. Части разрознены, связи нет, снабжения нет. Некоторые подразделения бросили тяжелую технику и стараются прорваться к своим, наступающим под Могилевым и Минском.

Я помолчал. Радоваться было преждевременно. 2-я танковая группа Гудериана была потрепана, но не уничтожена полностью. У немцев вполне может хватить сил перегруппироваться, восстановить управление и снабдить ее горючим и боеприпасами.

— Благодарю за службу, товарища армейский комиссар 1-го ранга, — откликнулся я. — Идите отдыхайте.

Мехлис откозырял и покинул штабной блиндаж, а я вызвал к себе Маландина.

— Герман Капитонович, передайте товарищам Жадову, Аладинскому и Бирюкову, что необходимо представить к наградам всех отличившихся. И нужно передать в Москву представление к награждению орденом Красного Знамени самих товарищей Жадова, Аладинского и Бирюкова. И, разумеется, товарища Мехлиса.

Восточнее Могилева, подходы к Днепру. 23 июля 1941 года.

Колонны 19-го механизированного корпуса двигались с потушенными фарами, ориентируясь только по данным аэрофотосъемки. Тысячи машин — танки, тягачи, грузовики с пехотой, бензозаправщики — ползли по разбитым проселкам, огибая болота и лесные массивы.

Гул моторов стоял такой, что, казалось, его слышно за десятки километров, но выбора не было. Времени на осуществление скрытного передвижения уже не оставалось. Тут уж не до жиру, поспеть бы в срок.

Генерал-майор Фекленко сидел в башне головной «тридцатьчетверки», вглядываясь в предрассветную мглу. Карта лежала у него на коленях, подсвеченная слабым светом карманного фонарика. До Днепра оставалось пятнадцать километров.

Там, на западном берегу, уже который день держала оборону 13-я армия Филатова. А еще западнее, в лесах под Минском, стояла без движения 2-я танковая группа Гудериана — без горючего, без снабжения, но все еще смертельно опасная.

— Товарищ генерал, — зашипел в наушнике голос начальника штаба. — Разведка докладывает, что немецкие части начали выдвижение из района Минска на юго-восток. Похоже, Гудериан решил прорываться к Днепру, пока есть на чем и с чем.

Фекленко усмехнулся. Правильно Жуков рассчитал. Немец не будет сидеть и ждать, пока его добьют. Он попытается вырваться, протаранить оборону, соединиться с пехотными дивизиями, идущими с запада. И встретить его должны не обескровленные стрелковые полки Филатова, а свежие танковые корпуса.

— Передайте командирам дивизий, ускорить движение. К шести ноль ноль головные части должны быть на исходных рубежах. 43-й танковой развернутся левее, у деревни Полыковичи. 40-й танковой — правее, у переправы. Мотострелкам, занять оборону во втором эшелоне, прикрыть тылы. Вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ генерал-майор.

Колонна ускорилась, насколько это было возможно на разбитых дорогах. Люди в машинах молчали. Кто-то дремал, кто-то просто смотрел в темноту, думая о своем. Танкисты знали, что сегодня будет большой бой. Может быть, самый тяжелый для них с начала войны.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 23 августа 1941 года.

Утром я принимал доклады от командиров соединений. Аладинский доложил об успехах авиации. Жадов передал, что десантники закрепляются на занятых рубежах. Бирюков сообщил о взятых документах и пленном генерале, за которыми я уже приказал отправить самолет.

— Хорошо поработали, Лев Захарович, — сказал я присутствующему Мехлису, который снова был как огурчик. — Штабы разгромлены, управление нарушено. Гудериан, если жив, сейчас, наверное, матюгается на чем свет стоит.

— Можно развивать успех, Георгий Константинович, — откликнулся армейский комиссар 1-го ранга. — Добивать их, пока не очухались.

Я покачал головой:

— Нельзя.

Мехлис удивленно поднял бровь:

— Почему? Противник деморализован, связь потеряна, тылы горят…

— Все верно, Лев Захарович, — сказал я, — но вас не смущает, что в данном случае наш противник — это Гудериан? Не какой-нибудь заурядный генерал, начинавший еще в рейхсвере, а сам Хайнц Гудериан! Тот самый, что прошел Польшу за две недели, Францию — за месяц. Его танки дошли до Ла-Манша, когда французы еще только выстраивали оборону. Вы думаете, такого человека можно деморализовать потерей пары штабных автобусов?

Заместитель наркома обороны, член Военного совета, армейский комиссар 1-го ранга смотрел на меня с возрастающим недоумением. Вполне возможно, что в голове его уже складывалось обвинение генерала армии Жукова в паникерстве и восхвалении врага.

— Посмотрите сюда, — сказал я, не давая ему опомниться, ткнул карандашом в карту. — Основные силы 2-й танковой группы — четыре дивизии, больше двухсот танков, артиллерия, пехота — вот они, здесь, здесь и здесь. Да, они почти без горючего. Да, снарядов у них мало. Да, мы ее изрядно потрепали, но они все же сохранили способность обороняться, и у них есть приказ — держаться до подхода пехотных дивизий, которые уже идут с запада. Если мы сейчас полезем добивать их в лоб — положим десантников и партизан, а результата не добьемся. Гудериан или его заместитель соберется с силами и будет драться в окружении. Причем — до последнего, выигрывая время.

Я встал, подошел к карте:

— Наша задача сейчас заключается не в том, чтобы уничтожить 2-ю танковую группу противника. Это было бы прекрасно, но нереально выполнить. Наша задача в том, чтобы задержать его здесь, под Минском, как можно дольше. Чтобы его дивизии не подошли к Днепру, пока Фекленко и Кондрусев закрепляются на том берегу. Чтобы пехота, которая идет с запада, пришла к пустому месту — к уже разбитой, обескровленной танковой группе, а не к свежим силам, готовым к новому броску.

Мехлис едва заметно выдохнул и обратился к карте.

— Значит, немцы… — начал было он.

— Танкисты Гудериана будут прорываться, — перебил его я. — Как только почувствуют, что могут. Они уже поняли, что пассивная оборона не выход, следовательно, не будут ждать, пока их добьют. Соберут все, что у них осталось, и ударят в том направлении, где наша оборона слабее всего. Куда? — Я повел карандашом по карте. — Скорее всего, на юго-восток, к Бобруйску. Там у них больше шансов соединиться с пехотой. Значит, нам нужно…

— Перекрыть им дорогу на Бобруйск, — подхватил армейский комиссар 1-го ранга.

— Именно. Перекрыть, но не в лоб. Засадами, минными полями, ударами с флангов. Партизаны Бирюкова там уже все знают. Десантники Жадова могут укрепиться на переправах через Птичь. Авиация Аладинского будет обрабатывать колонны на марше. Мы не остановим 2-ю танковую группу полностью, но мы устроим им такую баню, что к Днепру они подойдут уже не мощным соединением, а жалкими остатками.

Мехлис понимающе кивал. Понял уже, что командующий Западным фронтом и не думал превозносить вражеское умение воевать.

— А Фекленко и Кондрусев тем временем встретят эти остатки на том берегу. И тогда… — продолжал я, очерчивая карандашом жирную линию по Днепру. — Тогда мы получим не просто оборону, а плацдарм для будущего контрнаступления.

Член Военного совета молчал, переваривая услышанное. Потом спросил тихо:

— А вы уверены, Георгий Константинович, что Гудериан или его зам не прорвется раньше? Что мы успеем?

Я посмотрел на часы. До темноты оставалось четыре часа. За это время Бирюков должен был увести своих людей в леса, Жадов успеет закрепится на переправах, Аладинский сумеет подготовить самолеты к ночным вылетам.

— Не знаю, Лев Захарович, — ответил я честно, — но мы сделаем все, чтобы успеть.

В этот момент заквакал телефон. Я снял трубку, сказал:

— Жуков слушает.

— Товарищ командующий, — откликнулся связист. — Перехватили немецкую радиограмму. Приказ 18-й танковой дивизии прорываться на Бобруйск. Начинают сегодня ночью.

Я положил трубку и посмотрел на Мехлиса. Тот понял без слов, сказал:

— Я вылетаю к Бирюкову.

— Действуйте, Лев Захарович, и помните, что сейчас нам нужен не разгром, а время. Каждый час, который Гудериан потратит на прорыв, — это время для наших танкистов. Каждый сожженный танк — это минус одна немецкая машина на том берегу.

Восточный берег Днепра, севернее Могилева. 24 июля 1941 года.

22-й механизированный корпус генерал-майора Кондрусева вышел к реке на час раньше срока. Его танки, где кроме «Т-26» и «БТ», были и «тридцатьчетверки», и даже несколько «КВ», уже занимали позиции в прибрежных кустах, маскируясь ветками и масксетями.

Артиллеристы разворачивали орудия на прямую наводку, пристреливая броды и возможные места переправ. Кондрусев поднялся на наблюдательный пункт, высокий холм, откуда открывался вид на западный берег.

Там, за рекой, дымились развалины каких-то деревенек, где-то далеко ухала артиллерия. Филатовцы держались, хотя даже из кратких переговоров командующего 13-й армии было ясно, что им приходится тяжело.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил радист, — связь со штабом фронта. «Первый» на связи.

Кондрусев взял микрофон:

— «Четвертый» слушает.

— «Четвертый», я «Первый». Докладывайте обстановку.

— Выходим на рубежи, товарищ «Первый». К семи ноль ноль будем готовы. Разведка доносит, что немцы начали выдвижение к реке с запада. Похоже, всей группой прут.

— Знаю, — голос командующего, как всегда, был спокоен. — Ваша задача, «Четвертый», пропустить ударную группировку Гудериана через «Пятого», дать им втянуться в бой с его передовыми частями. А когда они подставят фланги — ударить. Бить с севера, во фланг и тыл. «Третий» ударит с юга. Окружать будете вместе. Как поняли?

Кондрусев поневоле нервно сглотнул. Не чаял он, что когда-нибудь получит такой приказ. Окружить танковую группу Гудериана. Того самого Гудериана, который за две недели прошел пол-Европы и считался непобедимым.

— Вас понял, товарищ «Первый». Разрешите действовать?

— Действуйте. И помните, что «Пятый» будет держаться до последнего. Не подведите его. Отбой.

Положив трубку, командир 22-го мехкорпуса посмотрел на запад, где уже занимался рассвет. Где-то там, за лесами и болотами, к Днепру двигались сотни немецких танков и десятки тысяч солдат. Они шли, чтобы прорваться, не зная того, что их ждут.

— Передайте командирам дивизий, — сказал Кондрусев, не оборачиваясь. — Последняя проверка готовности — через час. Бой начинаем по сигналу «Гроза». Всем быть в полной боевой.

Адъютант убежал, а генерал-майор еще долго стоял на холме, глядя, как первые лучи солнца золотят купола могилевских церквей. Отсюда город казался не пострадавшим, но Кондрусев знал, что это не так.

Р езиденция премьер-министра Тодзё. 23 июля 1941 года

Хидэки Тодзё работал в своем кабинете, как обычно, допоздна. Стол был завален бумагами, картами, донесениями с фронтов. Последние известия с Запада тревожили. Немцы терпели поражения под Минском, их хваленый генерал Гудериан попал в окружение.

Если Германия рухнет, Япония останется одна против всего мира. Он поднял голову, услышав какой-то шум в коридоре. Странно, ведь охрана не должна была беспокоить его без крайней необходимости.

Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой офицер, лицо которого показалось Тодзё смутно знакомым. Капитан Ватанабэ, кажется? Из контрразведки? Вот только, что он здесь делает?

— Господин премьер-министр, — спокойно, даже буднично произнес контрразведчик. — Вы арестованы по приказу его императорского величества.

Тодзё медленно поднялся. Рука его потянулась к ящику стола, где лежал пистолет.

— Не советую, — так же спокойно сказал Ватанабэ, он же Танака, и за его спиной премьер-министр увидел еще несколько человек с оружием наготове.

— Что за безумие? — дрогнувшим голосом осведомился он. — О каком аресте речь? По чьему приказу?

— По приказу его величества императора Сёва, — повторил Танака. — Ваше правительство распущено. Войска, верные императору, уже взяли под контроль все ключевые объекты в Токио. Сопротивление бесполезно.

Тодзё побелел. Император? Сын Неба, которого он боготворил, которому служил всю жизнь, вдруг предал его! Не может быть.

— Вы лжете, — прошептал он. — Император не мог…

— Император все знает, — перебил контрразведчик. — Он знает о Нанкине. О зверствах наших войск в Китае. О том, как вы скрывали от него правду. Он ждал своего часа. И этот час настал.

Премьер-министр рухнул обратно в кресло. Руки его дрожали. Этого не мог сделать Император… Сын Неба, которого он боготворил, которому служил всю жизнь, вдруг предал его! Не может быть.

— Ваши сообщники уже арестованы, — продолжал Танака, подходя ближе. — Министр армии, начальник генштаба, командующие округами. Все, кто вел Японию к гибели. Вам сохранят жизнь — для суда. Чтобы японский народ узнал правду.

Через минуту Тодзё вывели из резиденции. Он шел, не глядя по сторонам, спотыкаясь на ступенях. Вокруг мелькали фигуры солдат в форме императорской гвардии, слышались короткие команды, где-то вдалеке взревел мотор.

В эту ночь в Токио не прозвучало ни одного выстрела. Переворот был тихим, почти незаметным — как смена караула. Только утром жители столицы узнали из специального выпуска газет, что в Японии новое правительство.

Район южнее Бобруйска, передовые отряды 2-й танковой группы. 23 июля 1941 года.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан с забинтованной головой сидел в штабном бронетранспортере. Осколок стекла от разбитой ветровой панели распорол ему кожу над бровью час назад, когда партизаны обстреляли колонну из леса.

Рана была пустяковой, но кровь то и дело заливала глаза, и это раздражало неимоверно. Рядом сидел начальник штаба, барон фон Либенштейн, с серым от усталости лицом. Он только что закончил переговоры с командирами дивизий по единственной уцелевшей рации.

— Господин генерал-полковник, 18-я танковая докладывает, что горючего осталось на пятьдесят километров хода. Боеприпасов — по два десятка снарядов на машину. Люди не спали третьи сутки.

Гудериан молчал, глядя на карту, подсвеченную тусклым фонариком. Пятьдесят километров. До переправы через Днепр осталось сорок пять. Значит, дойдут. Если, конечно, русские не перережут дорогу окончательно.

Бронетранспортер тряхнуло. Где-то впереди глухо ухнуло. Взрыв. Противотанковая мина.

— Опять, — процедил сквозь зубы фон Либенштейн.

Гудериан не шелохнулся. Мины были везде — на дорогах, на обочинах, на проселках. Партизаны ставили их по ночам, маскировали так искусно, что даже саперы не всегда находили. За прошедшие сутки на минах подорвалось двенадцать танков и два десятка грузовиков.

— Прикажите саперам идти впереди, — бросил Гудериан. — И усилить боковое охранение. Эти лесные бандиты не должны приближаться к колонне.

— Слушаюсь.

Фон Либенштейн взялся за рацию, но в этот момент с левой стороны леса ударили пулеметы. Длинные очереди прошили темноту, пули застучали по броне. Гудериан даже не пригнулся, застыл, как каменный.

— Десантники, — процедил он. — Русские парашютисты. Их выбрасывали вчера утром. Докладывали, что блокируют дороги.

— Они уже третьи сутки блокируют, — зло ответил фон Либенштейн. — Откуда у них силы?

Гудериан усмехнулся. Силы? У этих русских всегда находились силы. Они дрались как одержимые, хотя, по всем расчетам, должны были уже разбежаться. Черта с два! Сидели в лесах, стреляли из засад, минировали дороги, жгли машины.

И главное, русские партизаны знали местность так, как не знал ее ни один немецкий топограф. Колонна остановилась. Впереди горел очередной подорвавшийся грузовик, перекрывая дорогу. Саперы суетились вокруг, пытаясь расчистить проезд.

Гудериан вышел из бронетранспортера, игнорируя свист пуль. Поднялся на небольшой пригорок, откуда в предрассветных сумерках уже просматривалась восточная сторона. Там, за лесами и болотами, текла русская река Днепр.

Всего сорок пять километров отделяло остатки 2-й танковой группы от переправы, а значит, от спасения. Нужно только прорвать слабую оборону русских на этом берегу и дальше сюрпризов не будет.

— Господин генерал-полковник, — подбежал адъютант, — умоляю вас, укройтесь! Обстрел!

Командующий 2-й танковой группы даже не взглянул на него. Он смотрел на восток, туда, где за лесами уже разгоралась заря и залегли в окопах русские солдаты. По данным разведки, и переправу охраняла 13-я армия — потрепанная, обескровленная, едва держащая оборону.

Ее, он, генерал-полковник Хайнц Гудериан, должен был раздавить еще неделю назад, но не успел. Сначала русские танки, которые должны были сгореть еще на разгрузке, выбили его тылы, потом русские самолеты сожгли неподвижные машины, затем еще десант с партизанами.

— Фон Либенштейн, — сказал он, не оборачиваясь. — Свяжитесь с командирами дивизий. Передайте приказ к восьми ноль ноль все боеспособные части сосредоточить для прорыва. Атакуем позиции 13-й армии русских в стыке между ее правым и левым флангами. В прорыв идут танки, за ними — моторизованная пехота, за ней — все остальные. Артиллерии — подавить русские батареи, даже если придется стрелять последними снарядами. Кессельринг нас поддержит с воздуха, он обещал.

Начальник штаба записывал, но командующий 2-й танковой группой чувствовал, что это лощеный барон сомневается.

— Вы думаете, мы не прорвемся? — спросил Гудериан резко.

— Господин генерал-полковник, 13-я армия… По данным разведки, ее позиции сильно укреплены. И там, кажется, появились свежие танковые части…

— Танковые части? — переспросил командующий. — У русских? Откуда?

— Неизвестно, но агентура докладывала о выдвижении крупных механизированных соединений из района Осиповичей к Днепру.

Гудериан заскрипел зубами. На мгновение в его голове промелькнула тень сомнения. Опять эти неуловимые русские танки. Если они у русских действительно есть на том берегу, если они успели занять оборону… Он тут же отогнал эту мысль.

Нет. Русские не могли. Их танки разбиты под Минском, их резервы исчерпаны. Те, что ударили по его тылам, были последними, которые «мнимый больной» Жуков бросил, чтобы создать видимость силы. Азиатская хитрость. Ничего у них больше нет.

— Это дезинформация, — отрезал он. — Русские всегда пытаются запугать нас призраками своих резервов. На самом деле у них не осталось козырей. 13-я армия держится на честном слове. Мы пройдем через ее, как нож сквозь масло.

Гудериан повернулся к адъютанту:

— Готовьте машину. Я поведу ударную группу лично.

— Господин генерал-полковник, это безумие! — воскликнул фон Либенштейн. — Вы ранены, вы…

— Я должен быть там, — оборвал его командующий. — Мои солдаты должны видеть, что я с ними. Что я не прячусь в тылу, пока они гибнут. Это поднимет их дух. А дух сейчас важнее танков.

Он вернулся в бронетранспортер, на ходу отдавая распоряжения. Колонна, остановленная из-за подрыва очередной машины, снова медленно, но неуклонно двинулась на восток, оставляя за собой горящие остовы техники и трупы солдат.

Партизаны не отставали. Они били из лесов с флангов, ставили новые мины, нападали на отставших. Десантники Жадова, засевшие в деревнях и на перекрестках, встречали колонну пулеметным огнем, заставляя немцев разворачиваться и терять драгоценное время.

И все-таки Гудериан не останавливался. Он гнал свои дивизии вперед, к Днепру, к переправам, к спасению. Он рассчитывал на то, что прорвав оборону 13-й армии русских, получит свободу маневра, соединится с пехотой, восстановит снабжение.

Он не знал, что на том берегу, в лесах восточнее Могилева, уже заняли позиции два механизированных корпуса. Он не знал, что генералы Фекленко и Кондрусев только и ждут сигнала, чтобы ударить по вырывающимся из окружения немецким дивизиям.

И когда передовой дозор доложил, что впереди река, командующий остатками 2-й танковой группы, ни в чем более не сомневаясь, отдал приказ слить все горючее машинам, которые пойдут в прорыв. Остальные заправят после прорыва.

И в этот момент высоко в светлеющем небе послышался монотонный гул. Командующий 2-й танковой группы вермахта с победной улыбкой обернулся к своему начальнику штаба, дескать, что я вам говорил, как вдруг нарастающий визг перекрыл все остальные звуки.