Жуков 4. На смертный бой

Глава 22

— «Пятый» на связи, товарищ «Первый», — раздался в наушниках долгожданный голос генерала-лейтенанта Филатова, командующего 13-й армией. — Связь восстановлена. Спасибо за поддержку!

— Доложите обстановку, товарищ «Пятый», — потребовал я.

— Держим фронт, товарищ «Первый». Противник внезапно ослабил натиск, так что стало чуть полегче. Подробную диспозицию передам шифровкой.

— Держитесь, «Пятый». Скоро на связь с вами выйдут «Третий» и «Четвертый». Как поняли?

— Вас понял, товарищ «Первый», — севшим от волнения голосом откликнулся генерал-лейтенанта. — Есть, держаться!

— Отбой!

Я вернул наушники и микрофон радисту. В этот момент в штаб вошли Маландин и Мехлис. Они прошли в мой закуток в штабном блиндаже, где можно было поговорить в ограниченном составе. Уж больно секретное дело было задумано мною.

— Вот о чем я думаю, товарищи, — заговорил я вполголоса. — Нашими заботами, Гудериан сейчас остановлен и занял круговую оборону. И все-таки вся мощь его танковой группы цела. Стоит им подтянуть тылы и Хайнц снова попрет на Минск. Надо ему помешать. Какие есть предложения, товарищи?

— Бросить бомбардировщики, товарищ командующий, затем ударить силами 4-го воздушно-десантного корпуса, — предложил начштаба.

— Отбомбиться по обездвиженному Гудериану — это само собой, — сказал я. — А вот хватит ли у Жадова сил зачистить район расположения 2-й танковой группы?

— Предлагаю поддержать десант силами партизан, — сказал член Военного совета. — Тем более, что у них теперь есть два танка.

— Итак, суммирую, — произнес я. — Производим авиационный налет, потом выбрасываем десант. Вместе с партизанами, они уничтожают штаб и наносят урон живой сил противника, а после объединяются для перехвата и уничтожения немецких частей, которых их командование бросит на поддержку Гудериана. Общего приказа не будет. Герман Капитонович, пригласите ко мне генерала-майора Жадова и полковника Аладинского. А также, установите связь с командиром партизанского соединения Бирюковым.

Маландин поднялся, взял под козырек и вышел.

— Разрешите мне, товарищ командующий, взять на себя командование этой операцией, — попросил Мехлис.

Я посмотрел на него без особого удивления. Армейский комиссар 1-го ранга рвется в бой, понимая, какое политическое значение имеет если не разгром, то хотя бы нанесение серьезного урона 2-й танковой группе Гудериана. Что ж, пусть попробует.

— Берите, Лев Захарович, — сказал я. — И ваша первая задача, осуществить координацию, задействованных в операции частей и соединений.

— Есть!

Мехлис вышел, а я потребовал соединить меня с Фекленко и Кондрусевым. Нужно было поговорить с командирами мехкорпусов перед их выходом к Днепру. Все-таки это были мои, выпестованные в КОВО, танкисты. И они шли сейчас на восток, к Могилеву.

Не спали, почитай, третьи сутки, везли с собой свое и трофейное горючее, готовились вступить в бой почти сразу, без передышки. И все же они уже сделали то, чего никто не делал до них в этой войне. Они остановили Гудериана.

— «Третий» на связи, товарищ командующий, — доложил радист.

— «Первый» на связи, — сказал я в микрофон.

— «Первый», я — «Третий», — пробился сквозь треск помех голос Фекленко. — Выходим на исходные. До цели сорок километров.

— Принял. «Пятый» вышел на связь?

— Вышел, товарищ «Первый».

— Хорошо, значит, скоординируйтесь. Напоминаю, что ваша задача, занять оборону на восточном берегу, прикрыть переправы.

— Вас понял, товарищ «Первый».

— Действуй, «Третий».

— Есть!

Разговор с Кондрусевым, мало отличался от разговора с Фекленко. 19-й и 22-й мехкорпуса выходили к позициям, обороняющей подступы к столице советской Белоруссии, 13-й армии генерала-лейтенанта Филатова.

Токио, тюрьма Кэмпэйтай. 21 июля 1941 года.

Генерал-майор Катаяма потерял счет дням. В камере без окон, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно, время текло иначе, тягуче, как холодный мед, и невыносимо медленно.

Допросы следовали один за другим, изматывающие, жестокие. Арестованного били, но не слишком рьяно — все-таки генерал, потомок древнего самурайского рода. Его пытались запугать, сломать, заставить назвать имена.

Он молчал. Не из героизма, из простого расчета. Ведь чем дольше он молчит, тем больше времени у «Красной хризантемы», чтобы уйти в подполье, замести следы, уничтожить документы. И тем дольше он проживет.

Сегодня его не вызывали на допрос уже много часов. Это могло означать только одно. Следствие закончено, приговор вынесен. Катаяма сидел на тонком матрасе, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на дверь. Ждал.

Шаги в коридоре раздались около полудня. Лязгнул засов, дверь открылась. На пороге, кроме конвоира, оказался человек в штатском. Сухой, с неприятным, цепким взглядом. Катаяма узнал его. Это был начальник следственного отдела Кэмпэйтай, полковник Накамура.

— Встать, — коротко приказал конвоир.

Катаяма поднялся с достоинством, которое не смогли сломать три недели пыток. Полковник вошел в камеру, остановился напротив, словно изучал арестованного, примеривая, как удобнее его будет пристроить на виселицу.

— Арестованный Катаяма, — произнес он официальным тоном. — Следствием установлено, что вы являетесь организатором и руководителем антигосударственной организации «Красная хризантема», ставившей целью подрыв боеспособности Императорской армии и изменение государственного строя. Также установлено, что вы передавали секретные сведения иностранным агентам.

Генерал-майор молчал. Он знал, что отрицать бесполезно. Все это уже было сказано на допросах, записано, подписано под пытками. Старый самурай все взял на себя, понимая, что обречен, и только не назвал ни одного имени.

— Военный трибунал, — продолжал Накамура, — приговорил вас к смертной казни через расстрел. Приговор будет приведен в исполнение завтра на рассвете.

Катаяма кивнул, не почувствовав страха. Он вообще ничего не ощущал, кроме усталости и странного облегчения. Скоро все завершится. В конце концов, самурай должен жить так, словно он уже мертв.

— Вас хочет видеть один человек, — неожиданно добавил начальник следственного отдела, при этом в голосе прозвучали нотки, которых приговоренный не ожидал услышать у палача. — Пройдемте.

— Кто? — спросил Катаяма, впервые за много часов подавая голос.

— Там узнаете.

Его вывели из камеры, повели по длинным коридорам, потом вверх по лестнице, снова по коридорам. Катаяма с трудом ориентировался в этом лабиринте, но отметил, что они идут не к выходу, а скорее, в какую-то другую часть тюремного комплекса.

Наконец они остановились у массивной двери, охраняемой двумя офицерами в парадной форме. Таким нечего делать в тюрьме. Накамура кивнул, дверь открылась. Генерал-майор вошел и замер.

Он оказался не кабинете следователя и не в допросной. Это была маленькая, скромно обставленная комната. На стене висел портрет императора. За столом сидел человек, которого Катаяма видел только раз в жизни.

— Садитесь, генерал-майор, — тихо сказал гофмейстер императорского двора, хранитель государственной печати, один из самых доверенных людей Сына Неба, указывая на стул напротив.

Катаяма сел, все еще не веря своим глазам. Хранитель печати посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом снова заговорил:

— Его императорское величество получил ваше дело для утверждения приговора. По закону, все смертные приговоры военного трибунала требуют императорской подписи.

Приговоренный молчал, не понимая, куда клонит собеседник.

— Его императорское величество внимательно изучил материалы следствия, — продолжал гофмейстер. — Особенно те документы, которые вы передали ему при личной встрече. А также… некоторые другие материалы, поступившие из независимых источников. Его императорское величество приказал передать вам следующее, — хранитель печати понизил голос. — Он помнит ваш с ним разговор. Он помнит каждое слово. И он считает, что человек, который осмелился сказать правду Сыну Неба в глаза, не может быть расстрелян как обычный преступник.

У Катаямы перехватило дыхание.

— Приговор военного трибунала, — продолжал гофмейстер, — отменяется высочайшим повелением. Вы будете переведены в другое место. Не спрашивайте, куда. Вам сообщат, когда придет время.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена, но прежде чем уйти, остановился и добавил совсем другим тоном:

— Его императорское величество велел передать, что «Красная хризантема» должна цвести. В тени, незаметно, но цвести. Когда придет время — вы узнаете. А пока — молчите. И ждите.

Приговоренный и только что помилованный поклонился, хотя понимал, что кланяется не гофмейстеру, а тому, кто стоял за ним, находясь далеко за стенами этой тюрьмы, в недосягаемости для простых смертных.

— Я вас понял, — тихо сказал генерал-майор. — Передайте его императорскому величеству, что я буду ждать столько, сколько потребуется. И «Хризантема» будет цвести.

Гофмейстер кивнул и вышел. В комнату снова вошли конвоиры, но теперь они не грубо схватили узника, а просто взяли под руки и повели обратно. Как выяснилось, не в камеру смертников, а в другое, более чистое помещение с койкой и маленьким окошком под потолком.

Катаяма лег на койку и закрыл глаза. Впервые за три недели он позволил себе улыбнуться. Император не забыл. Император помнил. Император ждал своего часа.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 22 июля 1941 года.

Вызванные генерал-майор Жадов, командир 4-го воздушно-десантного корпуса, полковник Аладинский, командующий 12-й бомбардировочной дивизией, и командир партизанского соединения майор НКГБ Бирюков внимательно слушали товарища Мехлиса.

— Товарищи, — начал армейский комиссар 1-го ранга. — Обстановка такова. Гудериан со своей 2-й танковой группой занял круговую оборону в районе южнее Минска. Горючего у него почти нет, снаряды на исходе, тылы разгромлены. Однако это все еще мощная сила, обладающая танками, артиллерией, десятками тысяч солдат. Если он прорвется к Днепру и соединится с пехотными дивизиями, идущими с запада, мы получим ту же проблему, что и две недели назад. Наша задача заключается в том, чтобы не дать ему этого сделать. — Он обвел взглядом присутствующих и продолжил: — Операция будет проведена в три этапа. Первый этап включает массированный авиационный удар по штабам, узлам связи, артиллерийским позициям и скоплениям техники. Второй этап — это выброска десанта в глубине обороны противника. Третий этап заключается в совместных действиях партизан и десанта по перехвату и уничтожению резервов, которые немецкое командование бросит на помощь Гудериану.

Мехлис повернулся к Аладинскому:

— Полковник, сколько самолетов можете поднять?

— Сто двадцать бомбардировщиков, товарищ армейский комиссар 1-го ранга, — ответил тот. — Шестьдесят «Пе-2», сорок «Ил-2», двадцать «ТБ-3». Плюс прикрытие в пятьдесят истребителей.

— Этого достаточно. Ваши цели, штаб Гудериана, узлы связи, артиллерийские позиции, склады горючего и боеприпасов. Координаты получите у разведки. Время начала пять ноль ноль. Работайте тремя волнами, чтобы немцы не успели опомниться. Вопросы есть?

— Вопросов нет.

— Выполняйте.

Аладинский козырнул и вышел.

— Алексей Семенович, ваша часть самая сложная, — обратился армейский комиссар 1-го ранга к командиру 4-го воздушно-десантного корпуса. — Четыре тысячи десантников — это немало, но и не так много против танковой группы. Как будете действовать?

Жадов склонился над картой.

— Высадку произведем в трех районах, — произнес он, ткнув пальцем в точки юго-западнее, южнее и юго-восточнее расположения немецких дивизий. — Первая группа высадится на юго-западе. Ее задача, блокировать дороги на Барановичи, не дать подойти резервам. Вторая группа — на юге, с целью уничтожить артиллерийские позиции, которые не подавит авиация. Третья группа направится на юго-восток, чтобы захватить и удерживать переправы через реку Птичь, отрезая Гудериану путь к отступлению на юг.

— А что с главным штабом?

— Полагаю, что по штабу ударят партизаны, — Генерал-майор посмотрел на майора НКГБ. — У них теперь два отремонтированных танка. Это внесет панику. А основные силы десанта будут бить по штабам и узлам связи. Без управления немецкие части встанут.

— А если немцы успеют организовать оборону? — спросил Мехлис. — Десант может попасть в окружение.

— Мы готовы к риску, товарищ армейский комиссар, — твердо ответил командир 4-го воздушно-десантного корпуса.

Армейский комиссар 1-го ранга повернулся к командиру партизанского соединения. Бирюков все это время молчал, переминаясь с ноги на ногу, словно чувствовал себя не в своей тарелке среди генералов. На самом деле, он внимательно вслушивался.

— Что скажете, товарищ Бирюков?

— Докладываю, — произнес тот с характерным оканьем, видно было, что вологодский или архангельский. — У меня сейчас в соединении полторы тысячи штыков. Два танка «Т-34», товарищи из мехкорпуса подогнали. Экипажи нашли из бывших танкистов, которые в окружении оказались. Мужики толковые, машины отремонтировали и быстро освоили. Есть горючее, у фрицов бензовоз позаимствовали. Дороги все в радиусе сорока километров мы стережем. Мои люди каждый куст знают, каждую тропку. Если немцы сунутся — встретим.

— А как планируете ударить по штабу?

— А вот так, — Бирюков ткнул пальцем в карту. — Немцы штаб в лесу спрятали, хотя леса там густые, и гады их боятся, вглубь не суются. Мы выйдем из чащи ночью, с двух сторон. Танки пустим по дороге, чтобы прибыли быстрее к штабу. А основные силы двинутся пешком, через болота, в обход. Ударим по складам, связистам и кухням. Гудериан без связи и без еды долго не протянет.

Мехлис слушал внимательно, не перебивая. Потом кивнул.

— Хороший план, — одобрил он. — Что нужно?

— Связь нужна, товарищ комиссар. Рация старая, на ладан дышит. И с боеприпасами тоже напряженно. Патронов мало, гранат мало. И если можно — минометов бы десяток, мы бы их в болотах так спрятали, что никто не найдет.

Армейский комиссар 1-го ранга повернулся к адъютанту, сказал:

— Запишите. Майору Бирюкову передать десять минометов с расчетами, пятьдесят тысяч патронов, тысячу гранат, четыре радиостанции с питанием. Доставить сегодня ночью, самолетами «У-2», на площадку, которую укажет товарищ Бирюков.

Адъютант застрочил в блокноте. Майор просиял.

— Вот за это спасибо, товарищ армейский комиссар 1-го ранга! — воскликнул он. — Век не забуду!

— Ты не слишком переигрывай, Бирюков, — усмехнулся Мехлис. — Думаешь, бороду отрастил, так Сусаниным заделался… Приступайте к выполнению поставленных командованием задач. Время не ждет. До рассвета осталось меньше семи часов.

Токио, Императорский дворец. 22 июля 1941 года

Генерал-майор Катаяма стоял у окна в небольшой комнате, примыкающей к личным покоям императора. За окном шумел ночной Токио — редкие огни, далекие гудки автомобилей, тишина, которая бывает только в больших городах глубокой ночью.

Однако старый самурай не смотрел на город. Он смотрел на свое отражение в темном стекле и видел там человека, который через несколько часов либо изменит историю, либо умрет, как положено мужчине его рода.

— Все готово, господин генерал-майор, — доложил адъютант. — Полк императорской гвардии ждет вашего сигнала. Офицеры в ключевых гарнизонах предупреждены. Капитан Ватанабэ с группой захвата блокировал здание Кэмпэйтай и резиденцию премьер-министра.

Катаяма кивнул, не оборачиваясь.

— Тодзё еще в своей резиденции?

— Да. По нашим данным, он работает с документами. Охрана — двадцать человек. Ватанабэ обещает справиться без лишнего шума.

— Хорошо. Передайте ему, чтобы никакой стрельбы без крайней необходимости. Тодзё должен быть взят живым. Он нужен нам для суда.

Адъютант исчез. Генерал-майор еще минуту постоял у окна, потом повернулся и вышел в коридор. Длинные переходы императорского дворца, освещенные тусклыми фонарями, вели к покоям Сына Неба.

Император Сёва ждал его. Он был один. Без обычной свиты, состоящей из вереницы советников, и даже без охраны. В небольшой комнате, где обычно принимали важнейшие государственные решения был только мятежный генерал и поддержавший его Сын Неба.

— Ваше императорское величество, — произнес Катаяма, опускаясь на колени и касаясь лбом пола.

— Встаньте, генерал, — произнес Хирохито с той особенной усталостью в голосе, которая бывает у людей, принявших окончательное решение. — Время церемоний прошло. Сегодня решается судьба империи.

Генерал-майор поднялся.

— Ваше императорское величество, все готово, — отчеканил он. — Через час войска, верные вам, возьмут под контроль ключевые объекты в Токио. Тодзё будет арестован. Правительство милитаристов падет.

Император смотрел на него долгим, испытующим взглядом.

— Вы уверены, генерал? Вы уверены, что народ поймет нас? Что армия пойдет за вами, а не за Тодзё?

— Я уверен только в одном, ваше императорское величество, — твердо ответил Катаяма. — Я уверен, что путь, по которому вел Японию Тодзё, ведет к гибели. Война с Китаем, планируемые войны с Америкой и Россией — это безумие. Мы потеряли уже сотни тысяч солдат. Мы потеряли душу. Нанкин, зверства наших войск — это позор, который не смыть веками. Если мы не остановимся сейчас, Япония погибнет.

Хирохито молчал долго. Потом кивнул, обронив:

— Делайте то, что должны.

Район южнее Минска. 23 июля 1941 года.

Небо над расположением 2-й танковой группы наполнилось гулом моторов. Первая волна бомбардировщиков «Пе-2» шла на высоте тысячи метров, ровными рядами, как на параде. За ними, чуть выше, шли истребители прикрытия.

Немецкие зенитчики заметили советские бомбардировщики слишком поздно. Первые бомбы легли на позиции артиллерии, склады и узлы связи. Взрывы взметнули в небо фонтаны земли и дыма. Горели машины, рвались боеприпасы, метались люди.

Следом пришли штурмовики «Ил-2». Они ударили по замаскированной технике. Причем, не только бомбами, но и ракетами. Третья волна, состоящая из тяжелых «ТБ-3», обработала позиции артиллерии, которые еще подавали признаки жизни.

Через сорок минут все было кончено. Над лесом стоял черный дым, видимый за десятки километров. Немецкая зенитная артиллерия, либо разбитая, либо лишившаяся расчетов, больше частью молчала.

Из транспортных самолетов, тяжело гудя моторами, посыпались черные точки. Тысячи парашютов раскрылись в утреннем небе, медленно опуская десантников на лесные поляны, на дороги, на немецкие тылы.

Немцы, еще не отошедшие от бомбежки, открыли беспорядочный огонь из винтовок и пулеметов. Несколько десантников погибли в воздухе, безжизненно повиснув на стропах.

Большинство приземлилось удачно, сразу занимая оборону, собираясь в группы, начиная действовать. Генерал-майор Жадов, хоть и не обязан был этого делать, прыгнул один из первых. Приземлившись на лесную поляну, стал принимать доклады от командиров групп.

— Первая группа села нормально, потери небольшие, — доложил по рации капитан Сидорчук.

— Попали под пулеметный огонь, товарищ генерал-майор, — откликнулся командир второй группы старший лейтенант Медведев. — Есть убитые, но основная масса в порядке.

— Третья группа села точно в указанный район, — молодцевато доложил старший лейтенант Лордкипанидзе. — Перекрываем дорогу на юг.

— Хорошо, товарищи, приступайте к выполнению следующих задач, — заговорил Жадов в микрофон. — Первой группе приказываю блокировать дороги на Барановичи. Вторая должна уничтожить артиллерию. Третьей предписываю держать переправы. Жду докладов о выполнении.

Пока десантники выходили на исходные, командир партизанского соединения майор НКГБ Бирюков, прижимаясь к земле, полз по мокрой траве. За ним залегли патизаны из ударной группы, ожидая сигнала к атаке.

Впереди, метрах в ста, виднелись палатки немецкого штаба, несколько больших автобусов, антенны, охрана. Часовые стояли редко, нервно озираясь на дым и стрельбу, доносившуюся со всех сторон.

— Товарищ командир, — прошептал рядом один из партизан. — Танки готовы. Сигнала ждут.

— Рано, — отрезал Бирюков. — Пусть десантники шуму наделают, тогда и ударим. А пока ждем.

Сзади, из глубины леса, донесся нарастающий гул моторов. Это десантники генерала-майора Жадова, захватит трофейные машины, начали атаку на немецкие позиции. Пулеметные очереди, взрывы гранат, крики — все эти звуки смешались в единый гул боя.

— Теперь пора, — Бирюков поднялся, махнул рукой. — Давай, ребята! За мной!

Партизаны выскочили из леса с двух сторон. Впереди, на дороге, взревели моторами две «тридцатьчетверки». Они шли прямо на штабные автобусы, стреляя из пулеметов, давя грузовики, сея панику.

Немецкая охрана заметалась. Одни побежали навстречу партизанам, другие — от танков, третьи просто падали на землю, закрывая головы руками. Бирюков бежал впереди, стреляя короткими очередями из автомата. Рядом рвались гранаты, падали люди — и свои, и чужие.

Через пятнадцать минут все было кончено. Штабные автобусы горели, сорванные антенны болтались на ветках, трупы немецких офицеров валялись вокруг. Бирюков, тяжело дыша, остановился у одного из автобусов, вытер пот с лица.

— Товарищ командир, — обратился к нему командир одного из отрядов, — взяли трофеи! Карты, документы, рация — все целое!

— Рацию оставьте себе, — приказал Бирюков. — Карты и документы — сложить, отправить с посыльным в штаб фронта. А этот хлам, — он кивнул на догорающие автобусы, — пусть догорает.

— И еще, товарищ майор, — проговорил партизан, — ребята немца взяли, важного, весь в этих их побрякушках… Генерал, наверное.