Жуков 4. На смертный бой

Глава 12

— Танки прорвались! — повторил Сироткин. — Прут прямо на нас!

На секунду в сарае воцарилась тишина, которую нарушал только этот нарастающий, металлический рокот. Я видел, как вытянулись лица связистов, а Рябышев инстинктивно потянулся к кобуре. Их можно было понять. Прорыв вражеских танков прямо к КП не шутка.

— Отставить панику! — рявкнул я. — Это не прорыв. Это отряд прикрытия или те, кто не угодил в котел. Отставшая группа… Рябышев!

— Я здесь, Георгий Константинович!

— Противотанковая артиллерия на КП?

— Взвод. Четыре сорокапятки в засаде.

— Отлично. Ваша охрана?

— Рота автоматчиков. И танковый взвод в резерве — три «Т-34», заправляются в овраге.

— Пусть заправляются. Приказываю вашим и моим автоматчикам занять круговую оборону. Артиллерии — не открывать огня, пока немецкие танки не подойдут на триста метров. Целиться в борта и по гусеницам. По моей команде… Сироткин!

— Свяжитесь с передовым дозором Карпезо, — сказал я начальнику связи. — Сообщите, что у нас гости. Пусть вышлет на выручку хотя бы взвод… Сироткин!

Мой адъютант выскочил вперед.

— Автомат! — приказал я.

В его глазах мелькнуло удивление, но привычка выполнять приказ была сильнее иных рефлексов. Он сунул мне свой ППШ. Прихватив еще и подсумок с запасными дисками, я выбрался из блиндажа.

Адъютант и командир корпуса бросились за мной. Перед нами, за редкими соснами, уже были видны силуэты. Три… нет, четыре танка. Не «трешки», а более тяжелые, с короткими стволами.

«Четверки». Они шли цепью, ведя пулеметный огонь по кустам. Пехоты не было видно, то ли отсекли раньше, то ли просто отстала. Это и была отставшая группа, пробивающая себе дорогу на запад любой ценой. И они наткнулись прямо на наш КП.

Наши автоматчики, засевшие в траншее, не стреляли. Ждали команды. Мы, с Сироткиным и Рябышевым присоединились к ним. Увидев, что командующий с ними, молодые красноармейцы заметно приободрились.

Первый танк, поводя стволом из стороны в сторону, как пес — носом, выбрался на поляну перед командным пунктом. От траншеи его отделяло всего-то метров четыреста, достаточно, чтобы накрыть нас выстрелом.

— Артиллерия, приготовиться! — скомандовал я, и командир взвода, присевший на корточки рядом со мною, передал команду по рации.

Триста пятьдесят… Триста… Командир немецкого танка, видать, заметил сарай, который рябышевцы использовали для разных хозяйственных надобностей, потому что башня развернулась. Из пулемета брызнула очередь, прошивая дощатые стены. Полетели щепки.

— Огонь! — крикнул я.

С той стороны поляны, где были замаскированы наши пушки, раздался залп. Два снаряда ударили в грунт перед танком, подняв земляные брызги. Третий ударил в ведущий каток. Танк дернулся, развернулся на месте и застыл, лязгнув перебитой гусеницей.

Из люка начали выскакивать фигурки в черных комбинезонах. Наши автоматчики открыли огонь, прижав экипаж к броне. Остальные три танка, командиры которых, похоже, поняли, что угодили в засаду, рванули вперед, не разворачиваясь.

Надо думать, они решил атакой проложить себе дорогу. Один танк направился прямо на позиции артиллеристов. Командир расчета сержант Щукин — я узнал его коренастую фигуру — махнул рукой. Выстрел.

Снаряд чиркнул по лобовой броне. Отрикошетил. «Четверка», лишь чуть замедлив ход, продолжала движение. Щукин, скорректировав прицел, снова выстрелил, на этот раз угодив под башню. Взрыв. «Pz.Kpfw. IV» встал и задымил.

— Огонь по пехоте! — скомандовал я.

И вовремя. Потому что вслед за танками появились немецкие пехотинцы. Моя охрана и охрана Рябышева открыла огонь. В это время расчеты наших «сорокопяток» попытались разобраться с двумя уцелевшими немецкими танками.

Я не был героем. Я был командующим, который понимал, что если КП будет уничтожен, управление корпусом рухнет в самый критический момент. А два немецких танка — это не армия. Это тактическая проблема. Ее можно решить.

С гранатой в руке, прижимаясь к земле, мой адъютант пополз навстречу третьему танку, который, отбиваясь от нашей артиллерии, заходил нам во фланг. Очереди из его пулеметов срезали ветки кустов, росших за траншеей.

Сироткин продолжал ползти, а я поливал из ППШ смотровые щели немецкого танка, чтобы его стрелок не мог прицелиться. Танк был уже в пятидесяти метрах от траншеи. Видны были сварные швы на его броне. Адъютант метнул гранату, но взрыв ее не остановил махину.

Вдруг справа, со стороны оврага, грянул выстрел, а за ним послышался рев мотора. Из-за поворота, срывая кусты, выскочила наша «тридцатьчетверка». Одинокий танк из резервного взвода, видать, успевший заправиться.

Наш танкист выстрелил сходу. Снаряд ударил немецкой «четверке» в борт, у самого моторного отделения. Раздался оглушительный взрыв — сдетонировал боекомплект. Башню сорвало и отшвырнуло, как щепку.

Оставшийся фашистский танк, командир которого, увидев гибель товарищей и заметив приближающуюся «тридцатьчетверку», приказал дать заднюю. По крайней мере, бой он принимать не стал. Замер. Приоткрылся верхний люк, высунулась рука с белой тряпкой.

Несколько наших автоматчиков кинулись вынимать фрицев. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая только треском пламени и стонами раненых. Я вернул ППШ Сироткину, поднялся во весь рост. Подошел Рябышев, его лицо было в копоти.

— С нашей стороны убитых нет, Георгий Константинович, — доложил он. — Раненым оказывается помощь. Связь восстановили. Карпезо уже перебросил батальон. Прочесывают окрестности нашего КП на предмет других сюрпризов.

Я кивнул, смотря на догоравшие немецкие машины. Ну что ж, вот и я лично принял боевое крещение в Великой Отечественной. Вернулся на КП. Прочел сводки. Первый котел был закупорен. И даже отчаянный укол разъяренного зверя изнутри него не мог его расколоть.

— Сироткин, — сказал я адъютанту, — организуй-ка нам чайку с «Гусиными лапками». Думаю, Дмитрий Иванович не откажется.

Берлин. Штаб-квартира СД на Принц-Альбрехт-штрассе. 30 июня 1941 года

Отто Скорцени смотрел на карту Восточного фронта, и его широкое, со шрамом лицо было мрачно. Синие стрелы, столь уверенно вонзавшиеся в глубину советской территории еще неделю назад, теперь напоминали растопыренные пальцы.

Некоторые из них застряли и были обхвачены красными полукружьями русских котлов. Особенно раздражало пятно в районе Луцк — Дубно. Там, согласно сводкам, попала в окружение 1-я танковая группа.

Первое крупное окружение немецких войск с начала войны. И не где-нибудь, а на южном фланге, там, где должен был царить триумф. Впрочем, несколько утешали сообщения с западного и северо-западного участков. Там вермахт добился больших успехов.

Впрочем, не это волновало гапутшарфюрера. Он думал о том «крючке», на котором, как он был уверен, плотно сидела крупнейшая рыба русских, а именно генерал армии Жуков. Верификация информации, переданной через фон Вирхова, была безупречной.

Жуков действительно был болен, у него обнаружились серьезные проблемы с сердцем, и он находился в глубоком тылу. И самое главное, что через тщательно замаскированный, прошедший все проверки канал, от него продолжали поступать сведения.

Не слишком важные, но проверяемые. Схема движения воинских эшелонов по железным дорогам под Киевом. Места дислокации некоторых тыловых частей, даже намеки на «разногласия в ставке» между сторонниками обороны и контрудара.

Все это стекалось в аналитический отдел VI управления РСХА и оттуда уже в Генштаб сухопутных войск. Скорцени получал благодарности. Его звезда восходила, и провалы Клейста на фронте не беспокоили любимчика фюрера.

«Жуков считает, что завербовал Вирхова, — думал гауптшарфюрер, медленно прохаживаясь по кабинету. — А на самом деле это он, разочарованный, больной, жаждущий реванша, работает на нас. Он хочет доказать свою ценность, чтобы в новом порядке занять место. И ради этого готов по капле выдавать секреты своей же армии».

Именно эта уверенность и толкала Скорцени на продолжение операции. Он видел себя не просто вербовщиком, а мозгом грандиозной кампании. Если Жуков настолько зол на свое руководство и так хочет сотрудничать, почему бы не подтолкнуть его к чему-то большему?

Не к передаче разовых сведений, а к действию, которое могло бы качнуть чашу весов на фронте? Через того же Вирхова, по тщательно зашифрованному каналу, в который свято верил, гауптшарфюрер начал передавать завербованному генералу разного рода советы и запросы.

Первое, что сделал Скорцени, это попытался нащупать «слабое звено» русских. А именно, хотел выяснить, на каком участке Юго-Западного фронта русское командование чувствует себя наименее уверенно, где оборона русских наиболее уязвима?

Расчет гауптшарфюрера был прост. Желая доказать свою осведомленность и ценность, Жуков укажет на реально проблемный участок русской обороны, куда немецкое командование немедля обрушит обезоруживающий удар.

Затем было передано, что германское командование «очень обеспокоено» слухами о мощном контрударе русских в районе Бердичева. Разумеется, генералы вермахта и слыхом не слыхивали о подготовке к такому контрудару.

Однако, если Жуков действительно влияет на решения, он мог бы попытаться убедить свое командование усилить группировку там, откуда угрозы нет, ослабив тем самым войска на реально важных направлениях.

Самым дерзким ходом Скорцени стал запрос мнения Жукова о том, имеются ли в советском руководстве влиятельные фигуры, которые, в случае серьезных неудач, могли бы склониться к сепаратным переговорам.

Целью гауптшарфюрера было не получение списка таких имен, это было бы слишком явной провокацией, а возможность посеять через Жукова семена раздора в руководстве СССР, намекнув на наличие «пораженцев» в высших эшелонах власти.

Скорцени был уверен, что не просто ведет радиоигру с русскими, а активно формирует реальность, используя амбиции сломленного советского генерала. И каждая удачная операция вермахта, основанная на «подсказках» Жукова, должна была укреплять эту уверенность.

«Узел-1». 1 июля 1941 года

Когда я вернулся в свой подземный КП, Грибник выложил передо мной свежую пачку расшифровок. «Запросы» от нашего берлинского «друга». Я пробежал глазами по строчкам, и невольно улыбнулся. Скорцени развил нешуточную активность.

Любимчик фюрера уже не просто подслушивает, что вещает для его ушей в «моем» кабинете, специально подготовленный сотрудник ООО, он направляет. Запрашивает «слабое звено», намекает на дезинформацию, копается в политических настроениях.

Значит, клюнул. Верит, что я — его сломленная, обиженная игрушка, готовая за место под новым солнцем сдавать свои же войска. Хорошо. Отлично, даже. Чем активнее он «использует» меня в своем воображении, тем больше немцы будут видеть то, что мне нужно.

— Отвечайте, — сказал я Грибнику. — «Слабое звено» расположено в районе севернее Бердичева. Там, дескать, «дислоцируются свежие, но необстрелянные дивизии, командный состав слаб, моральный дух невысок из-за слухов о поражениях». Пусть попробуют туда ткнуть. А про «пораженцев» в Москве сообщите так, что «Влиятельные фигуры, склонные к поиску диалога, существуют, но их имена — не для передачи через эфир. Поможете мне получить военные результаты, тогда и о политике поговорим».

Грибник, записывая, кивнул. Он все понял. Мы не просто скармливали противнику дезинформацию. Мы формировали у него нужную нам картину происходящего на фронте и в тылу, при которой наша оборона якобы шатается, командование разобщено, а один из лучших полководцев готов на предательство.

И очень хотелось надеяться на то, что эта картина заставит фрицев совершать катастрофические ошибки, подобные той, что уже привела их 1-ю танковую группу в Милятинский котел.

Про котел — это была не метафора. В лесах и полях под Милятином немцы отчаянно бились в оперативном окружении, пытаясь прорваться на запад, бросая в контратаки все, что могли собрать.

«Сжимаем кольцо, — докладывали мне Рябышев и Карпезо. — Давим изо всех сил, хотя фрицы лезут на рожон, как осатанелые».

Именно сейчас, когда Скорцени в Берлине потирал руки, уверенный в том, что контролирует «больного русского генерала», здесь, в этом бетонном подземелье, решалась судьба немецкого наступления на юге СССР.

Я взял трубку ВЧ, соединившись с начальником артиллерии фронта.

— Приказываю, всем батареям, включая, реактивные минометы, приданным 8-го и 15-му механизированным корпусам, с четырнадцати ноль ноль начать методичный обстрел для ликвидации окруженной группировки противника. Сокращать периметр. Бить по узлам сопротивления, выявленным разведкой. К утру второго июля сжать котел до размеров, исключающих активное использование моторизованных соединений врага.

Положив трубку, я обернулся к Ватутину, который работал с картами на соседнем столе.

— Николай Федорович, как у нас обстоят дела с резервами? Немец обязательно попытается деблокировать извне.

— 31-й стрелковый корпус выдвигается на рубеж прикрытия. 9-й механизированный находится в готовности для контрудара по деблокирующей группировке. Если, конечно, немцы не поверят вашей дезинформации по «слабому звену» под Бердичевым и не бросят все туда.

— Хочет надеяться, что поверят, — сказал я. — Они же получили информацию от своего «главного агента». От меня.

Я подошел к стене, где висела большая карта всего Юго-Западного направления. Синие стрелы все еще смотрели вглубь нашей территории, но одна из них теперь была перерезана красным кольцом.

Рассеченная на три части 1-я танковая группа вермахта, под командованием генерала-полковника Эвальда фон Клейста, вынуждена была сражаться в окружении, что влияло на обстановку в целом, а главное — показывало нашим, что фрицев бить можно.

Так что пусть Скорцени продолжает свою «бурную деятельность». Пусть строчит шифровки, строит планы, докладывает о невероятных успехах. Дважды в эту игру вряд ли удастся сыграть, но и одного раза хватит.

Лесной массив западнее села Милятин-Бурины. 2 июля 1941 года

Оберст Ганс фон Адельсгейм стоял, прислонившись к броне подбитой «четверки», и курил. Сигарета «Juno» была третьей за час, но горький дым не мог перебить запах — стойкую, въедливую смесь гари, пороха, человеческих испражнений и чего-то гнилостного.

Этот, с позволения сказать, аромат исходил от брошенных в кустах тел. Это и был запах котла. Kesselschlacht. Бой в окружении. Только в учебниках тактика окружения выглядела красивой схемой со стрелами. На деле это была вонючая, тесная яма.

Еще вчера он, командир 111-го танкового полка 11-й танковой дивизии, уверенно вел свои машины в прорыв. Русские казались ему жалкими, плохо организованными. А потом все перевернулось. С флангов, откуда их уже вышибли, ударили свежие советские танки.

Не те устаревшие коробки, которые горели в первые дни, а новые, с обтекаемыми башнями и пушками, пробивавшими броню панцеров с приличной дистанции. И эти русские танки не просто контратаковали, они перерезали дороги, связь, пути подвоза.

Теперь фон Адельсгейм был командиром не полка, а «боевой группы» из трех подбитых танков, двух зенитных «ахт-ахтов», снятых с шасси и вкопанных в землю, и горстки пехотинцев из разных рот. Бледные, с осунувшимися лицами, они явно не понимали, что происходит.

— Герр оберст, — обратился к фон Адельсгейму лейтенант Кёлер, его адъютант. Лицо этого сопляка было землистым, в уголках губ засохла пена. — Связи со штабом дивизии нет. Рация молчит. Капитан Берг доложил, что горючее кончилось. «Ахт-ахты» стреляют последними снарядами. Ваши приказания, герр оберст?

— Приказания? — переспросил тот и с силой швырнул окурок в грязную лужу. — Приказываю ждать… Ждать деблокирующей группы. Или приказа идти на прорыв.

— На прорыв… — начал было Кёлер, взглянув на часы.

— Молчать, лейтенант.

Прорыв. Это слово витало в воздухе. Все о нем думали. Вот только организовать его сейчас было невозможно. Танки стояли без горючего. Пехота измотана. А русские методично, час за часом, сжимали кольцо.

Их артиллерия работала как часы. Сначала разведка боем, потом огневой налет, потом атака пехоты. Не яростная, несуразная, как в первые дни, а холодная, расчетливая. Они не лезли на пулеметы — они обходили, отрезали, изолировали один очаг сопротивления от другого.

Справа, метрах в трехстах, раздалась частая, сухая трескотня — русские пулеметы «Максим». Потом взрывы гранат. Еще один опорный пункт перестал отвечать по радио. Еще одна группа солдат перешла в разряд «пропавших без вести».

Из-за деревьев выползли двое. Санитары. Тащили на плащ-палатке раненого. Нога была перевязана грязными бинтами, но кровь сочилась сквозь них, оставляя темный след на земле. Так он не долго протянет.

Один из санитаров, старый унтер-офицер, поймав взгляд оберста, только молча мотнул головой. Фон Адельсгейм понял. Медикаментов нет. Обезболивающего тоже. Раненый, молодой солдат из Кельна, стонал сквозь стиснутые зубы:

— Mutter… Mutter…

Оберст отвернулся. Смотреть на это было невыносимо. Танкисты тоже не радовали. Они сидели на корточках у своих лишенных подвижности машин. Кто чистил затворы пистолетов, кто просто уставился в землю. Куда только подевалась их бравада?

Этих парней учили побеждать, что они делали в Европе. И никто не учил, как сражаться в окружении, без связи, без снабжения, под методичным огнем противника, который, согласно всем сводкам Верховного командования, должен был быть разгромлен еще неделю назад.

Внезапно с юга донесся новый звук. Не гул артиллерии, а нечто иное — нарастающий, тоскливый вой, словно рев тысячи разъяренных ос. Все, кто очутился на Восточном фронте в последние дни, узнали его мгновенно. Это пели «Сталинские органы».

Звук нарастал, заполняя собой все пространство, вытесняя даже мысли. Потом раздался оглушительный рев, когда десятки реактивных снарядов ударили где-то в центре сужающегося круга. Земля содрогнулась.

Даже здесь, на окраине пораженного участка, фон Адельсгейма отбросило к броне танка взрывной волной. Посыпалась листва, закачались деревья. На секунду воцарилась оглушительная тишина, а потом оттуда, куда пришелся удар, донесся дикий крик ужаса и боли.

Лейтенант Кёлер стоял, широко раскрыв глаза, прижимая ладони к ушам.

— Gott im Himmel… — прошептал он.

Оберст ничего не сказал. Он только сгреб с земли свою фуражку, стряхнул с нее грязь и нацепил. Выпрямился. Дисциплина — это все, что у них осталось. Фон Адельсгейм подошел к экипажу своей «четверки».

— Проверить оружие. Подготовиться к отражению атаки. Они сейчас пойдут. После такого… налета русские всегда приходят.