Жуков 4. На смертный бой

Глава 7

— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — План, который был представлен, во многом предварительный. Он требует детальной проработки взаимодействия, подвоза горючего и боеприпасов на исходные позиции, скрытого сосредоточения авиации…

— Я не спрашиваю готов ли план, — перебил меня вождь, не повышая тона. — Я спрашиваю, сколько времени тебе требуется, чтобы начать его выполнение. День? Неделя? Десять дней?

Ясно. Сталина интересуют не мои представления о том, что нужно для нанесения опережающего удара, а мои возможности его нанести. И не когда-нибудь, а прямо сейчас. Выходит, война еще не началась.

Я посмотрел на карту, мысленно прокручивая диспозицию, развертывание штабов, приведение в повышенную боеготовность частей первой линии, скрытный вывод ударных мехкорпусов в районы сосредоточения…

— Минимум пятнадцать суток, товарищ Сталин, — сказал я. — При условии бесперебойного снабжения и полного сохранения секретности. Но есть одно «но»…

— А именно? — спросил вождь.

— Это будет удар вслепую. Мы до сих пор не знаем точной численности группировки противника на направлениях главного удара. Мы не знаем всех их аэродромов. Мы рискуем напороться на подготовленную оборону и потерять ударные группировки в первые же дни. Нам нужны свежие, подтвержденные разведданные. Хотя бы неделя на их анализ.

На другом конце провода наступила пауза. Я слышал лишь ровное, тяжелое дыхание.

— Данные будут. Жди указаний. И будь готов, — последовал ответ.

Я медленно положил трубку. Сталин спросил о сроке начала опережающего удара, а не о его целесообразности. Значит, политическое решение, возможно, уже принято. В Кремле считают, что ударить первыми — это меньшее зло.

Как бы то ни было, теперь у меня есть шанс продвинуть свои предложения, напрямую с военными действиями не связанные. Высшее руководство должно понимать, что без решения некоторых проблем ни опережающее нападение, ни оборона эффективными не будут.

Интересовали меня и слова «Данные будут». Откуда? Какие данные могли бы заставить вождя принять такое решение сейчас? Либо в самом Берлине, в самом логове, у нас есть источник такой степени доверия, что его информации верят безоговорочно. Либо…

Либо нас собираются втянуть в чудовищную провокацию, подсунув нужные «данные». Хорошо бы понять, в какую именно? Я повернулся к карте, протянув руку к красным стрелам, обозначавшим направления наших ударов.

Всего через пятнадцать суток они могли оказаться реальностью. И от моего следующего приказа, от точности моих расчетов, от выдержки наших еще не обстрелянных командиров зависело, станет ли этот удар спасением или началом военной и политической катастрофы.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. Апрель 1941 года

Адольф Гитлер стоял перед картой, на которой были отмечены основные этапы плана «Барбаросса», его нервные пальцы теребили уголки носового платка. Рядом, в почтительной позе согнулся Отто Скорцени, недавно произведенный в гауптшарфюреры.

— Мой фюрер, операция «Обернутый кинжал» достигла критической фазы, — начал он. — Агент «Вирсхафт» установил прямой и, по нашим оценкам, продуктивный контакт с объектом «Ястреб».

Гитлер не обернулся, но его пальцы замерли.

— Жуков, — произнес он, растягивая имя, словно пробуя его на твердость. — И каков результат?

— Наш человек сумел сыграть на его незавидном положении, на обиде и подорванном здоровье. Объект демонстрирует циничную готовность к диалогу. Он уже передал через канал конкретный запрос на информацию, якобы для проверки серьезности наших намерений.

— Какую информацию? — Гитлер, наконец, оторвался от карты, сел в кресло и уставился на собеседника.

— Данные о сроках прибытия одной из наших дивизий в Генерал-губернаторство. Не самая секретная, но проверяемая информация. В общем, это обычный ход. Он проверяет канал на надежность.

— И вы передали?

— Передали слегка искаженные данные, мой фюрер. Если русские им поверят и скорректируют свои планы, мы это увидим. А если нет… это будет означать, что Жуков ведет свою игру.

Рейхсканцлер молча кивнул, оценивая.

— Но это не главное, мой фюрер, — продолжал гауптшарфюрер. — В ходе контакта наш агент сумел внедрить небольшое подслушивающее устройство в личный кабинет Жукова в том пансионате, где он коротает сейчас свои дни. Передача идет с перебоями, но мы уже получили первые фрагменты.

Он положил на стол перед фюрером листок с несколькими короткими, отрывистыми фразами на немецком, в переводе с русского. «…не по старым схемам… Ватутину передать: дивизию на правый фланг…», «…фундамент должен быть готов к приему…», «…их главный удар будет здесь, у Дубно, это очевидно…»

Гитлер пробежался глазами по строчкам, поджал губы.

— Жуков говорит о наших планах? О Дубно?

— Он строит догадки, мой фюрер. Очень точные догадки, — подчеркнул Скорцени. — И он отдает оперативные распоряжения, что означает, что Жуков не просто больной генерал. Он в курсе происходящего и влияет на процесс. Более того, одна из фраз, перехваченная вчера, была обращена, судя по всему, к начальнику его контрразведки: «…игра идет по плану, они клюнули на отводной маневр…».

Гауптшарфюрер помолчал, позволяя своему фюреру осознать значение своих слов.

— Мы полагаем, мой фюрер, что Жуков может считать, что вербует нашего агента. Что он ведет сложную радиоигру, но в этой игре, сам того не желая, он подтверждает расположение своих резервов и свои опасения насчет направления нашего главного удара. Он, по сути, становится для нас источником стратегической информации о собственных планах. Мы можем усиливать его опасения насчет Дубно, подбрасывая «улики», и тем самым заставить русских стянуть туда еще больше сил, ослабив другие участки.

Рейхсканцлер задумался, постукивая карандашом по столу. Его мозг, изощренный в политических интригах, обожал такие многослойные игры.

— Значит, он не сломлен. Он хитрит. И вы предлагаете хитрить в ответ.

— Именно так, мой фюрер. Мы не просто нейтрализовали Жукова, как действующего оперативного командира болезнью и изоляцией. Мы превратили его в инструмент нашей разведки. Пусть он думает, что использует нас. В действительности, каждый его приказ, отданный в уверенности, что его слышат только свои, может быть нами перехвачен и изучен. А то, что он запрашивает у нас, лишь изобличает его тревоги и ожидания.

— Хорошо, — наконец выдохнул Гитлер. — Продолжайте. И все-таки будьте готовы в любой момент перейти к «Плану Б». Если этот генерал заподозрит неладное или если игра перестанет быть полезной, то… Не мне вам говорить, что следует сделать.

— Группа ликвидации наготове, мой фюрер, — отчеканил гауптшарфюрер. — Он жив только до тех пор, пока полезен.

— Отлично, — Гитлер снова повернулся к карте, его лицо озарилось внутренним видением. — Пусть русский генерал строит свои планы. Пусть даже правильно угадывает некоторые из наших. Через несколько недель это не будет иметь никакого значения. Его знания, его догадки, даже его хитрость — все это сгорит в огне нашего первого, сокрушительного удара. А его «вербовка» станет для нас последним, ироничным подтверждением морального разложения большевистской верхушки. Можете идти, гауптшарфюрер.

Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и вышел. В бетонном коридоре он позволил себе скупо улыбнуться. Фюрер был доволен. Игра шла идеально. Он, Скорцени, провернул операцию, которая была тоньше и умнее, чем тупое убийство.

Заставить противника работать на Германию, помимо его воли — это ли не высший пилотаж? И лучшей проверкой успеха станет день, когда прогнозы завербованного Жукова о наступлении под Дубно сбудутся самым кровавым образом.

Да и сам генерал, блестяще проявивший себя в боях с желторожими и медлительными финнами, окажется бессилен что-либо изменить, запертый в своей «больничной» клетке, опутанный проводами чужих подслушивающих устройств.

Кремль. Кабинет Сталина. Конец апреля 1941 года

За длинным столом, накрытом зеленым сукном сидели люди, от которых зависела судьба государства. Хозяин кабинета в своей излюбленной манере медленно расхаживал по ковровой дорожке за спинами сидящих.

Берии, в пенсне которого отражался свет лампы. Молотова, непроницаемого, как скала. Тимошенко, мрачного и сосредоточенного. Наркома ВМФ Кузнецова, всем обликом выражавший готовность к чему угодно. Фитина, начальник разведки, который выглядел так, будто не спал неделю.

И меня, совсем не казавшегося больным. Сейчас было не до этих игрищ. Меня срочно вызвали из Киева. И я считал, что это знак судьбы. Наконец-то, я скажу вождям все, что я думаю о подготовке к предстоящей войне.

План опережающего удара по войскам вермахта, сосредоточенным у наших границ, ударными темпами составленный моим штабом, лежал на отдельном столике, чтобы с ним могли ознакомиться все присутствующие.

Сталин остановился, оперся руками о спинку своего кресла.

— Товарищ Жуков представил план упреждающих действий, — начал он и его голос звучал настолько тихо, что заставлял вслушиваться в каждый звук. — План смелый. Рассчитан на внезапность и решительность. Товарищ Тимошенко в целом его поддерживает. Вопрос в сроках и политических последствиях. Давайте выслушаем разработчика. Вам слово, товарищ Жуков.

Я поднялся. Обвел взглядом присутствующих. По их лицам было видно, что они ждут, что я начну защищать план, отстаивая роль каждого подразделения и соединения в решении, предусмотренных им оперативно-тактических задач. Вот только я заговорил о другом.

— Товарищ Сталин, товарищи участники совещания. Согласно директиве народного комиссариата обороны, силами штаба Киевского особого военного округа, план опережающего нападения был составлен. Войска могут быть приведены в готовность к его выполнению в указанные сроки. Однако я вынужден выступить против его реализации, по крайней мере, в ближайшее время.

Присутствующие переглянулись. Берия чуть приподнял бровь. Тимошенко смотрел на меня, явно не понимая, о чем я толкую. Молотов покачал головой. Фитин, едва заметно, но одобрительно кивнул. Кузнецов даже улыбнулся. Осталось дождаться реакции вождя.

— Против? — переспросил тот, и в его глазах мелькнула искра холодного интереса. — Вы же сами его разрабатывали.

— Разрабатывал, как крайний, вынужденный вариант. Как ответ на неминуемое нападение, которое должно состояться в ближайшие месяцы, но если мы ударим первыми сейчас, мы проиграем, еще не начав.

— Поясните, товарищ Жуков.

— Если мы это сделаем, то станем агрессором в глазах всего мира. Англия и США, которые сейчас видят в Гитлере главного врага, немедленно развернут свою пропаганду против нас. Ленд-лиз будет заморожен. Мы останемся один на один с объединенной экономической и пропагандистской машиной всего капиталистического мира. Наша освободительная миссия превратится в глазах их народов в захватническую войну. Мы потеряем моральное право, а за ним рухнет и внутренняя убежденность наших же людей. Красноармеец пойдет в бой не защитником Родины, а агрессором. Это другая психология, к которой мы не готовы.

— Вы говорите о пропаганде, когда речь идет о выживании государства, — сухо вставил Молотов.

— Речь идет не только о пропаганде, Вячеслав Михайлович. Речь идет о стратегическом положении, — парировал я. — Мы получим всего один тактический выигрыш, внезапность. Однако стратегически загоним себя в ловушку. Нам нужен не просто военный успех. Нам нужна возможность сплотить против Гитлера всех. А для этого он должен быть тем, кто первым перейдет границу. Он должен быть разоблачен перед миром как вероломный агрессор.

Я обвел взглядом присутствующих и произнес то, что не было написано ни в одной разведсводке, но что я чувствовал кожей, анализируя немецкую тактику и логику. Да и просто знал из предыдущей версии истории.

— Они ударят летом, на рассвете, чтобы использовать весь длинный световой день, чтобы их авиация могла сделать максимальное количество вылетов. Самый длинный день в году — это двадцать второе июня. А ночь с двадцать первого на двадцать второе самая короткая. Идеальное время для начала «блицкрига». Я убежден, что они выберут именно эту дату.

В комнате стало тихо настолько, что слышался треск в электролампочке. Все взгляды переместились на Павла Михайловича Фитина, молодого, но уже проявившего себя начальника внешней разведки. Он поднял голову и заговорил, глядя только на Сталина:

— Разведывательные данные, которые поступили к нам в последние сорок восемь часов из нескольких независимых, высоконадежных источников, включая агента в люфтваффе, а также анализ результатов радиоперехвата указывают на то, что окончательная дата начала военных действий против СССР намечена немецким командованием на 22 июня. Приказ о переходе на повышенную готовность должен быть отдан войскам в ближайшие недели.

Фитин не сказал «подтверждают слова товарища Жукова». Он просто констатировал факт, но его слова вызвали должный эффект. Сталин перестал расхаживать. Замер у стола, уставившись на Фитина, потом медленно перевел взгляд на меня.

— Двадцать второе июня… — тихо проговорил он, словно пробуя дату на вкус. — И вы, товарищ Жуков, предлагаете… подождать? Принять удар на себя?

— Я предлагаю встретить его в полной готовности на заранее подготовленных рубежах, — твердо сказал я. — Свести на нет фактор их тактической внезапности. Пусть они наступают на наши подготовленные позиции, а не мы лезем в их толком не разведанную оборону. Первые их атаки захлебнутся. А когда мир увидит, что Гитлер вероломно напал на нас, вот тогда мы обрушим на него все наши силы, уже как жертва агрессии, ведущая справедливую освободительную войну. Мы выиграем не пятнадцать квадратных километров чужой территории, товарищ Сталин, мы выиграем войну.

Наступила долгая, тяжелая пауза. Вождь снова начал медленно расхаживать, его взгляд был прикован к полу. Берия что-то быстро записывал в блокнот. Тимошенко смотрел на карту. По лицу его было видно, что полковдец борется в нем с государственным служащим.

— Ваш план опережающего удара, — наконец сказал Сталин, не глядя на меня, — мы пока откладываем, но не отменяем. Приказываю, привести войска прикрытия в полную боевую готовность. Сделать это следует скрытно, во избежание провокаций. Ждать. И если двадцать второго июня… — он резко оборвал себя, подойдя к окну. — Если двадцать второго они действительно решатся напасть на нас, тогда действовать по плану обороны и контрудара. Однако помните, товарищ Жуков, если они не ударят двадцать второго, вся ответственность за срыв мобилизационных мероприятий и возможную дезорганизацию в войсках ляжет на вас. И за упущенную стратегическую инициативу — тоже.

Я выдержал его взгляд.

— Понимаю, товарищ Сталин. В таком случае, прошу принять следующие меры.

Вождь кивнул, подтверждая, что готов меня выслушать, хотя другие участники совещания, за исключением начальника разведки и наркомвоенмора в буквальном смысле выпучили на меня глаза. В них читалось: «Он еще смеет что-то требовать!»

— Во-первых, эвакуировать из зоны предполагаемых боевых действий все предприятия, имеющие оборонное значение. Во-вторых, весь урожай озимых и других культур, который удасться собрать до двадцать второго июня немедленно вывезти в глубь страны. Туда же заблаговременно перегнать молочный, мясной и другой скот. В-третьих, вывезти основную денежную массу и уж конечно архивы партийных, комсомольских и хозяйственных организаций. Не говоря уже об архивах НКВД и государственной безопасности. В-четвертых, очень хорошо было бы эвакуировать членов семей военослужащих, партийных и хозяйственных работников, а также людей из тех категорий населения, которых немецкие фашисты, на оккупированных ими территориях, подвергают жесточайшим репрессиям. В-пятых, вывезти или спрятать культурно-художественные ценности, все то, что враг может разграбить или уничтожить.

— А вы не находите, товарищ Жуков, что обещая нанести немцам массированный контрудар, одновременно распространяете пораженческие настроения? — с ядовитой усмешкой осведомился наркомвнудел.

— Нет, товарищ Берия, я предлагаю разумные меры, которые нам сберегут миллионы не только государственных средств, но и человеческих жизней, — ответил я.

— Товарищ Жуков совершенно прав, — негромко произнес вождь.

Москва, квартира на улице Грановского

Машина остановилась у подъезда. Я вошел в дом, пропахший жареной капустой, табаком и всем тем, чем должно пахнуть в мирной жизни, которой здесь, за толстыми стенами, еще не коснулось предгрозовое напряжение. Охрана, свои ребята из комендатуры, молча отдали честь.

Дверь открыла Александра Диевна. Жена. Не бросилась на шею, не заплакала. Стояла на пороге, в простом домашнем платье, и смотрела мне в лицо внимательно, оценивающе, как смотрят на человека, вернувшегося из дальней командировки, из которой не все возвращаются.

— Здравствуй, Георгий, — сказала она.

— Здравствуй, Шура, — кивнул я, переступая порог.

Из гостиной выскочили девочки. Старшая, Эра, двенадцати лет, на полдороги остановилась, стараясь казаться взрослой и сдержанной. Младшая, Элла, семи лет, повисла на моей шее, хотя и смотрела круглыми, испуганно-любопытными глазами.

Я снял фуражку, положил ее на комод.

— Ну что, — обратился я к ним, стараясь, чтобы голос не звучал как на плацу. — Как учеба? Не бездельничаете?

Эра, выдержав паузу, как полагается по уставу, отчеканила:

— Учусь хорошо, папа. По русскому и математике «отлично».

— Это правильно, — одобрил я. — Математика — царица наук. И логику развивает. Пригодится.

Потом перевел взгляд на младшую.

— А ты?

Элла, вместо ответа, спросила свое, самое важное:

— Пап, а почему мы уехали из Киева? Аня осталась, и ее кошка Мурка… А у нас тут во дворе никого нет.

Вопрос был детским и по-взрослому точным. Почему уехали? Потому что за тобой могли прийти другие люди, дочка. Потому что за твоим отцом охотились и продолжают охотиться злые дяди. Понятно, что вслух я этого не сказал.

— Так надо было, — коротко ответил я. — Здесь хорошая школа. И двор — тоже. Думаю, что ты уже освоилась. Это очень важно, уметь осваиваться.

Александра Диевна принялась накрывать на стол. Движения ее были отработанными до жеста. Она не спрашивала ни о здоровье, ни о работе. Она знала, что можно будет сказать, скажу сам. Остальное — это не ее дело. Она была женой военного.

Мы сели за стол. Пирог с капустой был по-домашнему вкусным. Чай крепким, горячим. Разговор не клеился. Ярасспрашивал про быт, про новую квартиру, про соседей. Отвечали скупо. Радость встречи омрачалась привычкой к разлуке.

— Ты надолго в Москву? — спросила жена.

— Нет. Утром улечу обратно.

— Нас с собой не возьмешь?

— Здесь вам спокойнее, — сказал я. — Все-таки Москва. Опять же, снабжение, охрана. Если в чем нужда возникнет, сразу сообщай. Обеспечу.

— Мы и не беспокоимся, — ответила Александра Диевна. — Мы привыкли.

В этом слове «привыкли» была вся наша семейная жизнь. Конечно, привыкли к отлучкам, к переездам, к постоянному тревожному ожиданию, когда я надолго пропадал на службе. К умению жить на чемоданах.

После чая я немного поиграл с Эллой в лото, машинально, думая о другом. Эра сидела рядом, наблюдала. Потом встала и принесла свой дневник с пятерками. Я просмотрел, одобрительно хмыкнул. Похвалил.

Супруга отправила девочек погулять, а меня отправила в ванную. Когда я вышел, она ждала меня в спальной, полностью раздетая, нетерпеливо ожидающая. Я тоже соскучился. В отличие от своего предшественника, ППЖ я так и не обзавелся.

Это было все, что я мог дать им сейчас. Жене ласку, дочерям скупое отцовское одобрение. Когда стало смеркаться, я собрался уходить. У меня было дежурство в Генштабе и очередное совещание. Будущая война не ждала.

— Уезжаешь? — спросила Шура.

— Да. Работы много. — Я надел фуражку, поправил китель в прихожей.

Она подошла, поправила мне воротник, привычным жестом. Ее пальцы были теплыми и шершавыми от хозяйственных работ. Потом не выдержала, всхлипнула, бросилась на шею и принялась целовать, словно на фронт провожала.

— Береги себя, Георгий.

Я кивнул, не находя слов. Обнял каждую из дочерей быстро, по-солдатски, чувствуя под ладонями хрупкость их плеч. В эту минуту я ничем не отличался от любого из своих подчиненных, которых скоро начнут провожать на фронт.

— Слушайтесь маму. Учитесь.

Они кивали, как послушные девочки. На пороге обернулся. Они стояли втроем в свете лампы из гостиной. Не плакали. Не махали. Просто смотрели вслед, провожая. Моя самая важная, самая незащищенная тыловая база.

Я вышел, хлопнув дверью. Спустился по лестнице, где уже ждала машина с работающим мотором. Не оглядывался на окна, хотя знал, что домашние смотрят из них сейчас. Нельзя было оглядываться. Впереди была работа, карты, приказы и дата — 22 июня.

А позади оставалось все, ради чего эта работа имела смысл. И ради чего нужно было сделать все возможное и невозможное, чтобы дверь этой квартиры на улице Грановского никогда не вышибли сапогом и прикладом.

Вестовой, подъехавший на мотоцикле, протянул пакет. Я вскрыл его уже в салоне машины. Это было донесение от Грибника:

«Агент Ветерок сообщает, что немцы концентрируют танковые соединения в районе Дубно. Полагаю, что это дезинформация».

Я усмехнулся. Похоже, клюнули фрицы.