Жуков 4. На смертный бой

Глава 4

— Вы заигрались, Вирхов, — хмыкнул я, легко вынимая из его жестких пальцев свое запястье. — Никак не выйдете из образа доктора Вольфа?

— Простите, товарищ Жуков, но по образованию я врач, а обершарфюреру нужны доказательства того, что вы действительно больны.

— Зарубите себе на носу, Вирхов, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово вошло ему ему в башку, словно гвоздь. — Не Скорцени мне ставит условия, а я ему. И первое мое условие, либо ваш босс принимает правила игры, либо он идет к своему нацистскому черту. Вместе с вами. Вам понятно?

Фон Вирхов обреченно кивнул.

— Второе условие, — продолжал я. — Вы доложите Скорцени не то, что он хочет услышать, а то, что скажу я. И вы сообщите, что я, хоть и болен, но не сломлен, и более того, очень зол. Что для меня контакт с ним, это возможность повысить свое влияние. И третье мое условие это информация. Конкретная, проверяемая, и свежая. Если ваш босс согласен на эти условия, мы работаем. Нет. Пусть пеняет на себя. Я сумею передать начальнику VI управления РСХА о том, что обершарфюрер Отто Скорцени работает на русскую разведку.

По лицу фон Вирхова было видно, что он угодил в ловушку, в которую думал заманить меня. Выбор у него был небогатый. Если он откажется работать на нас, будет арестован. Если согласится для виду, но не даст явного результата, Скорцени его ликвидирует сам.

— Но… он не поверит без доказательств того, что мой контакт с вами состоялся, — пролепетал, загнанный в угол шпион. — Нужно предоставить обершарфюреру надежные свидетельства и документы.

— Лучшим свидетельством послужит то, что вас выпустят из СССР, — отрезал я. — Иного я вам предложить не могу. Выбирайте!

— Мне выбирать нечего, — ответил шпион. — Я ваш с потрохами.

— Превосходно. Вы сообщите Скорцени, что в пылу гнева я проговорился. Будто бы сорвалось с языка: «Вы думаете, я не знаю о сосредоточении вашей 9-й танковой дивизии под Седльце? Вы думаете, мы не видим, как вы расширяете аэродромы в Радоме?» Это ваш козырь. Эта информация точна, но не критична. Ее легко проверить, и она подтвердит, что контакт был, и что я выболтал нечто ценное, находясь в состоянии аффекта. Этого Скорцени хватит. А потом вы скажете, что в конце я все же остыл и сказал: «Принесите мне расписание железнодорожных перевозок из Кракова за прошлый месяц. Тогда, может быть, я решу, есть ли смысл разговаривать дальше».

Я видел, что фон Вирхов меня понял. Ведь я предложил ему сделать гораздо более сильный и изощренный ход, чем он мог бы добиться в результате мелкой провокации, схватив меня за руку, чтобы проверить, насколько я действительно слаб.

— И все же, что мне доложить по поводу состояния вашего здоровья?..

— Через час у меня будет самый настоящий, документально подтвержденный врачами «гипертонический криз». Со всеми вытекающими. Стресс от встречи с врагом, понимаете? Естественная реакция. Моя собственная, а не инсценированная вами.

Вирхов глубоко вздохнул и кивнул.

— Скорцени примет это, — сказал он. — Такой подход… он оценит. Это даже лучше, чем слепая покорность.

— Конечно оценит, — сказал я. — Потому что он, как и я, солдат. И понимает язык силы и контроля. Теперь идите. С вами теперь будет работать сотрудник, который представится вам, как Грибник. Вам ясно, «герр Вольф»?

— Ясно, товарищ генерал армии, — отчеканил он, поднимаясь и щелкая каблуками щегольских туфель.

Когда он ушел, я вызвал Грибника и врача, отдав распоряжения насчет «криза». Ловушка захлопнулась. Осталось удостовериться, что ее главная жертва обершарфюрер Скорцени, любимчик Гитлера, действительно станет работать на нас.

Покуда начальник особого оперативного отдела раскручивал фон Вирхова, он же «доктор Вольф», до нужного нам состояния, я составил документ, который должен был обратить внимание руководства страны на нужные в преддверии большой войны моменты.

'Сводный доклад по предложениям по техническому перевооружению и снабжению РККА

1. Инженерное имущество и средства маскировки

Арматурный жгут НИИСИ РККА. Требуется срочная доработка. Замена стальных скрепляющих элементов на бакелит, армированный проволокой, для устранения налегания и соскальзывания с ткани на морозе. Обшивка наружного слоя брилентом и пропитка всего тканевого пакета вощиной для повышения долговечности и маскировочных свойств.

Транспортировка. Оснастить рюкзаки РПС дополнительными кормашками слева и справа для укладки по одному такому жгуту вместе с ИПП (индивидуальным перевязочным пакетом).

2. Медицинское обеспечение (противошоковые наборы и средства)

Развитие системы. Опираться на довоенные наработки Института переливания крови (с 1926 г.) по физрастворам (от ампул 5–20 мл до флаконов 0.5–1 л) для компенсации кровопотерь.

Инструментарий. Внедрить многоразовый карпульный шприц НИИСИ для инъекций. Лекарства в специальных кассетных ампулах со встроенным поршнем. Замена иглы — и готово к применению.

Примерный состав полкового/батальонного противошокового набора:

1. Указанный карпульный шприц в металлическом футляре с 2–3 сменными иглами.

2. Обезболивающее. Ампулы с морфином (1 %) — 4–6 шт.

3. Стимуляторы. Ампулы с кофеином — 4 шт.; ампулы с камфорой — 4 шт. (для нейтрализации угнетения дыхания от морфина).

4. Для инфузий. Флаконы с физраствором (200–400 мл) или стерильная пипетка для подкожного введения.

5. Противовоспалительные и обеззараживающие средства. Сульфаниламидный порошок (стрептоцид, «Пронотозил») в стерильных пакетиках (производство с 1935 г.); Йодная настойка; Карболовая кислота в марлевых «карандашах».

6. Сыворотка. Ампулы с противостолбнячной сывороткой (1–2 дозы, производство Института им. Тарасовича).

7. Перевязочные материалы. Стерильный бинт, вата.

8. Инструкция на плотной бумаге.

3. Средства индивидуальной бронезащиты

Эволюция и массовизация:

Бронежилет из стального нагрудника и жилета из многослойной ткани. Сложен в производстве.

Предложение для массового внедрения. Упрощенный стальной нагрудник. Изготовление из цементированной стали марок И-1 или 36×2Н2М. Толщина цементации 0.3–0.5 мм с последующей закалкой.

Конфигурации:

Базовая (пехотинец). Передняя и задняя грудные пластины с 3-см войлочной подкладкой (валики) для снижения забойного действия. Вес ~2 кг. Защита: от осколков, пули 9 мм с 30 м.

Штурмовая (сапер, разведчик). Полный комплект с паховой защитой. Вес 4–5 кг. Возможность ношения поверх ватника зимой без подкладки.

4. Минометное и пехотное вооружение

Ротный 50-мм миномет РМ-50 и его боеприпасы:

Проблема. Низкая эффективность штатных мин (чугун/сталь, 100–120 г тротила, дальность до 800 м).

Решение. Срочная разработка и внедрение улучшенных мин из бесшовных труб (толщина стенки 2.5 мм):

1. Основная мина (~730 г): С готовыми поражающими элементами (навитая/рубленая проволока), 200–240 г тротила. Дальность до 1200 м.

2. Легкая мина (500–600 г): Для контрбатарейной борьбы, с 8-перьевым оперением и увеличенным вышибным зарядом. Дальность 1500–1900 м.

Легкие гранатометы:

1. 37-мм ручной гранатомет на базе РМ-50: Переломная конструкция, стволы из списанных 37-мм пушек. Использование оперенных гранат (по типу японского «Тип 3»). Высокая кучность для горных, пограничных частей и ВДВ. Оснащение бандольерами для переноски боеприпасов.

2. Возобновление производства динамо-реактивного ружья Петропавловского (аналог «Panzerschreck»): 300 шт. уже произведено до 1933 г. Ключевое средство для борьбы с бронетехникой на уровне взвода.

Тяжелые минометы: Ускорить доводку и принятие на вооружение 160-мм и 205-мм минометов («похоронный колокол»). Прототипы существуют с 1938 г. В качестве тягачей использовать требующие капитального ремонта Т-26 и БТ-5 (в наличии ~4000 ед.).

5. Бронетехника и машины обеспечения

Танки:

Т-34. Главная проблема — подвеска Кристи, не позволяющая существенно наращивать броню без потери внутреннего объема. Необходимо форсировать переход на торсионную подвеску и трехместную башню (проект Т-34М/Т-43). Как временная мера — усиление бронирования лобовой проекции.

Альтернатива. Рассмотреть усиление и массовую радиофикацию Т-28 с установкой двигателя В-2.

Машины обеспечения на базе ремонтного фонда:

Бронированные ремонтно-эвакуационные машины (БРЭМ): На базе шасси Т-26 (~400 ед.) и Т-28 (~150 ед.). Оснащение кранами, лебедками, инструментом. Эффект равнозначен увеличению выпуска новых танков на 30–40 % за счет восстановления подбитых.

Передвижные командные/наблюдательные пункты: Развитие опыта завода № 37 (1934 г.) по созданию БНП на базе Т-26. Оснащение: радиостанции, перископы, средства связи, зенитные пулеметы (Максим на лафете Калашникова).

Бронетранспортер. Для массового производства использовать максимально упрощенное шасси, например, «Малый Т-34» или иное, с возможностью сборки в полукустарных условиях. Добавление одной тележки для увеличения десантного отделения.

6. Связь

Тактические радиостанции. Наладить массовый выпуск портативных УКВ-радиостанций на отечественных радиолампах (2П-1, 2К-2, 6П6С и др.).

Пример схемы «наладонной» рации. Регенеративный приемник на 1–2 лампах (2К-2, 2Ж-2), передатчик на 1–2 лампах (2П-9, 6П6С). Питание анодное от батареи БАС-80 (80 В), накал от аккумуляторов 2В или элементов 3С.

7. Стрелковое вооружение

Принцип оснащения:

Пограничные войска, сержанты, командиры отделений/взводов. Самозарядные винтовки СВТ-40. Автоматические винтовки АВС-36 и АВТ-40 — только для специальных подразделений и разведки.

Мобилизационная пехота. Основная масса — магазинные винтовки обр. 1891/30 г. Командиры — самозарядные.

8. Прочие усовершенствования

Тыл и ремонт. Развитие сети подвижных авторемонтных мастерских «Модель А/Б» на базе ЗИС-5 и легких ремонтных машин.

Бытовое обеспечение. Внедрение полевых кухонь нового образца (ППК-50, КП-42, ОКП-150) на шасси грузовиков ГАЗ-ММ.

Предложенный комплекс мер направлен на «точечную» модернизацию РККА в сжатые сроки. Акцент делается не на революционные, но отсутствующие образцы, а на доводку, упрощение и массовизацию уже существующих или опробованных в опытных партиях разработок. Ключевые принципы, повышение выживаемости пехоты (бронезащита, медицина), рост огневой мощи на батальонном уровне (минометы, гранатометы), увеличение ресурса бронетехники (ремонтные средства) и улучшение управляемости (связь). Реализация даже части этих предложений способна существенно повысить устойчивость войск в оборонительных операциях начального периода войны'.

Токио. Район Сибуя. Поздний вечер, ноябрь 1940 года

Квартира Юсио Танаки, сотрудника отдела внутренней безопасности Кэмпэйтай по документам «капитана Ватанабэ», была образцом аскетизма. Ничего лишнего, татами, низкий столик, походная ширма, стопка военных справочников на полке.

Танака не спал. Перед ним на столике лежал десяток фотографических отпечатков, разложенных в образцовом порядке, хотя изображения на них не укладывались в сознании человека, воспитанного в представлении о небесной гармонии.

Груды тел у древней городской стены, застывшие в гримасе ужаса лица, солдаты в японской форме, но творящее то, что не имело ничего общего с кодексом «бусидо». Они убивали не вражеских солдат, а безоружных мирных жителей.

Юсио Танака, под личиной сотрудника Кэмпэйтай, извлек эти снимки из сейфа одного из штабов экспедиционных сил в Китае, куда был допущен для «проверки лояльности персонала». Разумеется, оригиналы остались на месте.

Переснять их удалось с помощью браслета с крошечным фотообъективом и микропленкой, изготовленного одним из молодых инженеров, влившимся в растущие ряды «Красной Хризантемы».

А потом снимки были проявлены, долгими ночами, в фотолаборатории, оборудованной в чулане квартиры фотографа, такого же молчаливого участника их мирного заговора. Проявитель, закрепитель, вода для промывки, сделали правду безжалостно зримой

«Красная Хризантема», созданная Танакой и его дядей генерал-майором Катаямой после Халхин-Гола, перестала быть философским кружком. Кроме профессора Итиро Като, нескольких студентов и молодых специалистов, в нее теперь входили и военные.

С «Акаи Кику» сотрудничали интендант, чиновник военного министерства, два ротных командира в запасе, в любой момент готовые применить свои навыки, связи и боевой опыт во благо новой, мирной Японии. И фотографии Нанкинской рези лишь укрепили их решимость.

Отпечатки, сделанные в нескольких экземплярах, были упакованы в толстые конверты из плотной бумаги. На них не было обратного адреса, только короткие, отпечатанные на пишущей машинке фразы на чистейшем литературном японском:

«Это ли лицо нашей славы?», «Императору должно знать это», «Во имя истинной Японии, остановите безумие».

Танака понимал, что каждый конверт, отправленный в редакцию «Асахи» или «Майнити», в дом либерального депутата или прямо в канцелярию премьер-министра, станет в случае провала его смертным приговором.

Кэмпэйтай, в котором он служил, не знал пощады к предателям, но Танака уже не считал себя таковым. Он считал себя врачом, пытающимся выжечь раковую опухоль лжи, выросшую на теле нации Страны Восходящего Солнца.

На следующее утро он, безупречный служака «капитан Ватанабэ», вышел из дома и совершил долгую, бесцельную на первый взгляд поездку по Токио. Конверты один за другим исчезали в разных почтовых ящиках в отдаленных районах.

Последний, самый важный, с пометкой «Лично. Совершенно секретно», был передан через доверенного курьера, а именно, старого слугу семьи Катаяма, для передачи в свиту принца Коноэ.

Через три дня по Токио поползли слухи, тревожные как подземные толчки. В редакциях ведущих газет царила паника. Там понимали, что публиковать такое, означает, навлечь гнев контрразведки.

Не публиковать, зная об этом, значит, потерять часть подписчиков. В кабинетах политиков шепотом велись тайные дискуссии. Желтые лица их участников были пепельно-серыми от ужаса за свои шкуры.

На Императорской площади несколько студентов устроили молчаливую акцию, развернув самодельные плакаты с одним иероглифом: «Стыд». Полиция быстро разогнала сборище, но многие прохожие успели заметить манифестацию.

Военное министерство и Кэмпэйтай впали в ярость. Был отдан приказ о немедленном начале расследования высшей степени секретности. Подозрение пало на коммунистов, на китайских шпионов, на американских агентов.

Идея, что это работа своих же, в том числе и офицеров Императорской армии, казалась настолько кощунственной, что ее даже не рассматривали в первые дни. Это дало «Красной Хризантеме» драгоценное время.

В тот же вечер, на тайной встрече в загородном храме, генерал-майор Катаяма, глядя на Танаку, сказал всего одну фразу:

— Теперь пути назад нет. Мы объявили войну войне. Или она уничтожит нас, или мы, показав нации ее отражение в окровавленном зеркале, заставим ее очнуться.

Танака молча кивнул. Его мысли были уже далеко, у границ Монголии, где он впервые увидел не врага, а такого же солдата, и где понял, что настоящий враг это безумие, пожирающее его страну изнутри.

Добытые им фотографии были не просто разведданными для русских, хотя копии уже лежали в сейфе военного атташе СССР, становясь самым весомым аргументом в тайных переговорах.

Это было оружие в другой, духовной битве. Битве за душу Японии, исход которой мог на год, на два, а может и навсегда, отвести ее армии от границ Советского Союза, дав тому драгоценную возможность сконцентрировать всю ярость на одном, западном направлении.

Киев. Штаб КОВО. Конец ноября 1940 года

Рассвет бился в стекло сизыми, морозными крыльями. Я сидел за столом, отложив в сторону папки с донесениями Грибника и сводками по радиоигре. Насколько она была эффективна, пока судить было трудно, но мне и без нее забот хватало.

Передо мной лежал плод месяцев кабинетного труда, бессонных ночей и жестких полевых учений, а именно, предварительный план прикрытия государственной границы войсками Киевского Особого военного округа.

Я водил пальцем по прочерченным жирным карандашом линиям. Вот она, новая граница, с ее недостроенными пока УРами, а вот старая линия обороны. Не совсем та, что на карте Генштаба, но обновленная, фактически заново введенная в строй.

Первый эшелон это армии прикрытия. Им придется принять на себя начальный, сокрушительный удар. Их задача не удержать, а измотать противника. Сковать силы врага. Заставить его развернуться, раскрыть свои карты.

И только тогда отступить. И не куда попало, а на заранее подготовленные рубежи. Раздаться в стороны, подставляя фланги танковых клиньев противника под наш контрудар. Я скользнул пальцем туда, где стояли условные знаки наших механизированных корпусов.

Вот они наши кулаки. 4-й, 8-й, 15-й, 22-й… Теперь их не нужно растаскивать по границе. Их нужно спрятать. Как зверя в засаде. И бросить в бой, когда немцы, увлекшись преследованием наших отступающих армий прикрытия, сами подставят бока.

Здесь, у Дубно. Или здесь, под Луцком. Ударить во фланг, срезать эти наглые стальные стрелы. Превратить их прорыв в котел. Однако план был хрупким, как лед на Днепре в ноябре. Он держался на трех вещах, которых не хватало.

Первое это связь. Без нее все это красивое построение рассыплется в пыль. Второе, понятно, скорость. Наши штабы думают и отдают приказы медленнее, чем немецкие танки едут. Третье, как ни странно, воля.

Воля командиров корпусов и дивизий, вчерашних майоров и полковников, не дрогнуть в первый, самый страшный час и нанести по врагу ответный сокрушительный удар, когда вся обстановка требует отступать.

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. Представил лица подчиненных. Командарм Потапов. Упрямый, волевой командир, но упертый. Генерал-майор Рокоссовский. Спокойный, с хитринкой в глазах, освобожденный из-под ареста в том числе и по моему ходатайству.

Уверен, что они смогут сделать все, как надо?.. А смогу ли я сам, за оставшиеся месяцы, выковать из них не просто исполнителей, но полководцев, способных на самостоятельную, ответственную роль? Смогу. Обязан смочь.

Раздался осторожный стук. Вошел Ватутин с еще одной папкой. Лицо у него было сегодня странное, не озабоченное, как обычно, а почти торжественное.

— Георгий Константинович, только что по ВЧ из Москвы. Срочное, лично вам.

Он положил передо мной телеграфную ленту. Я развернул ее. Обычный бланк, сухой канцелярский шрифт, вот только текст… Сказанное заставило кровь прилить к голове. Это была не похвала и не выговор. Это была директива.

«…на основании решения Главного Военного Совета и личного указания Товарища Сталина… в кратчайшие сроки подготовить и представить на утверждение в Генштаб… ПЛАН ОПЕРЕЖАЮЩЕГО УДАРА по сосредоточивающимся войскам противника в полосе ответственности КОВО… с целью срыва возможного нападения и переноса боевых действий на территорию врага…»

Я перечитал текст еще раз. Мозг, заточенный на оборону, на контрудары, на сдерживание, на секунду отказался воспринимать смысл. Опережающий удар. Атака, которую мы должны нанести первыми. Я посмотрел на Ватутина.

Тот стоял, не шелохнувшись, но по глазам его я видел, что он разделяет охватившие меня чувства. Ведь не только вся Рабоче-Крестьянская Красная Армия и Рабоче-Крестьянский Флот готовились к обороне, но и весь народ. К обороне, а не к нападению.

Весь мой только что выстроенный, сложный, многослойный план в одно мгновение не то, чтобы рухнул, а перевернулся вверх тормашками. Стал другой стороной медали. Теперь нужно было думать не о том, как принять удар, а о том, как его нанести.

— Николай Федорович, — хрипло произнес я. — Все предыдущие наработки пока откладываем. С этого момента мы работаем только над этим. Никаких черновиков. Никаких лишних копий. Вы и я. И те, кого мы назначим. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий.

— И найдите мне Семенову. Немедленно.

Ватутин вышел. Я остался один в кабинете, где на стенах висели карты с нашими оборонительными рубежами. Вот так сходу нелегко было оценить все последствия принятого наверху решения. По крайней мере, понятно, что Сталин видит, что нападение неизбежно.

Он выбрал не пассивную оборону, а опережающий удар. Готовы ли к этому наши танки, наши самолеты, наши бойцы, в конце концов, наши командиры? И самый главный, самый страшный вопрос, который жег меня изнутри. А что, если мы опоздаем?

В дверь постучали.

— Войдите!

Скрипнули петли. Раздались твердые, уверенные шаги. Я поднял голову.

— Вас-то сюда каким ветром занесло?