Жуков 4. На смертный бой

Глава 6

Я принял Гарримана в своем кабинете в штабе КОВО. Малейшие признаки, что здесь работает сраженный недугом командующий, были убраны. Такие люди, как спецпредставитель американского президента не должны замечать признаков слабости, даже если они липовые.

— Мистер Гарриман, — сказал я, не давая гостю опомниться. — Вы видели готовность подчиненных мне войск. Теперь давайте о деле. У меня нет времени на светские беседы.

Он сел, приняв правила игры, ощупывая умными глазам и обстановку и меня.

— Я слушаю вас, господин генерал, — ответил спецпредставитель через переводчика.

Я открыл папку, вынул и положил на стол несколько страниц текста, напечатанного на машинке. Документ был составлен на безупречном английском. Так что у американцев не было шанса «потерять» что-нибудь при переводе.

— В дополнение к тем материалам, которые вы, видимо, получите в нашем НКИДе. Первое, взрывчатка и порох. Наши заводы не могут произвести требуемого количества, а главное — качества. Без снарядов артиллерия мертвое железо. Без тротила и аммотола саперы не могут минировать танкоопасные направления как следует. Нам нужны готовые взрывчатые вещества и пороховые заряды. Тысячи тонн. К весне следующего года. Второе. Высокооктановый авиабензин. Без него мы не сможем в полную силу использовать нашу авиацию. Третье. Полевые радиостанции для наших танковых батальонов и артиллерийских дивизионов. Чтобы командир танковой роты мог слышать командира батальона, а не выскакивать с флажками под огонь. Рации нужны коротковолновые, и весьма надежные. Количество в заявке указано. Четвертое. Автомобили. «Студебеккеры», «Доджи». Последние уже предложены нам для испытания корпорацией «Крайслер». Мы готовы испытать их в реальном бою. Моя пехота отстает от танков на марше. Тылы не поспевают. Дайте мне нужное количество грузовиков, и я переброшу дивизию на угрожаемый участок на сутки раньше. Это решит исход боя. Пятое. Консервы. Мясные, овощные, рыбные концентраты. Боец с пустым желудком — это плохой боец. Наш пищепром не поспеет за мобилизационным развертыванием. Это вопрос не комфорта, а выносливости.

Гарриман слушал, не перебивая. Его взгляд стал жестче и деловитее. Номенклатура товаров, их количество, возможная выгода, видимо, это был язык, который он хорошо понимал. А если не он, так американские корпорации, которые этот господин представлял на самом деле.

— Это весьма впечатляющий перечень, господин генерал, — вкрадчиво произнес он. — Хочу предупредить, что некоторые позиции даже у нас могут оказаться в дефиците.

— В дефиците у вас мирное время, мистер Гарриман, — перебил я. — У меня в дефиците время, оставшееся до войны. Каждый грузовик, каждая бочка бензина, каждая рация, что придет в течение следующих нескольких месяцев, будут использованы для победы. Каждая, что придет после начала войны, может стоить тысячи жизней американцев, когда придет срок вступить в сражение Соединенным Штатам. Вы не просто поможете вооруженным силам СССР, вы создадите дополнительный эшелон обороны собственной страны прямо здесь, на Днепре. И этот эшелон обойдется вам дешевле, чем один авианосец.

Я встал и подошел к карте, не глядя на него.

— Сообщите вашему президенту, господину Рузвельту, что Жуков, разгромивший японцев на Халхин-Голе и финнов под Выборгом, не просит помощи. Он запрашивает материальную часть для выполнения боевой задачи. Задачи по сковыванию и разгрому основной группировки вермахта на континенте. Выполним мы ее или нет, зависит и от ваших решений тоже. Без этого будет тяжелее, дольше, и линия фронта к зиме может оказаться не здесь, — я ткнул пальцем в район Смоленска, — а здесь.

Я указал на Волгу. В кабинете воцарилось молчание. В глазах гостя читался не праздный интерес, а холодный расчет риск-менеджера, оценивающего актив, который не поддавался однозначной оценке.

— Господин генерал, — наконец, произнес он. — Вы даете список того, что вам нужно. Я передам его президенту, но в Вашингтоне спросят не только «что» и «сколько», а и «зачем»? Как эти грузовики и рации изменят положение дел на земле? Проще говоря… каков ваш оперативный прогноз?

Вопрос был острым, как штык. Он спрашивал о нашем боевом духе и воле к сопротивлению, а не о потребностях. По сути, этой акуле капитала, как и всем им, плевать было на наши потребности. Его интересовало, как мы распорядимся переданным имуществом.

— Прогноз? — переспросил я, и в моем голосе прозвучала плохо скрываемая усталость от необходимости это объяснять. — Мой прогноз прост. Немец ударит всей силой. Мы примем удар. Будем отступать. Не потому, что трусы, а потому, что того требует тактика. Тактика немецких нацистов заключается в прорыве и окружении наших войск. Наша на первом этапе заключается в том, чтобы не дать ему нас окружить, а затем измотать немцев, заставив растратить силу первого броска впустую.

Я помолчал, дав время переводчику перевести, а собеседнику осознать сказанное. Потом продолжил:

— Ваши грузовики — это мобильность моей пехоты и тылов. Возможность отступать не беспорядочной толпой, а организованно, с боями, успевая закрепляться на новых рубежах. Ваши рации это управление войсками на каждом этапе, чтобы командир батальона знал, где его роты и куда бьет враг. Ваш бензин и снаряды — это возможность моим резервам наносить контрудары, а не просто латать дыры. Вы спрашиваете, что они изменят? Они повысят цену, которую заплатит вермахт за каждый километр нашей земли. Они превратят наше отступление в организованное сопротивление, в конечном счете превратив «блицкриг» в затяжную, кровавую кампанию, на которую у Гитлера не хватит ни ресурсов, ни людей.

Гарриман внимательно меня слушал, кивая.

— Сколько продержимся, спрашиваете вы? — продолжал я. — Столько, сколько понадобится, чтобы сломать им хребет. Точные сроки предсказать трудно, но каждый ваш танкер с бензином, каждый эшелон со снарядами — это еще неделя, еще десятки тысяч немецких трупов, оставшихся на поле боя, еще шаг к тому дню, когда гитлеровцы упрутся в предел своих сил. А наш предел… — Я чуть заметно качнул головой, — наш предел — это Волга, Урал, Сибирь. И за эту черту немцам ходу нет. Там и ждет только гибель. Так что ваш выбор, мистер Гарриман, заключается не в том, спасать нас или нет. Ваш выбор — в том, где и за чей счет будет выбита самая мощная армия мира. Здесь, на нашей земле, нашими руками и вашим металлом? Или позже, на вашей, вашими сыновьями и вашей кровью.

В комнате снова наступила тишина, но теперь в ней был иной смысл. Гарриман не смотрел на список, который я ему всучил. Он смотрел на меня. И в его взгляде я, наконец, увидел не дипломата, а человека, который понял, что я ему предлагаю на самом деле.

Сообразил, что имеет дело не с докучливым просителем, а с командующим фронтом будущей битвы, который уже мысленно ведет ее и требует ресурсов для победы. Он медленно кивнул, без улыбки, поднялся. Взял список.

— Я вас понял, господин генерал. Сообщу господину Рузвельту о вашей решимости разгромить этих омерзительных нацистов с нашей материальной помощью.

Москва, Кремль. Кабинет Сталина

Кабинет вождя поразил заморского гостя своей аскетичностью. Большой стол, покрытый зеленым сукном, несколько телефонов, большая карта мира, портреты Ленина, Маркса и Энгельса. Никакой азиатской роскоши, о которой писала желтая западная пресса.

Удивил спецпредставителя американского президента и сам хозяин кабинета, который при всей своей непритязательной внешности, просто излучал уверенность и силу воли. Такой человек явно не позволит эмоциям взять верх над логикой.

Иосиф Сталин медленно прохаживался, раскуривая свою знаменитую трубку. Его взгляд, скрытый за тяжелыми веками, был обращен на Уильяма Аверелла Гарримана, сидевшего за столом, словно примерный школьник в ожидании того, что скажет учитель.

Разговор шел о маршрутах поставок, количестве грузов и транспорте. Генеральный секретарь говорил негромко, иногда проводя по карте мира мундштуком трубки, словно намечая направления движения будущих конвоев.

Гарриман, сохраняя безупречную вежливость, выслушивал переводчика, кивал, но помалкивал, когда его не спрашивали, чувствуя, что главное еще впереди. Наконец, Сталин остановился у своего кресла, но не сел в него.

— Вы посетили Киев, господин Гарриман, — сказал, наконец, вождь. — Видели готовность войск округа. Каково ваше впечатление?

Гость понимал, что вопрос задан не из праздного любопытства. У Сталина был свой интерес к оценке, которую мог дать сторонний, но не глупый наблюдатель. К тому же капиталист и большая шишка в Вашингтоне.

— Впечатляет организация и дисциплина, господин Генеральный секретарь, — осторожно начал Гарриман. — Чувствуется серьезная подготовка.

— Гм, — крякнул Сталин, присаживаясь и начиная вытряхивать в пепельницу пепел из погасшей трубки. — Дисциплина — это хорошо. Однако дисциплина без инициативы бесполезна. Вам довелось встретиться с командующим округом? С товарищем Жуковым?

Вопрос прозвучал буднично, но Гарриман понял, что они подошли к едва ли не главной теме их сегодняшней встречи.

— Да, мне была оказана честь принять участие в краткой беседе с генералом армии Жуковым, — дипломатично ответил он.

— И что же вы можете сказать о товарище Жукове? — спросил Сталин, не глядя на него, сосредоточенно утрамбовывая табак, но вся его поза выражала предельное внимание.

Гарриман, выслушав переводчика, откашлялся. Он понимал, что каждое слово сейчас будет взвешено на невидимых весах, поэтому старался подобрать слова, которые бы максимально точно передали его впечатление от встречи с полководцем.

— Генерал армии Жуков человек исключительной прямоты и сосредоточенности, господин Генеральный секретарь. Он произвел на меня впечатление не дипломата, а солдата, который мыслит категориями предстоящего сражения. Его запросы были очень конкретны и касались именно оперативных нужд войск.

— Прямота, — повторил Сталин, наконец подняв глаза, в них мелькнул огонек то ли усмешки, то ли раздражения. — Да, товарищ Жуков отличается прямотой. Иногда даже чрезмерной… Он вам, наверное, говорил про отступление и тяжелые потери?

Спецпредставитель Рузвельта почувствовал, как по спине его пробежал холодок, будто он внезапно оказался на минном поле.

— Генерал армии Жуков дал реалистичную оценку характера будущих боев, подчеркнув необходимость в материальных ресурсах для повышения сопротивляемости войск, — ответил он, выбирая максимально нейтральные формулировки.

Сталин закурил, выпустил струйку дыма и снова встал, медленно проходя за креслом Гарримана. Тот не оборачивался.

— Реалистичную, — сказал вождь, и в его голосе прозвучало усталое признание. — Жуков всегда реалист. Иногда это раздражает тех, кто хочет слышать только о победах, но война любит реалистов. Он сказал вам, сколько мы продержимся в случае начала войны?

— Он выразил уверенность, что Красная Армия будет сражаться до победного конца и что каждая поставка от наших промышленников повысит цену для противника, — ушел от прямого ответа Гарриман.

— Уверенность, — Сталин остановился у глобуса, покрутил его. — Хорошо. А что насчет его здоровья? Говорят, он болен.

Вопрос был поставлен с такой небрежной ловкостью, что Гарриман на секунду запнулся. Вспомнилась мощная, собранная фигура человека в штабном кабинете, ничем не напоминающая о болезни.

— При нашей встрече генерал Жуков выглядел предельно собранным и энергичным. О болезни я не могу судить, но как командующий он производит впечатление человека, полностью поглощенного своей работой.

Сталин кивнул, словно получив подтверждение чему-то для себя важному.

— Работой, да. Он поглощен работой. И требует для этой работы много. Очень много. — Вождь повернулся к гостю. — Господин Гарриман, вы человек деловой, понимаете, что такое инвестиции. Жуков это наша большая, очень дорогая и очень рискованная инвестиция. Мы вложили в него доверие, поставили на самый опасный участок. Он жесток, требователен, он не щадит ни других, ни себя. Он ломает устаревшее, чтобы построить новое. Иногда при этом разбиваются не только устаревшие танки, но и карьеры, и даже упрямые лбы… Американские машины, бензин, порох, вооружение — это не столько помощь СССР, сколько, как вы понимаете, вложение в разгром немецких нацистов, подмявших под себя всю Европу. Так вот, генерал армии Жуков тот человек, который сумеет сделать так, чтобы Гитлер и его приспешники заплатили самую высокую цену за свои бесчинства. Самую высокую. Он превратит ваше железо в немецкую кровь, но за это потребует полной отдачи и от своих, и от чужих. В том числе и американских промышленников. Как вы оцениваете надежность такой инвестиции?

Американский гость задумался. Перед ним был не просто советский лидер. Это был главный акционер, решающий, стоит ли продолжать финансировать рискованный, но потенциально революционный проект под названием «Жуков».

— В бизнесе, господин Генеральный секретарь, — сказал он наконец, — самый большой выигрыш часто приносят именно те проекты, которыми руководят одержимые, требовательные и безжалостные к несовершенству люди. При условии, что их одержимость направлена на достижение ясной цели и подкреплена ресурсами. Генерал армии Жуков, судя по всему, обладает этими качествами в полной мере. А что касается цели, то она у нас, кажется, общая.

Вождь внимательно посмотрел на него, затем медленно, почти незаметно кивнул. В углу его губ дрогнуло некое подобие улыбки.

— Общая цель, да. Хорошо. Значит, мы понимаем друг друга. Передайте президенту Рузвельту, что его грузовики и бензин попадут в хорошие руки. В руки человека, который знает, что с ними делать. И который заставит немцев пожалеть о каждом шаге, сделанном по нашей земле.

Разговор перешел к техническим деталям, но главное было уже сказано. Сталин получил от высокого иностранного гостя косвенное, но важное подтверждение того, что его «рискованная инвестиция» — генерал Жуков — производит на вдумчивого союзника именно то впечатление, которое нужно.

Киев. Штаб КОВО

Передо мною лежал, испещренный моим пометками, доклад начальника Главного политического управления РККА армейского комиссара 1-го ранга товарища Мехлиса Л. З., сделанный им на Закрытом совещании высшего комсостава, в апреле 1941 года.

'Товарищи командиры. Товарищи комиссары.

Мы собрались здесь не для произнесения парадных речей. Мы собрались, чтобы трезво, по-большевистски, взглянуть в лицо будущей войне. Войне, которую капиталистический мир рано или поздно, но неминуемо попытается нам навязать. И эта война потребует от нас не героических жестов, а максимального, чудовищного напряжения всех сил — каждого человека, каждой тонны металла, каждого грамма хлеба.

До последнего времени в головах многих командиров господствовало опасное заблуждение. Будущую войну представляли себе как некое подобие нашей славной Гражданской, то есть, как сплошной маневр, лихие рейды конницы, охваты флангов, окружения на просторах. Это, товарищи, механический, вредный перенос опыта прошлого. Гражданская война велась в иных условиях, а именно, с использованием широких фронтов, при малочисленности войск, слабое технике, и решающей роли политического фактора. Теперь все иначе.

Опыт боев на Хасане, Халхин-Голе и, особенно, в Финляндии жестко указал нам на наши слабые места. Мы столкнулись с современной, оборудованной обороной. И выяснилось, что наш командный состав не был готов к прорыву укрепленных районов, к позиционным боям, к действиям в условиях насыщения фронта техникой. Финская кампания стала для нас суровой, кровавой школой. Только сейчас, усвоив ее уроки, Красная Армия по-настоящему встает на рельсы армии современной.

В чем же причины наших недочетов, наших излишних потерь?

Первое. Низкая военная культура армейских кадров. Отсюда идет искаженное представление о характере современной войны, неправильное понимание нашей же собственной военной доктрины.

Второе. Ложные, хвастливые установки в воспитании и пропаганде. Мы кричали о «непобедимости» Красной Армии, о «стране героев», о нашем «абсолютном техническом превосходстве». Это порождало зазнайство, верхоглядство, шапкозакидательство. Красноармеец и командир, воспитанный на такой пропаганде, оказывался не готов к суровым реалиям боя, к временным неудачам, к необходимости отступать и перегруппировываться.

Третье. Слабость военно-научной работы. Забвение уроков не только империалистической войны, но даже старой русской армии. Культ опыта Гражданской войны, который возведен в абсолют, хотя условия кардинально изменились. Пренебрежение к глубокому изучению теории.

Товарищи! Красная Армия — это инструмент войны. Вся наша мирная подготовка должна исходить из одной цели, готовности к этой войне. И наша война с капиталистическим миром будет войной справедливой, прогрессивной. Мы будем действовать активно, стремясь к полному разгрому врага, перенося боевые действия на его территорию. Об этом ясно говорил Владимир Ильич Ленин.

Отсюда вытекает, что основа нашей оперативной доктрины это наступление. Решительное, сокрушительное, вплоть до прорыва самых мощных укрепленных полос, с целью окружения и уничтожения живой силы противника. Так мы прорвали «линию Маннергейма», так разгромили японцев на Халхин-Голе.

Но! Активный, наступательный характер нашей доктрины ни в коем случае не исключает обороны. Более того, он не исключает временного, организованного отступления там, где этого требует обстановка. Ленин учил, что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Забвение этого правила ведет к огульному, безрассудному продвижению вперед, к пренебрежению закреплением позиций, перегруппировкой сил, подтягиванием тылов. А это прямой путь к неожиданным прорывам и большим, бессмысленным потерям.

Нам необходимо решительно покончить с вредной теорией «огульного наступления» и «бессмысленных жертв». Боевой устав, требующий от роты драться до последнего человека, даже если задача уже невыполнима, отнюдь не мудрость, скорее глупость. Мы должны воспитывать командиров, способных на разумный, расчетливый маневр, а не на слепое упрямство.

Красная Армия должна стать содружеством родов войск. Пора отбросить однобокое увлечение чем-то одним. Наша основная сила, а именно, пехота в недавнем прошлом оказалась недовооруженной и организационно ослабленной. Это мы почувствовали и на Хасане, и на Халхин-Голе, и в Финляндии. Мы обязаны высоко поднять ее престиж и мощь. Одновременно с этим, уделить должное внимание «богу войны», артиллерии, и всем техническим родам войск.

И еще раз о «непобедимости». История не знает непобедимых армий. Армия Наполеона, терзавшая Европу двадцать лет, рассыпалась в прах. Надо воспитывать уверенность в своих силах, но не хвастовство. Хвастовство притупляет бдительность, ведет к пренебрежению военным искусством. Война — это уравнение со многими неизвестными. Нам нужно меньше кричать о непобедимости и больше учиться.

Нам необходимо оживить военную мысль, сломать скованность в военно-научной работе. Прекратить замалчивание острых вопросов. Наладить серьезное изучение армий вероятных противников и театров военных действий. Пора вытравить вредную иллюзию, что население соседних стран будет встречать нас с цветами. Война в Финляндии показала, что мы плохо знали, с какими лозунгами идти к тамошним крестьянам, и жестоко за это платили. Нам нужна глубокая, трезвая политическая разведка.

Итог. Наша задача заключается в том, чтобы ликвидировать болтовню, зазнайство и шапкозакидательство. Прекратить разговоры о том, что мы уже все умеем. Начать упорную, ежедневную, черновую работу по изучению современного боя, по воспитанию грамотных, инициативных командиров, по созданию современной, сбалансированной, сильной армии. Армии, которая сможет не только наступать, но и стойко обороняться, маневрировать и побеждать в самой суровой войне, которая нам предстоит…'

Все, что говорил Мехлис, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Я давно уже старался уделять больше внимания обороне, отработке отступления, борьбе с «шапкозакидательством» в умах командиров.

И все же меня не покидало ощущение, что все, что мы делаем, это, по сути, судорожное исправление ошибок, которых можно было избежать еще много лет назад. А не теперь, когда времени уже почти не осталось.

Раздался звонок ВЧ. Я машинально взял трубку.

— Жуков, — произнес голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. — Сколько времени тебе нужно, чтобы привести войска в полную боевую готовность для выполнения последней директивы Наркомата обороны?

У меня мгновенно пересохло в горле. Неужто война? Так скоро?